Разрешаю ненавидеть

Боится последствий, но все равно продолжает меня увечить.

Мы действительно едем в частную клинику. Сижу с Мирой на заднем сиденьи, уткнувшись лбом в холодное стекло. За окном мелькают заснеженные улицы. Гинеколог так гинеколог. Мне нечего скрывать. Но Тамаре это и не нужно. Её цель — унизить меня как можно больше. Как будто тех следов, что она оставляет на моём теле скакалками и ремнём, недостаточно. Как будто её постоянных оскорблений, которые давно уже меня особо не трогают, тоже мало. Ей нужен публичный акт расправы. Документальное подтверждение моей «испорченности».

Врач — примерно ровесница Тамары, со строгими и внимательными глазами за очками — поднимает на нас взгляд.

— Какая цель визита?

Я молчу, потому что не знаю, что сказать. Ну правда.

Тамара фыркает, недовольно уставившись на женщину.

— Какая ещё может быть цель, врач вы или кто? Осмотр.

Врач медленно переводит взгляд на неё, потом обращается ко мне:

— Когда последние месячные были?

— В прошлый вторник закончились, — тихо отвечаю я.

— И видимо, больше не начнутся, — пропела Тамара сладким голосом, полным намёков и яда.

Женщина осуждающе смотрит на мачеху через очки, потом снова, уже нормально, на меня.

— Половую жизнь ведёшь?

— Нет.

— Ведёт, конечно же, — не унимается Тамара. — По ней разве не видно?

— Мамочка, — голос врача становится жестким, — вы зачем дочь привели? Скажите чётко. Иначе я не смогу вам помочь.

— Она мне не мать… — непроизвольно вырывается у меня.

Тамара тут же испепеляет меня взглядом.

— Да, я мачеха. Она водит мужиков к нам в квартиру. Ещё не хватало, чтобы она в подоле принесла или всякие уроды мою маленькую дочь тронули!

Что она несёт?! Врач, кажется, думает примерно то же самое. Её лицо выражает смесь усталости и отвращения.

— Выйдите, — говорит она Тамаре ровным тоном.

— Что-о-о? — Тамара вскакивает. — Да как вы смеете? Я отзыв о вас такой оставлю…

— Женщина! — врач перебивает её, повышая голос. — Я буду производить осмотр. Вы не имеете права здесь находиться. Выйдите за дверь и подождите ребёнка там. Сейчас же.

Тамара, багровея от злости, фыркает, хватает сумочку и выходит, хлопнув дверью.

Тишина. Врач тяжело вздыхает и смотрит на меня.

— Ярослава, я повторю свой вопрос. Ты ведёшь половую жизнь?

— Мне шестнадцать, — глупо отвечаю я.

— И что? Это не ответ. Мачехи твоей тут нет. Посидишь сейчас тихо, я тебе накатаю волшебную справку о том, что ты половую жизнь никогда не вела и здорова. В любом случае. Так что? Правду я напишу или нет?

Смотрю ей прямо в глаза. Впервые за этот день кто-то говорит со мной по-человечески.

— Правду. Я ничем таким не занимаюсь.

Врач кивает, её лицо смягчается. Она что-то пишет в карте.

— Понятно. У Тамары дочь родилась? — неожиданно спрашивает она.

Я вздрагиваю.

— Что? Откуда вы…

— Я с ней в школе училась. Очень давно. Только на год младше. Как была мегерой, так и осталась, — говорит врач, и в её голосе звучит лёгкое презрение. — Приходила ко мне как-то лет восемь, а то и чуть меньше, назад. Жаловалась, что забеременеть не получается. А у тебя отец в море так и ходит?

— Ага, — киваю я, поражённая её осведомленностью.

— Ну, я ей и сказала тогда, что нужно… пытаться чаще нескольких раз в год. Быстро поднимает на меня чуть виноватый взгляд, ей, видимо, кажется, что она перегибает с подробностями при несовершеннолетней, — дальше просто машет рукой. — Короче, не важно. А мачеха твоя орала на всю больницу — я тогда ещё в муниципальной работала — что все некомпетентны. Отзывы накатала, проверки натравила. Меня, кстати, так и не узнала. Ну и ладно.

Протягивает мне готовую справку и листовку с рекомендациями по гигиене для подростка.

— Держи. Всё в порядке, мачеху свою позови, не думаю, что она уйдет без личного подтверждения.

— А вы... а вам... ну ничего не будет, вы же... просто написали...Она изгибает бровь и усмехается.

— Так тебе есть что скрывать все-таки?

Делаю огромные глаза и активно мотаю головой из стороны в сторону.

— Нет... нет! Честно!

— Ну и все тогда. Я в любом случае увольняюсь и переезжаю в другой город в следующем месяце. Так что иди уже.

Беру бумажки, чувствуя странную смесь облегчения и новой, щемящей грусти. Почему вот эта чужая женщина проявила ко мне больше человечности, чем «родные» вокруг?

Тамара, получив справку и поговорив с гинекологом, рвёт и мечет. Всё её надуманное представление о моём «разврате» рушится. Она слишком резко сдаёт назад на парковке и чуть не въезжает в чужую машину. Потом высовывается в окно и орёт на ни в чём не повинного мужика, который просто шёл мимо. Её злость ищет выход.

И, конечно, привычно находит.

Дома она сразу отводит Миру на её лоджию, включает мультики на максимальную громкость. И возвращается по мою душу.

А дальше… дальше уже всё понятно. Но сегодня — не совсем так, как всегда. Тамара будто с катушек съехала. Не останавливается. Ремень свистит в воздухе, попадая по спине, бёдрам, рукам, которые я поднимаю, чтобы защитить голову. Я всё еще не плачу. Просто жду, когда это кончится. Но сегодня оно не кончается. Она продолжает и продолжает, её лицо искажено какой-то нечеловеческой, тупой яростью. От того, что её донос оказался ложным? От того, что она не может предоставить отцу «доказательства» моей «испорченности»? От собственного бессилия и злобы на всю свою жизнь?

Появляется странное ощущение, что сегодня она меня добьёт. Тело горит огнём, каждый вдох уже даётся с трудом. Я закашливаюсь от ударов так, что начинает першить в горле. Потом кашель становится надрывным, каким-то лающим.

Вдруг я чувствую во рту теплый, металлический привкус. Откашливаюсь прямо на пол. На паркете алеет небольшое красное пятно.

Кровь.

Я замираю, смотря на него. Потом меня накрывает новая волна кашля — и снова.

Тамара уже тоже остановилась, запыхавшись. Её взгляд падает на пол. Она резко бледнеет.

— Ярослава, ты чего? — её голос звучит странно, испуганно.

Не могу сфокусировать взгляд. Всё плывёт. Снова кашель. Снова красные пятна. На меня накатывает неимоверный страх.

— Вызывай… скорую… — хриплю я, едва выдавливая из себя воздух из-за паники.

— С ума сошла? — её испуг становится еще масштабнее. — Это просто… это просто… Всё пройдёт сейчас. Ты ведь… щёку прикусила, наверное! Нет, даже точно!

Но в её глазах читается настоящий ужас. Не за меня. За себя. За возможные последствия.

— Не смей никуда и никому звонить, поняла? — она шипит, наклоняясь ко мне. — Иначе сестра останется без матери. Ты этого для неё хочешь?

Я слабо хмыкаю. А то, что сестра может остаться без сестры — это не так страшно, да?

— Ты это… давай, не придуривайся, — её голос дрожит. — Наверняка просто щёку прикусила, говорю же. Иди к себе в комнату, полежи. То, что ты тут на полу натворила, я уберу. И… мы с Мирой вечером уедем к бабушке до конца каникул.

Она даже помогает мне встать. Но я отшатываюсь. Нахожу в себе силы, чтобы дойти до своей комнаты и рухнуть на кровать. Всё тело — один сплошной синяк. Дышу поверхностно, боясь спровоцировать новый приступ кашля.

Тамара ещё раз заглядывает в дверь, пытаясь меня «дожать».

— И чтобы я больше ни о каких твоих выходках не слышала. Поняла?

— Уйди отсюда, — выдыхаю я, глядя в потолок. В голосе нет ни злости, ни страха. Только пустота.

Они с Мирой действительно позже уезжают, когда Тамара понимает, что со мной все в порядке. По ее меркам, конечно же. Утром, просыпаясь с небольшой болью, понимаю, что всё действительно не так плохо, как казалось вчера. Да, тело немного ломит, новые синяки цветут сиренево-жёлтыми полями. Небольшой порез на щеке от пряжки ремня затянулся корочкой. А кровь… кровь, скорее всего, была либо от того, что я действительно прикусила щёку, либо от того, что кашляла до разрыва мелких сосудов в горле. Но страх… паника были самыми настоящими.

Тамара названивает мне, проверяет. Вдруг я тут окочурилась одна, а ей потом отвечать. «Господи!» — думаю я с горькой иронией. Я всегда говорила, что в жизни ненавижу только Тамару и Акимова. Нет. Только Тамару. Акимов со своими двухвостками в кармане и дурацкими выходками с мачехой даже рядом не стоял. Её ненависть — это что-то другое. Холодное и нечеловеческое.

Не отвечаю на её звонки, отписываюсь короткими сообщениями: «Всё в порядке». Этой нелюди больше ничего не надо.

А ещё в моей голове крутится мысль: всё это из-за Акимова. Косвенно, но из-за него. Да, в этот раз он сделал это не специально. Просто дурака свалял. Но я всё равно ему отвечу. Хочу, чтобы хоть раз в жизни он почувствовал последствия. Пусть мелкие, пусть смешные. Но почувствовал.

Нужно сказать, что тот раз был последним, когда Тамара хоть пальцем меня тронула. Скажем так, это был мощный, в буквальном смысле кровавый финал её «воспитательных» методов. И нет, не потому что мачеха вдруг испугалась или осознала, к чему могут привести такие «марафоны». А потому что Дёма сделал мне лучший новогодний подарок. Запоздалый, но лучший.

Он пришёл ко мне и просто развернул передо мной на экране ноутбука фотографии. Качественные, чёткие. На них Тамара. В Шерегеше. В обнимку с каким-то усатым мужиком, явно моложе нее (видимо, тем самым Виталиком), в дорогой горнолыжной экипировке. Они смеются, целуются, пьют глинтвейн на открытой веранде.

Я смотрю на фото, потом на Дёму.

— Откуда у тебя это?

— Сам сфоткал почти неделю назад, — гордо говорит он, улыбаясь во все тридцать два.

— Это… Шерегеш.

— Всё верно-о-о-о.

— Но она же сказала, что с Мирой уехала к бабушке…

— Ну, Миры с ними не было, — пожимает плечами Дёма. — У бабки своей, видимо, и была.

Я вглядываюсь в фото. На заднем плане — потрясающие виды.

— И в чём подарок?

Дёма даже как-то немного скисает. Энтузиазм гаснет.

— Эх, ты, Ярик. Что ж ты у меня такая немножечко недалекая, — шутливо замахиваюсь на него рукой, парень резко отпрыгивает. — В том, что я сейчас скидываю тебе эти фотки, а ты пересылаешь их ей. И прямо говоришь, что это от меня. И если она хоть раз ещё тронет тебя, эти фото полетят не только твоему отцу, но и руководству того мебельного магазина, где она теперь работает. И её усатому дружку, у которого, я проверил, тоже семья имеется.

Смотрю на него с открытым ртом.

— Ты хочешь, чтобы она меня прибила окончательно?

— Я хочу, чтобы она тебя больше никогда не трогала, — говорит Дёма, и в его глазах нет и тени шутки. — Думаешь, я не понимаю, откуда этот порез на щеке?

Краснею и отвожу взгляд.

— Она там за всё платила, — продолжает он. — И за костюмы, и за домик… Думаешь, откуда деньги? Отец твой явно не настолько щедрый, чтобы содержать вас с сестрой, жену и... ее мужика.

— Ты что, за ней следил?

— Ну, я не то чтобы прям люблю кататься на лыжах… — он ухмыляется. — Но, как видишь, мне было чем заняться. Короче, суть ты поняла. Я тебе зуб даю, что это сработает.

И он оказывается прав. Это сработало. Особенно когда я с дрожащими руками, но твёрдым голосом говорю ей, что фотки не только у меня, но и у Демьяна. И что мне глубоко наплевать на то, что она фактически живёт с другим мужиком на деньги моего отца — а это было именно так, потому что Тамару недавно «попросили» из крупной компании, и теперь она работала простым бухгалтером в каком-то местечковом мебельном магазине за три копейки. Отец, естественно, ничего о смене работы не знал.

В квартире тогда повисла мёртвая тишина. Потом она прошипела: «Ты…». Но договорить не смогла. В её голосе впервые за всё это время я услышала не просто злость, а ужас. Настоящий, животный страх разоблачения. Договор был заключён. Железно: Тамара ко мне не прикасается, а отец ничего не знает. Хрупкий нейтралитет, купленный шантажом.

Теперь, с неожиданно обретённой (хоть и все равно шаткой) безопасностью дома, мои мысли снова вернулись к Акимову. Я хотела, чтобы он хоть раз почувствовал на себе вселенскую несправедливость. Ощутил последствия своих действий. Даже если они были не намеренными в этот раз. Маленькую, но мою собственную месть.

Прочитала в интернете, как затупить лезвия на коньках. Не полностью, конечно, а так, чтобы они быстро потеряли остроту. И не без помощи Дёмы (который качал головой, но всё же помог, потому что «друзья делают глупости вместе») провернула это с коньками Акимова. Он вечно бросал их в школьной раздевалке после уроков, потому что тренировка была позже.

Беспечный придурок.

У него действительно подкосились ноги на первой же серьёзной тренировке. Насколько я знала, ничего критичного — просто растяжение. Но через день у его команды был важный выездной матч в Новосибе. И он не мог участвовать из-за этой травмы.

Не думала, что из этого прям что-то выльется. Но та тёмная часть меня, которая выжила под ударами Тамары, удовлетворённо потирала ручки. Получилось.

Я даже купила два билета на ту самую игру и заставила Дёму поехать со мной. Хотела посмотреть, как Акимов будет страдать на скамейке запасных. Как его лицо исказится от досады. Это должна была быть моя офигенная месть за всё. За двухвосток в кармане, за испорченные декорации, за тот ужас в тёмной раздевалке, за его пьяное появление в Новый год, которое едва не стоило мне здоровья.

А Акимов… да ему было хоть бы что! Сидел на скамейке запасных, одетый в форму команды, что-то жевал, уткнувшись в телефон. Казалось, он даже за игрой особо не следил. Время от времени что-то говорил соседу и… ржал. Беззаботно так. Довольный. Как будто отсутствие на льду в ключевом матче вообще этого придурка не волновало.

Как так?! То есть моя первая и единственная в жизни мстя, продуманная, как мне казалось, закончилась… ничем? Это ФИАСКО, братан! Ещё и деньги на билеты потратила, и в Новосиб притащила Дёму, который теперь смотрел на меня с немым вопросом: «И ради этого мы сюда ехали?»

Капец. Полный, абсолютный капец.

После матча мы стояли у спорткомплекса, ждали, пока нас заберёт Ольга Ивановна, мама Дёмы. Народ расходился. И тут я увидела, как Акимов вышел из здания, прощался с кем-то из команды, хлопая по плечу, и направлялся к парковке, слегка прихрамывая.

А нет. Черт. Он меня заметил. И поменял курс. Идёт прямо к нам.

Сердце ёкает. Срочно надо куда-то убежать. Где же Ольга Ивановна, блин? Дёма тоже слегка напрягается рядом.

— Привет, Яра, — достаточно дружелюбно говорит Акимов, останавливаясь перед нами. Кивает Дёме. — Поболтаем? — он показывает подбородком в сторону, подальше от толпы.

Хочу его послать в пешее интимное, как говорится. Но Дёма опережает, вставая между нами.

Акимов смотрит на моего друга, в его глазах мелькает что-то вроде раздражения, но без особой злобы.

— Осади, брат. Ничего я ей не сделаю. Да в целом можешь и рядом постоять, чего скрывать. Думаю, ты и так в курсе всего.

У Дёмы заливисто звонит телефон. Он смотрит на экран и чертыхается.

— Прости, Яр, тренер… Срочно. Я прямо тут, рядом. — Угрожающе смотрит на Акимова и отходит буквально на пару шагов.

А придурку это, конечно, на руку. Он делает небольшой шаг ко мне.

— Как игра, понравилась? — спрашивает он, глядя на меня как-то безмятежно.

— Нор-нормально, — выдавливаю я.

— Не знал, что ты увлекаешься хоккеем, — говорит он, и в его тоне слышится лёгкая насмешка.

Я пожимаю плечами и молчу, молясь, чтобы Дёма побыстрее вернулся.

Акимов вздыхает, смотрит куда-то поверх моей головы, а потом возвращает взгляд на меня.

— Ну и зачем ты это сделала?

— Что? — делаю я невинные глаза.

— Ну, это же ты мне коньки подпилила? — он говорит это так спокойно, будто спрашивает, не я ли взяла его ручку в школе.

Чувствую, как кровь приливает к лицу, надеясь, что свет фонарей это заметить не позволит. Продолжаю блефовать.

— С чего ты взял?

— Потому что, Ярослава, — он вздыхает и улыбается, и эта его как будто приклеенная улыбка начинает бесить меня по-настоящему, — хреновый из тебя стратег.

Краснею ещё больше, но упрямо делаю вид, что не понимаю, чего это он мне втирает.

— Ну, смотри, — он загибает пальцы, как будто перечисляя доказательства. — Впервые в жизни у меня внезапно тупеют коньки через два дня после профессиональной заточки. И на этом же матче, куда я не попадаю как игрок в основном составе, внезапно появляется сама Ярослава Соболева, которая до этого на хоккей сра… тьфу, вообще не ходила. Совпадение? Не думаю.

— Совпадение, — упрямо твержу я.

— Да ладно, Яр, — он качает головой. — За что мстила-то хоть? За Новый год?

— За то, что ты орал на лестнице, не думая о последствиях! — вырывается у меня.

Он хмурится, искренне не догоняя.

— Не понял.

— Соседка слышала! Как ты говорил, что отлично провёл со мной… ну… ночь!

Лицо Акимова становится серьёзным. Настоящая, неподдельная озабоченность появляется в его глазах.

— Прости. Честно, я не хотел. Я был… не в себе. Были последствия? — он делает шаг ближе, и его взгляд становится пристальным, изучающим.

Не смотрю ему в глаза, но чувствую, как внимательный взгляд скользит по моему лицу, останавливаясь на едва заметной, заживающей царапине на скуле — следе от пряжки Тамариного ремня.

— Нет… Удалось объяснить, — бормочу я.

— Удалось объяснить? — он переспрашивает, кажется, не веря.

Потом поднимает руку. Я вздрагиваю, но он лишь очень осторожно, почти не касаясь, проводит подушечкой большого пальца прямо по этой царапине.

— А это что?

Я отшатываюсь, как от огня.

— Руки убрал!

Акимов не слушает. Его лицо напряженное, тёмные глаза сузились.

— Это последствия?

— С ума сошёл? Это — я так удачно каталась на лыжах в Шерегеше! Понятно? — лгу я,но не уверена, что голос звучит достаточно убедительно.

Он смотрит на меня долго, будто пытаясь прочитать правду. Потом, кажется, отступает. Расслабляется, но не полностью.

— Понятно. Ну что ж… Месть удалась, Ярослава? Ты довольна?

— Ты не выглядел расстроенным, — ворчу я, чувствуя, как вся моя затея выглядит по-детски жалко.

— А-а-а, так вот в чём была цель? — он понимающе кивает, и на его губах снова играет улыбка. — Ну тогда я очень расстроен, Яра. Очень. Приеду домой — расплачусь, обещаю тебе. — Он строит преувеличенно скорбную гримасу. — Твоя месть попала в точку. Нанесла сокрушительный удар по моей спортивной карьере. Я, наверное, теперь в депрессию впаду.

Короткий, сдавленный смешок вырывается из меня. От нелепости ситуации, от его дурацкой мимики, от того, что вся эта моя «месть» развалилась, как карточный домик.

Акимов видит мой смех, и его выражение лица становится каким-то мягким, довольным.

— Продолжай меня игнорировать, Акимов, — говорю я, стараясь вернуть себе серьёзность.

— Хм, я бы поспорил, — отвечает он, прищурившись. — Но подчинюсь. Вдруг придумаешь ещё какую-нибудь месть. Боюсь.

Потом смотрит на Дёму, который заканчивает разговор, и обратно на меня.

— Вас подвезти? Я на машине.

Дема возращается, оценивает мое состояние после разговора с Акимовым. Видимо, его все устраивает. Поэтому говорит:

— Яр, пошли, мама приехала.

Акимов просто кивает нам обоим, и мы расходимся в разные стороны.

В машине Ольги Ивановны я пересказываю Дёме весь разговор. Он слушает, периодически хмыкая и бросая на меня какие-то странные насмешливые взгляды.

— И как думаешь, почему ему было пофиг на самой игре? — спрашиваю я в конце, всё ещё не понимая.

Дёма смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом пожимает плечами.

— Есть у меня пара мыслишек…

— Ну? — подначиваю я.

Он снова хмыкает и смотрит в окно на мелькающие огни ночного города.

— Пока надо понаблюдать ещё, Ярик. Пока надо понаблюдать…

Название главы — строчка из песни Miyagi «Ночи в одного».

Глава 11. Устал погибать от истины и любви

POV Яра

Мира по-прежнему ходила на фигурное катание. В феврале ей исполнилось четыре, а значит, эти «занятия» приобрели чуть более серьёзный характер. Сестре все еще нравилось. Светилась на льду, как маленькая звёздочка. А Тамара, конечно же, всем подряд рассказывала, что её дочь — будущая олимпийская чемпионка. Ага, только она от силы раза три за всё время отвела её на занятие. И этот «вклад» эквивалентен примерно одному проценту. Все остальные девяносто девять с ней таскалась везде я, естественно.

Как и сегодня. Мира участвовала в каком-то выступлении от школы в ледовом дворце в Новосибе. Не соревнования, а так, показательный номер в промежутке между серьезными номерами фигуристов. Но для малышки это было событие вселенского масштаба.

Мы уже собрались, упаковались, сели в такси и почти отъехали от дома. И я впопыхах, по привычке, начала мысленно перебирать всё, что должно быть у Миры. Кофта сменная? Есть. Бутылка с водой? Есть. Коньки? В сумке. Костюм? В сумке. Две пары колготок? Тоже. Шпильки для волос уже на её голове. Накидка… Стоп. Где накидка? Лёгкая, розовая, в которой она должна была выйти на лёд, как и другие девочки.

— Мира, где накидка? — спрашиваю я, роясь в сумке.

Мира совершенно безмятежно смотрит в окно.

— На вешалке в шкафчике.

— Если она была дома, значит взяли. — с облегчением выдыхаю я.

— Так она не дома, — спокойно поясняет Мира. — Она в раздевалке.

Я в шоке.

— В какой раздевалке?!

— В ледовом. В нашей. Где мы переодеваемся.

— МИРА!!! — почти визжу я. — Почему ты мне раньше не сказала?!

Она пожимает плечами

— Думала, ты знаешь.

Чёрт. Чёрт! ЧЁРТ!

Прошу таксиста свернуть к спортивному комплексу, где проходят её обычные тренировки. Он нас довозит, но ни в какую не соглашается ждать: «Девочки, у меня заказ на вокзал через десять минут». Злюсь, но что поделаешь? Ладно, вызовем другое такси. Времени в запасе ещё много, мы выехали заранее.

Как бы не так. Март решил нас, видимо, напоследок «порадовать» дичайшим снегопадом. Какой-то арктической метелью, я бы сказала. Видимость — ноль. Первое такси, которое приезжает, оказывается без детского кресла, хотя мы вызывали детский тариф. Водитель, видя Миру, качает головой: «Без кресла не могу, штраф». Отменяем. Время ожидания нового — огромное. А те, что назначаются, смотрят, видимо, на погоду и тоже отменяют поездку, даже до вокзала. Я уже думаю в отчаянии: может, уехать с Мирой на электричке? Или на автобусе? Но успеем ли?

Какое-то дикое, беспросветное чувство безысходности накрывает с головой. Перебарываю себя. Звоню Тамаре.

— Я вообще-то на работе, — её голос в трубке раздражённый. — Ничего страшного с вами не случится, если доедете на автобусе. Цацы какие.

— Но на автобусе мы не успеем! Всё занесло, они ходят раз в сорок минут!

— Значит, не успеете, — безжалостно бросает она. — Всё, отстань. Я работаю.

Я знаю, что не будет каких-то грандиозных последствий, если мы не приедем. Никто Миру с занятий не выгонит, не поругает. Но ребёнок расстроится. Она ждала этого весь месяц, гордилась, отцу с бабушкой постоянно рассказывала. Малыш уже, кажется, понимает, что есть шанс не попасть. Её маленькое личико становится всё печальнее.

Чёрт. Я понятия не имею, что делать. Идти пешком до остановки? В такую погоду? Ждать неизвестно сколько? И точно не успеть…

Мои скачущие мысли перебивает знакомый голос прямо за спиной.

— Привет. Вы чего тут?

Акимов. Ну естественно, блин!

Вот только его тут не хватало! Мы и словом не перекинулись с января, с того самого матча в Новосибе. И я планировала дальше так же, мне очень нравилось.