«Царица, которой не было. До монастыря два года»

— С радостью.

— Не сомневаюсь, — сказала Василиса.

Пётр прищурился.

— Не нравится?

— Вы обещали проверить меня. Было бы странно после первого ответа сразу поверить. Но Александр Данилович будет мешать.

— Тем лучше. Настоящему делу всегда кто-нибудь мешает.

Меншиков, похоже, воспринял эту роль почти как развлечение.

— Постараюсь быть полезной помехой.

— Вот этого и боюсь.

Следующим оказался оружейный сарай. Между ним и конюшнями Аксинья всё-таки усадила Василису на четверть часа в тёплой избе и заставила выпить горячего отвара.

— Я ещё могу идти, — возразила Василиса.

— Потому и посадила сейчас, а не понесла потом.

Спорить с такой логикой было трудно. Роман устроился у печи и пытался отогреть чернила, не вынимая их из-под кафтана.

— Не сварятся? — спросила Василиса.

— Надеюсь, государыня.

— А если сварятся?

— Буду писать углём.

— На договорах?

Подьячий побледнел уже от одной мысли.

— Тогда меня повесят раньше, чем чернила остынут.

Аксинья подала ему кружку.

— Пей. Живой подьячий полезнее грамотного покойника.

Кружку Роман принял с такой благодарностью, будто Аксинья только что отменила его казнь.

— Это забота?

— Расходы берегу.

Через четверть часа Василиса снова поднялась. Ноги всё ещё были слабее упрямства, но голова прояснилась. Они осмотрели конюшни и площадку для стрельбы. Пётр словно нарочно водил её по самым шумным, холодным и грязным местам, ожидая, когда царица потребует вернуть сани. Василиса не требовала — отчасти из упрямства, отчасти потому, что ей действительно было интересно. Здесь порядок и хаос существовали одновременно: солдаты двигались по команде с пугающей точностью, а рядом под снегом лежали сломанные полозья; оружие в сарае висело аккуратно, инструменты были свалены в одну кучу; одни люди работали до изнеможения, другие старательно изображали занятость.

Менялись века, одежда и способы наказания. Способность провести рабочий день, не сделав ничего полезного, оставалась бессмертной. У конюшен Пётр остановился.

— Ну что, государыня? Не наскучило?

— Пока нет.

— Прежняя Дуня уже трижды спросила бы, когда домой.

— Прежней Дуне здесь не нравилось.

— А тебе?

Вопрос прозвучал неожиданно. Василиса огляделась: морозный воздух, дым, солдаты, лошади, крики, молодые мужчины, спорящие над чертежом. Сам Пётр, испачканный сажей и явно чувствующий себя здесь свободнее, чем в царских палатах.

— Здесь много жизни.

— В Кремле мёртвые живут?

— В Кремле все заняты тем, чтобы правильно стоять.

Пётр рассмеялся.

— А здесь?

— Здесь неправильно бегают.

— Бегают всё-таки.

— Именно.

Он смотрел на неё не как на жену, а скорее как на человека, которого впервые увидел после долгого знакомства.

— Димитрий приходил? — спросил он внезапно.

Василиса насторожилась.

— Приходил.

— Долго сидел.

— Вы уже знаете?

— Я много чего знаю.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Хочу услышать, как ответишь.

— Исповедь не пересказывают.

— Мне можно.

— Почему?

— Я царь.

— А он духовник.

Пётр прищурился.

— Против меня тебя настраивал?

— Нет.

— Против немцев?

— Тоже нет.

Два простых подозрения отпали, но любопытство Петра от этого только усилилось.

— Тогда чего столько времени говорил?

— В основном слушал.

— Тебя?

— Меня.

Он задержался перед ней на полшага дольше обычного.

— И что услышал?

Василиса посмотрела прямо. — Спросите у него.

Пётр поморщился.

— Он поучать начнёт.

— Перебьёте.

— Снова начнёт.

— Значит, нашёлся человек, которого вы не можете перекричать.

— Могу.

— Но приходится долго.

Он фыркнул и пошёл дальше. Василиса догнала его.

— Вы велели Меншикову следить за мной потому, что я говорила с духовником?

— Не только.

— Из-за Романа?

— Подьячий твой мне не страшен.

Роман, шедший позади, сделал вид, что ничего не слышал.

— Тогда из-за кого?

Пётр остановился. — Вот пусть Алексашка и узнает.

Он не скрывал подозрения, наоборот, выставлял его перед ней как наточенный инструмент. Ей разрешили войти, но дверь за спиной не закрыли, а возле выхода поставили человека Петра. Склад обнаружился почти случайно. Они шли к постройке возле воды, когда двое работников вынесли из длинного сарая тяжёлый мешок. Один поскользнулся, мешок ударился о землю, и из разошедшегося шва на снег посыпалась серая комковатая мука. Василиса остановилась.

— Подождите.

Пётр прошёл ещё несколько шагов и обернулся. Она наклонилась к рассыпанной муке — пахло сыростью.

— Давно лежит?

Работник побледнел.

— Не ведаю, матушка-государыня.

— Откуда несёте?

Он указал на склад. Внутри было темно и холодно. Мешки стояли прямо на полу, у стены расползалось мокрое пятно, с потолочной балки падали редкие капли. Василиса коснулась нижнего мешка — ткань была влажной.

— Здесь всё отсырело.

Кладовщик немедленно поклонился.

— Никак нет, государыня.

Она молча показала мокрую ладонь.

— От мороза сырость, — нашёлся мужчина.

— Мука от мороза мокрой не становится.

Пётр выхватил нож и вспорол ближайший мешок. Из разреза посыпалась слежавшаяся серая масса; запах плесени стал сильнее. Лицо царя мгновенно стало неподвижным.

— Сколько?

Кладовщик упал на колени.

— Не вели казнить, государь! Крыша потекла. Починить просил.

Пётр поднял руку, и кладовщик заранее втянул голову в плечи, ожидая удара. — Пётр Алексеевич, — позвала Василиса.

Он резко повернулся.

— Что?

— Сначала муку спасти.

— Его пожалела?

— Муку.

На мгновение между ними повисла пауза, потом Пётр спросил: — Что делать?

Это был первый раз, когда он спросил до собственного приказа. Не из доверия — просто она заметила проблему раньше.

— Перебрать мешки. Что можно, перенести и просушить, испорченное отделить. Крышу закрыть хотя бы временно и проверить соседние склады.

— А с ним?

— Пусть сам разбирает каждый мешок. Потом решите, как наказывать.

Пётр вскинул брови.

— Потом?

— Если начать с плети, остальные будут смотреть на наказание. Пока мы спорим, мука продолжит мокнуть.

Меншиков привёл Никифора Гаврилова, отвечавшего за хозяйственные работы. Быстро выяснилось, что кладовщик дважды просил починить крышу, Никифор посылал плотников, те требовали доски, а просьба застряла между работником, писцом и чужим распоряжением. Никто не приказывал губить муку — каждый лишь отложил собственную часть дела.

— Высечь обоих, — решил Пётр. — Плотников тоже привести.

Кладовщик застонал. Василиса не стала просить милости. После одного разговора Пётр не перестанет считать плеть естественным продолжением ошибки; если начать перевоспитывать царя прямо здесь, все увидят лишь женскую жалость.

— Сначала заставьте их сохранить то, что осталось, — сказала она. — Пусть своими руками увидят каждый испорченный мешок.

Пётр посмотрел на мужчин. — Слышали? До темноты крышу закрыть, муку перебрать. После получите своё.

Это не было милосердием. Наказание всего лишь отложили до окончания работы.

— Роман, — позвала Василиса.

Подьячий подошёл, уже готовя перо. — Запиши коротко: кто увидел протечку, кому сказал и что тот сделал.

— Для чего? — спросил Никифор.

— Чтобы в следующий раз не собирать всю историю возле сгнившей муки.

— Крик быстрее.

— Быстрее собирает людей. Но не сохраняет ответ.

Лефорт стоял у входа и до этого не вмешивался.

— Государь, человек, который боится принести дурную весть, обычно ждёт, пока она станет ещё хуже.

Пётр повернулся к нему. — Теперь вдвоём станете меня учить?

— Нет, — ответила Василиса. — Франц Яковлевич объясняет, почему о мокрой муке вы узнали только сейчас. А я предлагаю один раз записать, как такая весть должна доходить до человека, который может решить дело.

Пётр посмотрел на раскрытый лист Романа.

— Сделай образец.

— Чего?

— Такой записи. Короткой. Чтобы прочитать можно было раньше, чем мука сгниёт.

— Мне нужен человек, который знает ваши порядки.

— Возьмёшь Никифора. И человека от Франца.

Вот и предел: ей дали работу, но людей определил Пётр, доступ шёл через Лефорта, рядом оставался Меншиков. Василиса слишком быстро выпрямилась, и склад качнулся. Она схватилась за полку, пальцы скользнули по сырому дереву. Пётр успел подхватить её. Одна рука сомкнулась вокруг талии, другая легла на предплечье. От него пахло морозом, дымом, кожей и потом — не неприятно, просто слишком живо. Перед ней был не портрет и не историческая фигура, а молодой мужчина, которого это тело знало как мужа. Дыхание сбилось. По коже прошла дрожь; внутри поднялось странное сочетание узнавания, страха и тепла. Чужая память — или её собственная реакция, она не знала.

Пётр тоже на мгновение замер. Его лицо оказалось совсем близко, у правого виска едва заметно дрогнула мышца. Потом он поставил Василису на ноги. — Говорил, не развались.

— Я старалась.

— Плохо.

— Зато муку нашли.

— Я и без тебя нашёл бы.

— Когда?

Он прищурился.

— Дерзишь.

— После горячки бывает.

Пётр всё ещё держал её за локоть. Василиса опустила взгляд на его пальцы. Он заметил и сразу отпустил. Отец Димитрий предупреждал, что привычки тела не дают ей права считать прежнюю жизнь своей. Но тело уже вело отдельные переговоры.

— Домой поедешь, — сказал Пётр.

— Мы не закончили.

— Ты сейчас в муку упадёшь.

— Тогда посадите меня.

— Я тебе не слуга.

— Вы государь. Можете приказать принести лавку.

Кладовщик бросился за ней раньше, чем Пётр успел ответить. Царь расхохотался.

— Садись.

Василиса опустилась на принесённую лавку. Ноги дрожали — не только от слабости. Пётр вышел из склада следом за Лефортом. У дверей его ждал Меншиков.

— Алексашка, — сказал Пётр достаточно громко, чтобы Василиса услышала. — К вечеру узнаешь, кто к ней ходил после хвори. Не только дворцовых баб. Духовник, родня, приказные. И с кого Роман бумаги берёт.

Меншиков на ходу отметил её присутствие, но ничего не сказал.

— Всё узнать?

— Что сумеешь. Только не вспугни.

— Я редко пугаю людей, государь.

— Потому и посылаю.

Когда они ушли, перо Романа так и осталось висеть над листом.

— Писать это? — тихо спросил он.

— Нет.

— А отсутствие записи отметить?

Василиса едва не рассмеялась.

— Тоже нет.

— Хорошо.

Подьячий явно обрадовался, что впервые за день чего-то записывать не пришлось. К вечеру Василисе отвели небольшую комнату в деревянном дворце Преображенского: низкий потолок, широкая кровать, иконы и два окна. По сравнению с кремлёвскими палатами помещение выглядело почти бедным, и это ей понравилось. Здесь было меньше мебели, людей и пространства для церемоний. У двери поставили двух служителей царицы и двух государевых караульных. Аксинья лично осмотрела соседние помещения, проверила засовы, выяснила, кто имеет право входить ночью, и только после этого позволила женщинам снимать с Василисы тяжёлую одежду. Всё это время она молчала.

— Говори уже, — не выдержала Василиса.

— Что?

— Ты весь вечер молчишь.

Аксинья медленно складывала меховой платок.

— Государь вас держал.

— Я падала.

— Прежде не держал.

— Прежде я, вероятно, не падала на мокрые мешки.

— Не в мешках дело.

Василиса сняла шапку, волосы рассыпались по плечам.

— А в чём?

Аксинья наконец подняла глаза. — Отпустил не сразу.

— Боялся, что снова упаду.

— Может.

— Ты думаешь иначе?

— Думаю, прежнюю вас он давно так внимательно не разглядывал.

Василиса отвернулась к окну. За стеклом темнело, во дворе горели костры, слышались команды и стук молотов. Преображенское не засыпало вместе с солнцем. Пётр тоже будто не умел останавливаться: весь день проверял мастерские, склады, оружие, людей, кричал, смеялся, спорил, сам хватался за инструменты и мгновенно замечал то, что считал важным. Словно пытался прожить несколько жизней одновременно и требовал того же от окружающих.

— Он любил Евдокию? — спросила Василиса.

Аксинья не ответила сразу.

— Когда-то ждал её писем.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

— А она его любила?

— Любила.

Тело отозвалось лёгкой болью, не в груди — глубже, будто слово коснулось места, принадлежавшего другой женщине.

— Сильнее, чем следовало?

— Сильнее, чем ей было полезно.

В дверь постучали. Молодой солдат передал записку от государя. Василиса развернула лист: «Завтра поутру росписи мастеров смотреть будешь с Францем и Алексашкой. Роман пусть пишет. До конца дела в Преображенском останешься. Отговорок не приму. Пётр». Ни обращения, ни прежнего «Петрушка». Первым она вспомнила Алексея. Он спросит вечером, вернулась ли матушка. Но на этот раз Василиса не обещала невозможного — только прислать весть.

— Бумагу, — сказала она.

— Ныне? — спросила Аксинья.

— Сейчас.

Письмо четырёхлетнему ребёнку оказалось труднее росписи мастеров. Василиса написала коротко: «Алёша, батюшка велел мне остаться в Преображенском. Сегодня вернуться не смогу. Я помню о тебе и утром снова пришлю весть. Слушай учителя и покажи Мавре, как выучил фиту. Матушка». Она перечитала строки.

— Он поймёт?

— Поймёт, что вы не приехали. Остальное Мавра объяснит.

— Пусть гонец дождётся, пока она прочтёт. И передаст мне, как Алексей принял.

— Нынче уже поздно.

— Он ждёт сейчас.

Аксинья кивнула и вышла распоряжаться. Оставшись одна, Василиса снова взяла записку Петра. Он не отправил её обратно в Кремль, не признал соратницей и не поверил ни одному слову без проверки. Дал маленькое поручение, приставил своих людей и велел выяснить, кто мог научить жену думать иначе. Но работа была настоящей. И завтра ей позволят увидеть бумаги, которые ещё утром для неё не существовали. Радость от этого никуда не исчезла. Просто рядом с ней уже стояла вина. Аксинья вернулась не скоро. Сняла платок, отряхнула снег и подошла к столу.

— Гонец вернулся.

Василиса сразу поднялась. — Что Алексей?

— Мавра прочла письмо. Царевич спросил, отчего батюшка не отпустил.

— И что она сказала?

— Что государево дело не закончилось.

Василиса сжала пальцы на краю стола. — Он плакал?

— Сначала нет.

— А потом?

— Когда велел поставить вашу чашку к ужину.

Василиса закрыла глаза.

— Что ещё?

— Фиту показал. Неверно. Мавра дважды поправила, а царевич сказал, что завтра покажет вам сам.

— Значит, ждёт завтра.

— Да.

— А я не знаю, вернусь ли.

Аксинья подошла к печи и поправила заслонку. — Теперь знаете, почему обещания детям дают осторожнее, чем государям.

— Я обещала прислать весть. И прислала.

— Но он всё равно ждал вас.

— Да, я поняла. Это должно меня утешить?

— Нет. Только напомнить: ребёнок слышит не одни слова. Он слышит ещё и то, чего хочет.

За окном снова загремел барабан. Василису не приняли в мир Петра. Ей лишь приоткрыли дверь, поставили рядом наблюдателя и решили посмотреть, как быстро она оступится. Но дверь всё-таки была открыта. А в Кремле остался мальчик, которому её письмо не заменило возвращения.