- -
- 100%
- +
Мария любила мужа со всей обжигающей страстью первой и единственной любви, и герцог купался в лучах этой любви, как в тёплом море. Он был её щитом и крепостью, оберегая от сквозняков жестокого мира, словно хрупкий цветок от зимней стужи, и Мария платила ему безоговорочным уважением. Михаил был её якорем, её тихой гаванью. И после семи лет брака даже сейчас, когда между ними змеёй проползла ледяная отчужденность, герцогиня Стрелицкая не могла представить рядом с собой иного мужчину. Мария не желала иного мужа, иного возлюбленного, но этот взгляд, обращенный на неё новым знакомым, был подобен кинжалу, вонзившемуся в самое сердце, заставляя усомниться во всём.
Вдруг раздался третий звонок, возвещающий о начале второго действия. Герцог предложил супруге вернуться в ложу. Владимир, понимая, что мгновение волшебства уходит, почувствовал укол досады. Но, взглянув в глаза Марии Васильевны, он увидел в них обещание – обещание новой встречи, новой надежды. Князь проводил герцогскую чету до их ложи, склонился в учтивом поклоне и, поймав мимолетный взгляд Марии, полный тайн и обещаний, почувствовал, что в его сердце зародилось нечто новое и сильное, что заставило его забыть о назойливой камеристке, о надоевшей светской суете и остальном мире. Судьба, словно опытный кукловод, готовилась разыграть свой очередной спектакль, и Владимир готов был сыграть в нём главную роль.
Яд, отравляющий душу
После театра Владимир чувствовал опьяненным красотой и очарованием герцогини. В его крови бурлила дерзкая, пьянящая мечта – завоевать сердце, уже пленённое другим. «Чем тяжелее битва, тем слаще победа!» – эта мысль жгла сердце князя. «Она будет моей. Даже если для этого придётся спуститься в самые глубины ада и сразиться с Люцифером». Он был готов бросить к её ногам весь мир, лишь бы снискать расположение.
На другой день князь Неверовский, заручившись поддержкой друга, оставил свою визитку в доме герцога Стрелицкого и стал ждать приглашения. Ожидание тянулось мучительно долго, Владимир жил в лихорадке предвкушения пока, наконец, лакей не внес заветный конверт, словно священную реликвию. Сердце князя забилось в груди, словно испуганная птица, отчаянно рвущаяся на свободу.
Вечер настал, подобно часу расплаты. Владимир вошел в дом Стрелицких, словно в храм, полный тайн и искушений, где каждый угол таил в себе опасность и обещание. Мария, подобно ангелу, стояла у камина, озаряемая мягким светом огня. Её глаза манили и завораживали. Князь приблизился к ней, словно к святыне, готовый пасть на колени.
– Князь Неверовский, я рада вашему визиту, – тихо прошептала хозяйка дома, и румянец смущения вспыхнул на её щеках. Тут же, словно спохватившись, обратилась к Сумарокову:
– Константин Васильевич, мы столь долго знакомы, отчего же, прибыв в Москву, вы не удостоили нас своим присутствием?
– Виноват, Мария Васильевна! Виноват, как мальчишка. Но, поверьте, помыслы мои всегда стремились к порогу вашего дома, – граф склонился в учтивом поклоне.
– Я и мой друг, вне всяких сомнений исправимся и впредь не посмеем пренебрегаться узами соседства, – отозвался Владимир, и в его глазах вспыхнул трепетный огонь, отблеск тайной страсти, который он пытался скрыть под маской светской учтивости. Присутствие чопорного Михаила Альбертовича словно остужало пламя страсти, и князь ежеминутно напоминал себе о необходимости играть по правилам, не торопить ход событий.
В течение всего вечера Владимиру едва удалось перекинуться с Марией несколькими ничего не значащими фразами. Но даже в этой атмосфере светской чопорности Владимир не мог отвести глаз от герцогини. Мария же искала в себе силы, чтобы поднять глаза и задать прямой, словно выстрел, вопрос: «Зачем вы смотрите на меня?». Но стоило ей взглянуть на князя, как язык отказывался повиноваться. Ей отчаянно хотелось понять, отчего её охватывает такой трепетный ужас в присутствии этого мужчины. И даже объятия мужа не могли согреть от леденящего холода, прокравшегося в самое сердце. Мария страстно желала избавиться от сковывающего оцепенения – холода, которого она не замечала до той роковой секунды, пока не уловила огонь в глазах князя Неверовского. Огонь, подобный Святому Свету, одновременно манящий в свои объятия и обжигающий до самых костей.
Вечерами Владимира манило к дому герцогини. Он жил визитами, мечтая о мгновении, когда сможет коснуться руки Марии. Эти встречи были сладким ядом, отравляющим его душу, но он не желал исцеления. Константин, видя терзания друга, пытался вырвать Владимира из цепких лап наваждения, предлагая кутежи в шумных трактирах, где вино лилось рекой, а хохот красоток заглушал стоны сердца. «Клин клином вышибают, Володя! Забудь её, вокруг полно солнца!» – увещевал он, но Владимир был глух к любым доводам, в его сердце был только образ Марии.
Каждый день Неверовский искал возможность увидеть герцогиню. Заплатив звонкий целковый, он выведал у словоохотливой прислуги, что барыня после завтрака прогуливается по Тверскому бульвару, а затем наведывается в пекарню Филиппова. Это место славилось на всю Москву своими французскими булочками, калачами, сайками, пирожками… Свежие, ароматные, они манили и завлекали путников, словно сирены своим сладостным пением. Теперь каждый день Неверовский, словно тень, сидел в прилегающей к булочной кофейне с огромными окнами. Вид из окна открывал ему панораму кипящей жизни, позволяя незаметно наблюдать за пестрой толпой, текущей мимо.
Когда однажды в дверях пекарни появилась герцогиня, князь замер, словно пораженный молнией. Его сердце, измученное ожиданием, забилось с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Затаив дыхание, Владимир вышел из кофейни и, направившись к пекарне, остановился у входа, подстерегая женщину. Он наблюдал, как она выбирает булочки, и гадал, как лучше заявить о себе. Наконец, Мария вышла из пекарни, позади неё шла камеристка с корзинкой, полной свежих калачей и пряников. Владимир сделал шаг навстречу, и в этот миг герцогиня подняла голову, их взгляды встретились. В её глазах он увидел смятение, страх и… узнавание.
– Князь Неверовский, какое неожиданное удовольствие, – произнесла Мария, с трудом скрывая волнение.
– Судьба, Мария Васильевна. Не иначе, как сама судьба свела нас здесь, – ответил Владимир с поклоном, стараясь скрыть волнение за маской непринужденной учтивости.
– Судьба? Или же навязчивое преследование, достойное злодея? – герцогиня приподняла бровь, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица.
– Разве можно назвать преследованием стремление души к свету. Меня неумолимо влечёт к вам, словно мотылька к пламени свечи. – Князь ощущал на себе цепкий взгляд камеристки и знал, что играет с огнём, но жар этого пламени был ему сладок и желанен.
Мария вздрогнула от этих слов, но её глаза говорили всё то, что она не могла произнести вслух. В них плескались сомнения и страхи, но также и нежность, и надежда. В её душе разгорелся пожар, который она так отчаянно пыталась подавить. «О, если бы вы знали, как близки к истине, как этот «свет» обжигает меня изнутри!» – пронеслось в голове герцогини. Но вслух она произнесла другое:
– Не стоит бросаться столь громкими фразами, князь. Здесь людное место! – Как пожелаете, сударыня, – Владимир покорно склонил голову. – Я лишь хотел воспользоваться редкой возможностью поприветствовать вас. Вы позволите проводить вас до экипажа?
Мария колебалась: с одной стороны, страх и долг гнали её прочь от этого опасного человека, с другой – неудержимое любопытство и тяга к запретному плоду заставляли оставаться рядом.
– Хорошо, князь, – прошептала она, словно подписывая смертный приговор своей репутации.
Они шли молча, лишь шелест платья и цокот копыт лошадей нарушали тишину. Позади следовала камеристка, неустанно наблюдавшая за своей хозяйкой. Владимир чувствовал, как с каждым шагом близость Марии отравляет его кровь сладостным ядом. «О, как же я жажду прикоснуться к тебе, почувствовать тепло твоей руки!» – стонал он в душе.
Когда они достигли экипажа, Владимир подал свою руку, чтобы герцогиня могла взойти в коляску.
– До скорой встречи, Мария Васильевна. Надеюсь, судьба вновь будет ко мне благосклонна, и я смогу видеть вас, – князь склонился губами к тонким пальчикам Марии, облаченным в лайковые перчатки. – Я вижу в вас всё! И я не намерен отступать! – с жаром произнёс он, и его дыхание опалило нежную кожу женщины.
Герцогиня поспешно высвободила свою руку из хватки мужчины:
– Князь, ваши слова сладки, как мёд, но я боюсь, что за этой сладостью скрывается яд разочарования. Вы видите во мне лишь отражение своих желаний, а не меня настоящую.
Мария бросила на Неверовского мимолетный взгляд, полный смятения и надежды, и скрылась в карете, словно испуганная лань, бегущая от охотника.
Карета тронулась, унося Марию в пучину привычной жизни, но сердце её было неспокойно. Внутри бушевал ураган противоречий: долг, как ржавый якорь, удерживал её на месте, а страсть, словно попутный ветер, звала в неизведанные дали. «Безумие! Чистейшее безумие!» – твердила она себе, глядя в окно, но в глубине души знала, что уже сделала свой выбор. Запретный плод всегда сладок, а искушение, как змея, обвивается вокруг сердца, лишая воли и разума.
Владимир же, словно хищник, почуявший добычу, наслаждался предвкушением. Он знал, что Мария попалась в его сети, и теперь оставалось лишь терпеливо ждать, когда она окончательно запутается в них. «Она – моя!» – ликовал он про себя, словно безумец, завладевший сокровищем. Он видел в ней не просто женщину, а вызов, игру, возможность доказать самому себе свою власть и неотразимость.
Дружба – соль жизни
Уже минуло три недели с тех пор, как Владимир вернулся из Москвы в Петербург. Причиной послужили два события: во-первых, долг офицера Преображенского полка требовала его присутствовать во время встречи Императора Николая I и короля Вильгельма I; во-вторых, рана, оставленная после расставания с Марией, заставила его бежать прочь от дома Стрелицких, словно от чумного барака. Столица встретила Владимира промозглым туманом и ледяным ветром с Невы. Город казался серым призраком, отражением его собственного смятенного духа. Светские рауты и балы казались ему лишь маскарадом пустых лиц и фальшивых улыбок. «Как скучен этот мир!» – шептал он, кружа в танце очередную девицу на выданье. – Как скучен и предсказуем!» И в самом деле, все они казались вылитыми из одного теста: ни искры жизни, ни капли оригинальности во взгляде. Во всём читалось отражение родительских амбиций и тщательно заученных манер.
Время шло, но мысли князя неустанно возвращались в Ботанический сад на Воробьёвых горах, где состоялась его последняя встреча с герцогиней. Там, среди увядающих цветов и шепота листвы, он оставил часть своей души. Во внутреннем кармане его сюртука хранилось прощальное письмо Марии. Каждая буква дышала любовью и всепрощением, несмотря на растоптанную гордость и истерзанную душу.
«Забудь меня, Владимир, – шептали строки. – Пусть образ мой станет лишь бледным воспоминанием. Не ищи меня, не тревожь мою судьбу, ибо она предрешена. Молись о моем спасении, но не вмешивайся. Прощай, моя любовь, моя боль, моя погибель…». Между строк Неверовский угадывал не просто покорность, а мученическую готовность взвалить на себя бремя их греха, словно ангел, обреченный на вечное падение.
«Твою душу омоют мои слёзы», – сухо ответил он ей коротким письмом, словно палач, выносящий приговор, и бежал из Москвы. Свобода – вот его идол, его единственная страсть, затмевающая собой даже любовь.
* * *
Владимир гнал своего жеребца, игнорируя недовольные выкрики прохожих, и только однажды он придержал Барса, когда тот едва не смял черноволосого, курчавого уличного мальчишку, собирающего медные гроши на мостовой. Почувствовав под собой твёрдую хватку хозяина, молодой жеребец взвился на дыбы. Выражая своё недовольство, конь горячо фыркал и мотал головой. Толпа тут же выплеснула волну осуждения в адрес дерзкого скакуна и его хозяина – «изверга рода человеческого». Владимир, недовольный промедлением, бросил на мостовую несколько медяков и, крикнув: «Посторонись!», хлестнул Барса по его могучему крупу. Конь, до этого топтавшийся на месте, тут же сорвался смета, унося седока всё и ближе к дому Сумарокова.
«Интересно сколько раз этот плут разыгрывал свой спектакль?» – усмехаясь, подумал князь о цыганском мальчишке, перескакивая через ступени, обгоняя чопорного слугу. Таким образом, он оказался возле дверей раньше медлительного камердинера, и, с учтивостью галантного кавалера, распахнул створки, чтобы тот доложил своему барину о приходе князя Неверовского. Именно эта близость к дверному проёму позволила ему услышать, как захлопнулась увесистая книга, которую видимо, читал Константин, как она же шлёпнулась на стол, словно камень в колодец, а вместе с этим – голос друга:
– Ты почему его до сих пор не впустил? А ну живо пригласи!
– Пошел, пошел, – поторопил князь слугу, когда тот открыл рот, чтобы доложить о воле хозяина, и всучил ему в руки увесистый свиток. – Внесёшь, как окликну.
«Вот же бестолковый медлительный люд», – подумал о нём Владимир, появляясь в гостиной перед Костей.
– Дружище, с твоим громогласным талантом не в тиши кабинета пыль глотать, а на поле брани войсками командовать! – Неверовский без всяких церемоний обнял друга и потряс его за плечи, словно пытаясь вытряхнуть из того вековую пыль и дурь, которой Сумароков мог с лихвой одарить добрую дюжину человек.
– Оставь, Володя, – отмахнулся Константин, отстраняясь от дружеских объятий. – Только не надо говорить о той дуэли. Я жалею только об одном: что моя пуля лишь оцарапала этого паука, а не убила!
– Признаться, не самая блестящая идея – вызвать племянника ротного командира на дуэль, да ещё и назвав его при этом… впрочем, назвал ты его правильно, – князь ободряюще хлопнул друга по спине.
– Меня могли десять раз лишить чина из-за дуэлей, причиной которых были азарт, гнев и жажда приключений, но сломали крылья именно тогда, когда я защищал честь женщины! – Сумароков вздохнул, опускаясь в кресло, словно в омут тоски и указывая другу на соседнее.
Неверовский понимающе кивнул, он знал, что причиной дуэли стала юная Татьяна Строгонова. Появившись в свете, она сразу же привлекла к себе внимание. Воплощение невинности и кротости, она вызывала в мужчинах бурю вожделения, а в женщинах – змеиную зависть. Но бабочка недолго порхала на балах, угодив в липкие сети князя Шехонского, чья репутация, была чернее самой тёмной ночи. Распространяя гнусные, лживые сплетни, Шехонский превратил жизнь Татьяны в фарс, в грязную балаганную комедию. Сумароков видел, как эта хрупкая роза вянет под натиском злых языков и, не стерпев, бросил перчатку подлецу, заплатив за это своей службой.
– Костя, я не позволю тебе утонуть в болоте уныния! – Неверовский сверлил друга взглядом. – Хватит! Ты мог вдоволь оплакивать себя в течение месяца, пока прятался ото всех в имении у своего дядюшки, но теперь довольно. Я приехал сюда не утешать тебя, а разбудить в тебе уснувшего воина!
Чем хороши друзья, так это тем, что рядом с ними не нужно было выбирать слова, страшась показаться грубым, невежественным деревенским мужиком. С дамой приходилось выплясывать словесную кадриль, сплетая изящные комплименты, чтобы невзначай не спугнуть «неземное создание», намекнув на её «божественные таланты». А с другом… о, с другом душа разворачивалась во всю ширь! Тут можно было и плечо по-медвежьи стиснуть, и влететь в дом, словно вихрь, с ящиком «огненной воды» и устроить знатную попойку, которая непременно закончится либо шумной дракой, либо весёлыми плясками в таборе удалых цыган.
– Я разжалован, Володя… – с горечью ответил Сумароков, но тут же смахнул уныние с лица. – А может это и к лучшему… Осточертело плясать под дудку самовлюбленных павлинов! Увольте! Скорее, я облачусь в этот халат, толщиной с броню, и буду грозой для слуг, – прорычал он, но в голосе уже проскальзывали задорные нотки. – Тихон! Тащи вина! Живо! – взревел граф, и тут же, расплывшись в лукавой улыбке, добавил. – Знаю ведь, что у дверей околачивается и уши греет. Но кто живёт без слабостей.
– Да я вижу, что ты совсем одичал. На слуг, словно цепной пёс рычишь.
– Этим увальням встряска не помешает, – усмехнулся Константин и Неверовскйи с удовольствием отметил, что к его другу возвращается прежнее жизнелюбие.
– Может ты и прав, но куда интереснее было бы находиться в объятиях какой-нибудь дивной нимфы, – Владимир уловил, что тень недовольства скользнула по лицу Сумарокова, но отступать от своих слов не собирался.
«Женщины – вот она беда, способная из будущего генерала сделать заурядного помещика в домашнем халате и стоптанных тапочках», – подумал Владимир. Он подозревал, о том пламени, что сжигало сердце Сумарокова, его тайной, мучительной страсти к юной девице Татьяне Строгановой, но не решался открыто говорить об этом.
Тихон, словно заяц, выскочил из-за двери, неся поднос с запотевшими бутылками. Сумароков схватил графинчик, полный рубинового вина, и щедрой рукой плеснул в бокалы.
– За мою новую жизнь, без мундира и павлиньих перьев! – воскликнул он, поднимая бокал, словно знамя свободы. – И за красавиц Северной Пальмиры!
– За встречу! – поддержал Володя друга и залпом осушил сосуд. Вино оказалось хорошим, терпким и без излишней сладости, словно огненная река, оно разлилось по его жилам. – Вижу, искра жизни ещё теплится в твоём сердце, а значит, есть надежда, что из пепла восстанет феникс!
– Расскажи ка мне о себе, о том, что происходит в столице, – Сумароков запнулся, едва не спросив о полке. Он не хотел омрачать этот вечер и выдавать тоску о былом, ещё хранившемся в сердце. – Я признаться, за этот месяц в деревне отстал от жизни, словно прошел год.
– Без тебя, мой друг, наша столица наполнилась всяким сбродом…
И Владимир рассказал о недавнем происшествии про мальчишку-плута, который явно промышляет нехитрым ремеслом дабы облегчить карманы господ и набить медяками свои. Когда эта тема исчерпала себя, и было осушено по очередному бокалу, Владимир перешел к более пикантным событиям двухнедельной давности:
– Если ты хочешь узнать последние новости столицы, то тогда тебе прямая дорога в Александринский театр. Там сейчас блистает Варвара Асенкова. Ты еще не забыл её пленительный голос или московские увлечения уже погребены под толстым слоем забвения? – Неверовский отставил бокал, в глазах его плескалось озорство. – Надо признаться, что женщинам чертовски идёт гусарский костюм. Я пал бы ниц, пронзённый стрелой Амура, если бы моё сердце не было отравлено ядом другой. Но это совершенно пустое, не стоит внимания. Гораздо занимательнее то, что некий кавказский князь пытался украсть Асенкову прямо у театральных дверей. К счастью, бравые кучера вовремя пресекли этот дерзкий замысел! Звезда Императорского театра была спасена, а Николай I пожаловал ей бриллиантовые серёжки. Теперь по Петербургу опять ползут слухи об их связи и все ждут реакции Александры Фёдоровны. Но она мудрая женщина и думаю, что этим сплетням осталось жить не долго.
– Было бы корыто, а свиньи будут, – играя вином на дне бокала, возразил Константин. – А желание в свете есть всегда. И, с лукавой улыбкой, добавил: – А кто та прекрасная пери, что завладела твоим сердцем, Володя? Неужели это небезызвестная нам герцогиня?
– Мари… – Неверовский откинулся на спинку кресла и посмотрел на свой перстень, хранивший прядь волос молодой женщины. – Могу лишь сказать, что если и есть на свете ангелы, то я встретил одного и… погубил. – Внутри всё кипело, а письмо во внутреннем кармане жгло грудь, прожигая в душе ненасытную чёрную дыру, готовую проглотить всё: и насмешливого Константина, и весь этот дом, воздвигнутый на петербургской мостовой – одним словом весь мир.
– Ангелам не следует спускаться с небес, ибо смертным суждено терзать их невинность. – На губах графа играла горькая усмешка. – Прошлое – это якорь, тянущий ко дну, – прошептал он, поспешно отгоняя от себя призрак юной графини Строгановой.
– Отставить хандру, – отрезал Неверовский, лукаво блеснув глазами, – у меня припасено кое-что для спасения твоей души!
Владимир обернулся к двери и крикнул слугу, тот на пружинистых ногах ворвался в гостиную. Князь велел принести свёрток, оставленный в коридоре. Когда тот был внесён, Неверовский оживился и с трепетным чувством развернул ткань, являя миру футляр из красного дерева. Резьба, некогда тонкая и изящная, теперь потускнела от времени, золотые уголки утратили свой блеск, свидетельствуя о смене ни одного владельца.
– Хочу показать тебе свою совершенно удивительную находку. Сама Фортуна подмигнула мне! – воскликнул Неверовский, в его голосе звучал восторг коллекционера. – Некто, не помню его имени, назову просто «герр», проигрался мне в карты, как мальчишка. Проигрался, понимаешь ли, в пух и прах! А расплатиться нечем. И вот, в качестве компенсации предложил он мне… это! – Владимир с любовью поставил футляр на столик и извлек оттуда пару пистолетов. – Будь я на его месте, продал бы душу Местифелю, но с этим великолепием не расстался бы ни за что! – Улыбка хищника тронула его губы. – Кто был их первым владельцем, история умалчивает. Но ручаюсь, они вышли из-под руки самого Джо Ментона! – князь протянул один из пистолетов Сумарокову. – Видишь эту изогнутую линию на передней части спусковой скобы. Она словно росчерк самого оружейника? А эта приятная тяжесть? Словно сама Смерть прилегла в ладонь! Разве можно создать что-то более совершенное, более… смертоносное?
Владимир посмотрел на Константина, жадно выискивая в его глазах отблеск того же священного трепета перед творением гения-оружейника. Он ждал, что друг разделит его восторг и не ошибся.
– Идеальный баланс! – Сумароков, словно жонглёр, подбросил пистолет в воздух и тут же поймал его, принимая стрелковую стойку. Оружие казалось продолжением его руки. – Если даже они вышли не из-под руки великого Джозефа, то, оружейник, его сотворивший это великолепие, был ему под стать.
– Дружище, пока ты не вызвал меня на дуэль, я перейду к другой новости. – Владимир отложил пистолет и снова наполнил бокалы вином. – Мой отец вознамерился женить меня в будущем году. Возраст, знаешь ли, подходящий.
Идея отца терзала Неверовского, словно ржавый гвоздь, вбитый в самое сердце. Он не считал для себя возможным сделать счастливой свою будущую жену. Князь совсем не знал женской натуры: дамские разговоры звучали в его ушах как щебет бестолковых пташек, а их капризы казались причудами избалованных кукол. Костя, по мнению Владимира, был гораздо более сведущ в женском вопросе, поэтому последнему порой приходилось выслушивать советы друга. Но это нисколько не мешало князю Неверовскому следовать своим собственным суждениям и действовать наперекор советам. Может быть, именно этот упрямый нрав, эта склонность идти наперекор ветру и привели Владимира Андреевича в то отчаянное положение, в котором он сейчас находился. Сердце его ещё не остыло после разрыва с герцогиней Стрелицкой, а он уже стоял на пороге новой амурной истории.
– Неужели тебе уже двадцать восемь? – притворно удивился Сумароков, потягиваясь за бокалом. – А ты неплохо сохранился для своих лет. И кто она, та избранница, что удостоилась чести разделить твою жизнь? Очередная фарфоровая кукла, чьи мысли ограничены лишь выбором цвета лент на бальном платье?
– Увы, мой друг, выбора у меня нет. – Неверовский мрачно усмехнулся. – Отец мой упрям, как старый дуб. Он уже выбрал мне партию – княжну Елену Вяземскую. Я слышал о ней несколько лестных отзывов, но видел её лишь однажды. Да и это было давно. Тогда она только вышла в свет и была смешной, угловатой девчонкой с острым лисьим личиком и большими выразительными глазами. Впрочем, отца больше прельщает состояние её семьи. Оно столь велико, что его хватило бы, чтобы вымостить дорогу до самого Парижа!
– Вяземская, говоришь? – Сумароков задумчиво почесал подбородок. – Что ж, Володя, ты действительно баловень Фортуны! Раньше она действительно не блистала красотой, а сейчас ей пророчат блестящее будущее. Хороша собой и умна, что нынче редкость. Но строптива, – усмехнулся мужчина, – так что не завидую, придётся укрощать её, как дикую лошадь.
Не обращая внимания на смех друга, князь Неверовский достал из дуэльной коробки коробочку поменьше, обтянутую новым сукном.
– Я заказал местному оружейнику отлить пули для этих пистолетов. К счастью, мне досталась и форма для отливки пуль. Так что мне повезло дважды… – Поглаживая шероховатую рукоять, Владимир подумал о той роковой дуэли, что лишила Константина продвижению по службе, и о своем будущем. – Если княжна строптива, как ты говоришь, то это как раз по моему вкусу, – мужчина отхлебнул прямо из горлышка початой бутылки. – Только я вот что придумал. Так как моего родителя переубедить – бессмысленная идея, я вызвался пойти в Хивинский поход. Меня причислили к Оренбургскому казачьему войску. Видишь, какую штуку я удумал! – хвастливо проговорил князь, прищурив один глаз. – Против такого хода отец не сможет возразить. А там уж как вернусь, посмотрим, можно ли мне будет жениться. А пистолеты пусть у тебя полежат до моего возвращения. Если же не вернусь, так пусть остаются насовсем, – Неверовский вновь прильнул к бутылке, осушая её до дна.