Разрешаю ненавидеть

Получалось, Новый год мы будем встречать вдвоём с Мирой. Без отца, без мачехи. Для меня это было… оооочень хорошо. Просто идеальнее некуда. Для Миры — не знаю... Надеялась, что она слишком маленькая, чтобы понимать или запомнить всю эту ситуацию. Ту, где отец не спешит возвращаться из рейса, хотя Новый год — семейный праздник. А матери повеселиться с хахалем интереснее, чем с маленькой дочкой.

Демьян уехал отдыхать с отцом на каникулы, его мама тоже отмечала вне дома. Так что мы с сестрой закупились всякой вредной едой — чипсами, лимонадами, шоколадками — и полдня провалялись на диване в гостиной, смотря мультики и обе части фильма про приключения Кевина Маккалистера. «Один дома» — это же тоже про нас!

Ближе к вечеру Мира, заряженная сахаром и перенасыщением мультиками, решила, что надо нарядиться к празднику. Сама облачилась в розовое пышное платье с утренника, которое делало её похожей на большое розовое пирожное. Еще и заставила меня нарисовать ей на лице бабочек аквагримом. Но и этого сестре показалось недостаточно.

— Тебе тоже надо! — заявила она, уперев руки в бока. — Мы же сёстры! Мы должны быть одинаковые!

Платья у меня, конечно же, в шкафу не водились. Да и желания наряжаться в голове — тоже. Был вот розовый домашний костюм: широкие штаны на завязках и короткая обтягивающая футболка. Его и надела в угоду Мире, чтобы она грешным делом не закатила скандал. Но всё ещё мой образ малышку не устраивал.

— Нарисуй! — она ткнула пальцем мне в лицо. — Бабочек!

Пришлось и себе рисовать. Но я сделала это в уголках глаз, как продолжение стрелок. Получилось, вроде, даже прикольно. Я покрутилась перед зеркалом в прихожей.

— Ты похожа на куклу, — констатировала Мира с явным одобрением.

У куклы, конечно, на бедрах и спине периодически красовались фиолетовые и желтоватые разводы синяков, и она уже была сломанной. Но слышать от малышки комплимент было все равно приятно.

Конечно же, Мира храбрилась-храбрилась, но к одиннадцати вечера сдалась. Уснула у меня в комнате, уткнувшись носом в подушку, прямо в платье. Я пыталась её разбудить за десять минут до Нового года — трясла, шептала про салют, про то, что «куранты сейчас пробьют». Однако сон оказался важнее какой-то там речи президента и мнимого волшебства. Сестра только заворчала и закопалась глубже в одеяло.

Всё, приехали.

Утром будет мне выговор, что я её не разбудила. Но а я что? Я пыталась. Даже специально на камеру сняла, как она спит и мило посапывает, — для доказательств. Потому что с Мирой иначе нельзя. Мелкая командирша растет.

Ну что ж. Речь президента — прослушана. Куранты двенадцать раз пробили. Гимн… ну, в целом, мысленно я ему подпевала. Всё, можно официально идти спать. Но сначала смыть эти розовые стрелки с бабочками, которые мне уже начали казаться дурацкими.

Только я собралась в ванную, как в дверь позвонили. Блин. Это наша соседка, Вера Петровна, к которой приехали дети с внуками. Она ещё днём сказала, что если мы не уснем, позовёт нас фейерверки во дворе запускать. Кажется, мы в пролёте — Мира дрыхнет. Но, возможно, волшебное слово «фейерверк» сможет заставить эту соню разлепить глазки. Надо бы попробовать...

Открываю дверь без задней мысли. И чуть не оседаю на пол.

Потому что за порогом стоит последний человек на свете, которого я бы ждала или хотела увидеть в новогоднюю ночь. И в любую другую тоже. Да и в день! Да и всегда, короче!

Акимов...

Чуть пошатывающийся, с бутылкой шампанского в руке. Куртка расстёгнута нараспашку, шарф свисает так , что он по нему периодически топчется. Он встречается со мной взглядом, потом медленно проходится им по мне — по лицу с идиотскими бабочками, розовой футболке, штанам — и выдыхает:

— Ва-а-ау… Ты как… Барби...

Он явно, мягко говоря, нетрезв. Очень.

Мой мозг выдает единственную адекватную в этой ситуации команду. Я захлопываю дверь. Прямо у него перед носом.

Черт. Черт. Да что это такое? Какого лешего он тут делает? И время еще какое удачное выгадал — я дома одна с маленькой сестрой. Идеальный момент для очередного «сюрприза».

Он начинает методично, настойчиво нажимать на кнопку звонка и стучать в дверь. Господи, какой же придурок

— Барби-и-и, — доносится его голос сквозь дверь. — Открой, пожалуйста. Я на пять минут. Просто выйди ко мне. Кля-а-анусь, я ничего не сделаю. Я… я же уже… я вообще… себя хорошо веду. И день такой…

Я прилипаю лбом к поверхности двери. Боюсь, что выйдет Вера Петровна или кто-то из её семьи. Она то глуховата, а вот её родня — вряд ли. Как это будет выглядеть: ко мне в новогоднюю ночь ломится пьяный парень? А вдруг он начнёт орать что-нибудь? Или вытворять... Потом соседка передаст Тамаре, что ко мне по ночам мальчики приходят. Мне тогда точно не жить.

Быстро открываю дверь. Акимов, успевший облокотиться на неё спиной, почти вваливается внутрь. Я его не держу. Пусть падает.

— Какого чёрта тебе надо? — шиплю я, стараясь говорить тише.

Он смотрит по сторонам, оправляясь.— А где… родители?

— Я с сестрой. Она спит.

— То есть… — он активно мотает бутылкой шампанского, — …это я удачно зашёл?

Акимов, видимо, замечает, как тень страха проскальзывает по моему лицу, потому что резко выставляет вперёд свободную ладонь, отчего шампанское в другой опасно качается.

— Не бойся, пожалуйста. Я тебя не трону. Вообще. Никак. Клянусь.

Он удивительно чётко соединяет буквы в слова для нетрезвого. Разве что медленнее обычного. Зато с координацией — беда.

— Уходи быстро. Пожалуйста. Сейчас же. Не дай бог, проснётся Мира. Или соседка тебя увидит.

— А как она меня теперь увидит, — он хмурится, явно пытаясь выстроить логическую цепочку, — …когда я там… а она здесь. Тьфу. То есть как это… Блин, ну короче, ты поняла.

— Чего тебе надо, Акимов? — повторяю я, уже сквозь зубы.

Он деланно надувает губы, надевая на себя маску обиженного ребёнка.

— Когда-то я просил называть меня Сашей…

Пьянь подзаборная.

Да, он меня в этом году не трогает. Но это может быть частью плана. Долгой, изощрённой мести. А вдруг опять «сюрприз» его вонючий? А вдруг он хочет ... не знаю я, в общем, что он хочет, но от этого придурка всего можно ожидать.

Парень сползает по стене и плюхается на пол в прихожей, при этом начиная снимать ботинки.

— Что ты делаешь?! — я почти визжу. — Ты что, не слышишь? Вали отсюда, сейчас же!

— И ты опять сама орёшь так, — замечает он спокойно, — что либо твоя сестра проснётся, либо соседка прибежит.

Блин. Он прав. Чёрт.

Он прикрывает глаза, откинув голову на стену.

— А у меня сегодня день рождения, — говорит он куда-то в пространство.

Я в искреннем недоумении от всего того, что происходит, тупо смотрю на Акимова.

— Что?

Он открывает один глаз.

— Что, у тебя такого не бывает? Родился я первого января. Меня можно поздравить.

Активно закатываю глаза. А из его рта в ответ вылетает хрипловатый смешок.

— И чего ты припёрся в свой день рождения ко мне?

— Ну… мне восемнадцать сегодня. Большой мальчик. Я, может, решил начать жить иначе. И помириться с теми, кого обидел.

«Обидел». Слово такое крохотное и ничего не значащее выбрал. Обидел — это когда не позвал на день рождения или обозвал дурой в сердцах. А не когда два года твоей жизни методично периодически подставлял и издевался.

Урод. Как есть урод.

Я в ответ просто молчу, сложив руки на груди. Он усмехается как-то грустно.

— Короче, по твоему взгляду вижу, что мириться мы не будем.

Потом продолжает, глядя куда-то поверх моей головы:

— А если я скажу… что мне нагадали в новогоднюю ночь прийти к девчонке во всём розовом и с… эээ… это что, бабочки? Ну, с бабочками на глазах? И искупить грехи...

Шутник нашелся. Боже, за что мне это? Чего он приперся? У него же друзья есть. Хотя с Моном и Ромычем он после своего возвращения особо не контачит. Ну ладно, зато точно имеется куча девок. Вика как-то говорила, что у Акимова принцип — с девчонками из своей школы не связываться. Но с другими — ещё как… Викуля даже хотела ради него перевестись, считая, что в этом вся причина того, что они с ее ненаглядным все еще не вместе. Ха-ха, блин, ну конечно. Родители ей не разрешили, естественно. Можно сказать, разрушили счастье влюбленной Каргиной и ни о чем не подозревающего Акимова.

— Наряди одну из своих фанаток и будет тебе счастье. Уверена, там ты тоже нагрешил, — огрызаюсь я.

— У-у-у, — он качает головой, — ты, конечно, изменилась, Ярослава. Дерзишь на пятёрку.

— Вставай сейчас же и уматывай! Что непонятного?

— Слушай, правда, я уйду. Понял, не дурак. Просто, блин, кажется, уже не встану. Пока что… Переборщил. — Он смотрит на бутылку. — …вот с этим.

— Ты издеваешься надо мной?

— Нет, я серьезно.

В этот момент снова раздаётся звонок в дверь. Мои глаза становятся круглыми, как в мультиках. Вот теперь это точно Вера Петровна.

Акимов смотрит на меня, и в его взгляде на секунду проскальзывает что-то вроде опасения. Или осознания. Или того и другого.

Я почти нечеловеческими усилиями хватаю его за куртку, поднимаю и начинаю тащить за собой. Он тяжёлый, как мешок с картошкой, но кое-как поддаётся. Пыхтит и пытается не грохнуться. Заталкиваю его в комнату Миры — она ведь спит в моей — и шиплю ему в лицо:

— Только попробуй вякнуть. Или выползти отсюда. Понял?

Акимов с до смешного серьёзным выражением лица делает вид, что закрывает рот на замок и выкидывает ключ.

Захлопываю дверь в комнату и бегу открывать.

— Ой, Ярочка, с наступившим тебя! — говорит соседка, розовощекая, во всем блестящем, как диско-шар на минималках. — Ты так долго открывала, я уж думала, спишь!

— И вас с Новым годом, Вера Петровна! — выдавливаю из себя улыбку. — Я просто в ванной была, хотела вот это смыть и спать ложиться.

— Ой, а я вас с Мирой пришла позвать с нами фейерверки во дворе запускать и вокруг ёлочки повеселиться! А то чего вы тут вдвоём...

— Спасибо, правда, но Мирочка спит. Не дотерпела до Нового года.

— Ой, ну давай её разбудим, ничего страшного!

Я смеюсь. Точнее, сильно пытаюсь изобразить беззаботный смех, а это чертовски сложно, когда в двух шагах в комнате торчит пьяный Акимов, который в любую секунду может что-нибудь выкинуть. Например, себя. Из комнаты. Настолько живо все это представляю, что приходится даже обернуться на всякий пожарный.

— Да я её пыталась разбудить за десять минут до Нового года, она ни в какую. Уж если уснула — будет дрыхнуть до утра.

— Ой, ну ладно. Ты, Ярушка, тогда хоть с балкона салют посмотри, красивый будет!

— Хорошо-хорошо, спасибо, что позвали!

— Ой, пойду я…

Закрываю дверь. Мысленно проклинаю её коронное «ой», начинающее каждую фразу. Обычно оно меня не бесило. Сейчас, кажется, начало.

Захожу в комнату к Мире. Акимов уже расположился на полу, облокотившись на шкаф. Ноги, видимо, не держат. Снял куртку и аккуратно повесил её на детский стульчик. Деловой какой. Обосновался.

Придурок смотрит на меня и подмигивает.

— Интересная позиция по жизни — начинать любую фразу со слова «ой».

Хах. Стараюсь не улыбаться. Только не ему! Я бы сказала, что у дураков мысли сходятся. Но из дураков тут только он один.

Акимов обводит комнату взглядом. Плюшевые игрушки, постеры с пони, кукольный домик.

— Тут всё… такое м-м-м розовое. Не думал, что тебе это нравится. В чертовом омуте Барби водятся, так получается?

— Это комната моей сестры, придурок.

— А свою покажешь?

Хочется ляпнуть что-то типа «а больше тебе ничего не показать?». Но я вовремя прикусываю язык. Поэтому просто молчу и тупо прожигаю его взглядом. Он отводит глаза.

— Понял, не покажешь… Чем займёмся?

— Теперь будем ждать, пока Вера Петровна с семьёй выйдут во двор, чтобы ты мог незамеченным выйти из квартиры.

— М-м-м.

Замечаю, что Акимов своими телесами раздавил валяющуюся на ковре маленькую кроватку для кукольного домика Миры. Мы же её только вчера склеили! И, кажется, теперь слышу, как стульчик кукольный тоже уже хрустнул.

— Акимов, чёрт бы тебя побрал, ты своей задницей ломаешь Мирины игрушки! Встань и пересядь в кресло что-ли!

Он пытается встать. Даже искренне старается. Правда, у него это очень плохо получается. Я не выдерживаю и тащу его за худи вверх так, что швы трещат. Он поднимается, но не может устоять на ногах и заваливается на меня. А я не могу удержать его вес. Лось чёртов! Мы вместе валимся на пол. К счастью, там мягкий детский коврик. Но больно всё равно будет.

Не будет.

Акимов успевает упереться одной рукой в пол, а другой — подхватить меня за талию и смягчить падение. Это при том, что с координацией у него сегодня такая беда! Потом отпускает, и я приземляюсь без последствий вроде отбитой головы или копчика.

Проблема в другом.

Теперь Акимов нависает надо мной, всё ещё опираясь на одну руку, а другой продолжая держать меня. И смотрит. Тяжело и усиленно дышит, так что его грудь на каждом выдохе касается моей. Смотрит так… что мне становится сильно не по себе. Даже ещё сильнее, чем от того, что он практически на мне лежит. Он смотрит, будто ему физически больно. Но он, вроде, тоже не ударился… Потом его взгляд уходит с моих глаз на губы. И застывает там. Акимов сглатывает.

Мне становится по-настоящему страшно. Мы практически одни. Мало ли что взбредёт ему в голову. Он хоть раньше меня никогда не трогал в этом смысле, даже намеков никаких не делал, но сейчас он взрослее, к тому же пьяный, и я не знаю, чего от него ожидать.

Я чувствую, как его большой палец, лежащий у меня на талии, медленно, почти неощутимо проводит по оголённому участку кожи чуть выше пояса штанов. Лёгкое, едва заметное движение. Но от него по всему телу пробегают мурашки. И тут точно никакое удовольствие не замешано. Только ужас.

Нет. Фу. Я тоже молодец — лежу, ничего не делаю. Надо срочно это остановить.

Резко отталкиваю его и шиплю:

— Слезь с меня!

Он как будто приходит в себя и быстро скатывается в сторону. На всех парах встаю и прикладываю к щекам прохладные ладони. Кажется, я горю от возмущения.

Вижу, как мой гость, которого никто не приглашал, сидит, склонившись, и трёт лицо обеими ладонями.

— Ты же сказал, что не тронешь меня, — напоминаю я, голос дрожит от злости и остаточного страха.

Он возмущённо и непонимающе поднимает на меня глаза.

— Так это ты меня на себя повалила! Я же не специально упал. Ещё и от возможных увечий спас. А теперь я виноват?

Ну… справедливо. Но я этого не признаю.

— Это потому что ты не можешь устоять на ногах, пьянь.

Еле-еле увожу его на лоджию. Она в Мириной комнате, полностью утеплённая, застеклённая. Там куча игрушек, небольшая софа, гирлянды, полка с книгами и полы с подогревом. Мы с сестрой любим здесь вместе валяться и читать. Акимов складывается в три погибели на софе, но, кажется, ему нормально. Я же занимаю маленький детский стульчик.

— Прикольно у вас тут, — говорит он, глядя на включенные гирлянды.

— Да.

— Яр… я это... уйду попозже. Клянусь. Просто… кажется, не смогу спуститься с пятого этажа. Если только кубарем. Сам не знаю, зачем приперся. Я не хотел.

— Я уж поняла.

Мы какое-то время молчим.

— Пить или есть хочешь? — вдруг спрашиваю я, сама не понимая, зачем это говорю. Какая-то автоматическая вежливость, вбитая мамой когда-то в прошлой жизни. Будто забыла на секунду, кто сейчас передо мной.

— Нет… у меня начались вертолёты.

Господи, у него белая горячка. Я, конечно, толком не знаю, что это, но вроде как помешательство от алкоголя, не?

— Чего?

— Ну, когда нафигачишься, голова кружится, а окружающие предметы с ней на пару. Это называется вертолёты. Не знала?

— Нет. Мне шестнадцать, — сухо отвечаю я.

— Я помню, семнадцать тебе будет в мае, — тихо говорит он, глядя в потолок.

Какая осведомленность! Снова наступает молчание. Смотрю в окно на бесконечные вспышки фейерверков в нашем и соседних дворах. Чувствую, что Акимов тоже следит за ними, но и за мной периодически тоже. Это начинает меня нервировать.

— Перестань уже.

— Что?

— Пялиться.

— Просто у тебя бабочки красивые, — говорит он с улыбкой, и в его голосе нет привычной издёвки.

Я фыркаю. Балабол.

Тишина. Потом он говорит, не глядя на меня:

— Можно тебя поцеловать?

Точно, у него белая горячка, я же говорила! Резко поворачиваюсь к нему.

— Чего-о-о?

— Можно тебя поцеловать? — просто повторяет он, как будто спрашивает, который час.

— У тебя белочка, Акимов? — не веря своим ушам, спрашиваю я.

— У меня бабочка, — отвечает он совершенно серьёзно.

— Что ты несешь?

Акимов вздыхает, поворачивается на спину и смотрит в потолок.

— Забей. Я просто, когда пьяный, по традиции целую всех окружающих. Игра такая. Как-то проспорил...

Ну хоть что-то объяснимое. Отвратительное, но объяснимое.

— Вот выйдешь отсюда, можешь хоть всех прохожих перецеловать. Не вопрос.

— Я подумаю над твоим предложением.

Пауза. Длинная.

— А твой парень где? — снова нарушает тишину он.

— Кто?

— Белый.

Вот как. Значит, заметил и надумал всякого.

— Он мне не парень. Друг.

Акимов хмыкает.

— А он то знает об этом?

— Я даже не собираюсь на это отвечать..

— Ладно. Друг так друг.

Ещё одна пауза. Будто он думает, что можно еще выдать. Или пытается собрать буквы в слова, а короткие фразы в предложения.

— Мы с тобой… теперь не в контрах?

— В контрах? — переспрашиваю я, не понимая.

— Ну, ты меня терпеть не можешь. И всё такое. А теперь я вот тут лежу. Значит, не в контрах?

— А с каких пор, Акимов, — говорю я, специально чётко выговаривая его фамилию, — ты воспылал ко мне адекватным отношением?

— Я же больше не веду себя как… . Так что давно.

— А «давно» это с какого, прости, летоисчисления? С тех пор как ты в школу вернулся?

— Почему? А в прошлом году…

— Акимов, — резко перебиваю я. — То, что ты сейчас лежишь на моём балконе, значит лишь то, что я не могу от тебя избавиться без последствий для себя. Понял? Я никогда не смогу к тебе нормально относиться. Потому что ты был по отношению ко мне полным уродом. И все еще остаешься полным уродом. Я не понимаю, как ты можешь этого не осознавать…

Он тихо говорит, глядя в темноту за стеклом:

— Я осознаю, но...

— Нет! — почти кричу я, но тут же быстро понижаю голос. — Нет, иначе бы ты даже сюда не зашёл. И бог знает, что ты там напланировал, какие очередные, — я изображаю в воздухе кавычки, — «сюрпризы» рождаются в твоей голове. Может, ты решил найти у меня в квартире какие-то «страшные» секреты и всем рассказать? Не знаю. Собрать компромат, чтобы потом снова издеваться. Так вот сразу: у меня нет ничего интересного. Абсолютно.

Он вздыхает, глубоко, будто устал.

— Яра…

— И с каких пор я «Яра»? Была «Шлярой», «крысой». А тут вдруг «Яра»?

— С тех пор, как я вырос, — говорит он серьёзно, поворачиваясь ко мне.

— Я бы так не сказала. Если бы ты вырос, не приперся бы ночью к чужому человеку в таком состоянии, не думая о том, что дома в Новый год могут быть родители, которым явно не понравится, что к их несовершеннолетней дочери заваливаются пьяные парни!

Он молчит. Покусывает губу. Кажется, мои слова дошли до его крошечного мозга.

— Можешь мне сделать подарок на Новый год?

Он снова поворачивает голову ко мне.

— М-м?

— Продолжай меня игнорировать — это было просто супер. Лучший подарок.

Он смотрит на меня несколько секунд. Потом кивает.

— Окей. Понял.

Мы больше не разговариваем. Я вижу, как он опускает руку на глаза. Через пять минут улавливаю его ровное, но тяжёлое дыхание. Ну а чего я ждала? Пьяный, уставший — конечно, уснул.

Ухожу в свою комнату, закрываю её на замок — чего никогда раньше не делала, потому что Тамара запрещала. Да, Акимов обещал не трогать. И вроде не тронул. Но… мало ли.

Просыпаюсь около шести утра. От тихого шума на кухне. Слышу приглушённое «чёрт». Мира ещё дрыхнет вовсю — она знатная любительница поспать.

Выхожу на кухню. Взъерошенный Акимов стоит у раковины, держа стакан.

— Прости, — говорит он тихо, голос хриплый. — Искал воду.

— Нашёл?

— Нашёл.

Он допивает, моет стакан. Выглядит… другим. Трезвым. Уставшим. Смущённым. Я гипнотизирую его взглядом.

— Ухожу я. Ухожу…

Дошло наконец!

Стою в коридоре, пока он одевается. Парень двигается медленно, будто каждое движение даётся с трудом. Выходит на площадку, а я проверяю дверь на наличие вмятин — мне кажется, вчера он стучал в неё ботинком.

Он оборачивается. Его лицо при тусклом свете лампочки на площадке кажется совсем юным и расслабленным.

— Это был классный Новый год, — говорит он неожиданно. — На детской софе. И с бабочками. Такого у меня ещё не было.

Впихиваю ему в руку бутылку шампанского, которую он припер с собой и забыл, закатываю глаза.

— Проваливай. И… с днём рождения.

Он улыбается. Очень открыто и просто. Так, как я, пожалуй, никогда не видела.

— Спасибо, Ярослава.

Потом начинает спускаться по ступенькам. И, не оборачиваясь, достаточно громко, так, что эхо разносится по лестничной клетке, говорит:

— Яросла-а-ава! Спасибо за эту прекрасную ночь!

Я бы, наверное, даже посмеялась над тем, как он придуривается, если бы в этот самый момент дверь квартиры Веры Петровны не приоткрылась. И оттуда не раздалось её коронное, всё объясняющее, всё фиксирующее:

— Ой.

Мне конец.

Название главы — строчка из песни Miyagi, TumaniYO «Омут»

Глава 10. Не хочу себя жалеть, и не буду прощать

POV Яра

Я практически начинаю ненавидеть Веру Петровну. Серьёзно. Потому что как слышать моменты «воспитания» Тамары, так она глуховата. Сидит у себя за стенкой — в ус не дует. А зато как не прохлопать ушами «весёлый» уход Акимова с лестничной клетки — так это она за милую душу.

Естественно, она, такая заботливая и переживающая соседка, не преминула сообщить о своих «наблюдениях» Тамаре. Знала ли я, что так будет? Конечно!

Мачеха возвращается с отдыха пятого января и накидывается на меня сразу же, едва переступив порог квартиры, предварительно отправив Миру в комнату.

— Ты что тут устроила, шлюха малолетняя? — толкает она меня в плечо и шипит так, что брызги её слюны летят мне в лицо. — Ещё и при сестре дома? Чему ты её учишь?

Отступаю к стене, чувствуя, как знакомый страх сковывает внутренности.

— Вера Петровна услышала звон, не поняв, откуда он. Клянусь, я никого не водила и тем более ничем таким не занималась.

— Да что ты? — её голос становится еще более визгливым и ядовитым. — Все у тебя тупые, одна ты умная? Собирайся!

— Куда?

— К гинекологу. Шлюхи часто туда наведываются.

Смотрю на неё непонимающе. Гинеколог? Зачем? У меня же… всё в порядке. Голова работает медленно, отставая от нарастающей паники.

— Что, поджилки затряслись? — она усмехается, и в её глазах плещется злорадство. — Вся в мать. От осинки не родятся апельсинки. От шлюх — только шлюхи.

Я трясусь. Внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Прикусываю губу — привычный жест, нет, не чтобы не расплакаться, скорее, чтобы не сказать лишнего и не сделать хуже. Понимаю: ремень и скакалки остаются на привычном месте, потому что врач потом увидит следы, а Тамара боится.