- -
- 100%
- +
– Ты спятил, Владимир! – изумленно воскликнул Сумароков мгновенно протрезвев, – Скажи мне, после какой бутылки вина ты это придумал? Я слышал, что сейчас идут только сборы, а в поход выступят в лучшем случае к зиме. Володя, ты понимаешь, что такое поход зимой в степи?! А командует там всем Перовский! Даже мой дядюшка посмеивается над его злоключениями в Отечественной войне, когда он попал в плен, и во время восстания декабристов, когда на Сенатской площади получил поленом в спину. Весьма сомнительное предприятие, не находишь?
– Костя, не трать слов понапрасну. Я уже принял решение, и тебе его не изменить, – начал было спорить Володя, но как-то вяло, словно из-под палки. Возможно, потому что и сам понимал всю опасность своей затеи. Кто в здравом уме добровольно захочет связаться с опальным генерал-адъютантом Перовским? Кто согласится замерзнуть в бескрайних степях?..
«Сколько трудных шагов… И как не ошибиться… Да и не от княжны Вяземской я бегу, а от…», – мысли князя невольно вернулись на несколько недель назад, когда его губы жадно ловили горячие поцелуи Марии.
– И потом, разве не ты говорил сотню раз, что я упрям, как осёл? – заметил Неверовский и усмехнулся, ощущая во рту привкус горечи.
«Порой за грехи приходится отвечать не только на небе, но и на земле».
Кому можно признаться, что он чувствует бесконечную вину за погубленную жизнь той женщины, что не смогла без него дышать? Что после разрыва с ней его собственная жизнь потеряла прежние краски? Разве что лучшему другу?.. И Неверовский уже было собрался покаяться, когда Сумароков перебил его взмахом руки:
– Хорошо, Володя, делай, как знаешь. Вижу, ты рвёшься в пасть разъяренного льва, лишь бы избежать нежных объятий лани. Я лишь надеюсь, что степные ветры не развеют твою глупую голову, – Сумароков кликнул слугу и велел тому принести еще вина и закусок.
Вечер продолжился в шумных разговорах, но в воздухе витала тень предстоящей разлуки. Вино лилось рекой, шутки становились всё громче, но за этим весельем скрывалась печаль. Неверовский старался запомнить каждую деталь этого вечера: смех друга, отблески свечей на гранях бокалов, тепло камина, согревающего озябшие души.
Наконец, когда в окнах забрезжил рассвет, а бутылки опустели, Неверовский с трудом поднялся на ноги, покачнулся и, схватив друга за плечи, прохрипел:
– Костя, если я не вернусь… помни обо мне! И передай Марии, что я.… А впрочем… не стоит. – Владимир устало махнул рукой и улыбнулся, но глаза его были печальны.
– Береги себя, Володя! Помни, что дома тебя ждут! – стараясь скрыть дрожь в голосе, прошептал напутствие Сумароков. – А Марии ты сам всё скажешь, когда вернешься героем.
Владимир лишь молча кивнул, вглядываясь в темноту ночи. Впереди его ждала неизвестность.
Забытый роман
Хивинские степи встретили русских офицеров не просто зимой, а ледяным дыханием смерти, сотканным из метелей и вьюг, что вылизывали до костей. Едва миновав Урал, отряд, словно загнанный зверь, забился в снежный капкан, на три дня став пленником бурана. Степь ощетинилась, засыпая русских солдат, непроходимыми сугробами. Природа, в дикой ярости от вторжения чужаков, обрушила на них всю мощь своего гнева, превращая продвижение колонн в адскую пытку. Уже в первые недели азиатские степи приняли в свои объятия немало русских душ, навеки уснувших под белой пеленой снега. Через восемь месяцев стало ясно: поход захлебнулся в крови и снегах, число павших солдат во много раз превысило жалкие остатки выживших. В июле поредевшие русские войска вернулись в Оренбург, неся на себе печать поражения. А еще через два месяца Неверовский ступил на порог родного имения под Москвой. Андрей Николаевич с лицом, изрезанным морщинами переживаний, встретил сына со всеми почестями и неустанно возносил к небесам бесконечные молитвы благодарности за то, что Володя вернулся целым и невредимым.
В родных стенах Владимир медленно воскресал из мёртвых. Деревенский воздух, наполненный ароматом спелых яблок и скошенной травы, бальзамом ложился на израненную душу. Днём мужчина пытался забыться в привычных заботах, но вечерами тень Хивинской степи, словно призрак, настигала его. Ночные кошмары терзали его, превращая сон в поле битвы, где Владимир снова и снова видел замёрзшие лица товарищей, слышал вой ветра, который оплакивал загубленные души. Андрей Николаевич, сам прошедший огонь наполеоновских войн, видел душевные терзания сына и понимал, что Хива оставила на сердце Володи незаживающий шрам.
Однажды вечером, когда сумерки окутали сад, Владимир сидел на крыльце, невидящим взглядом смотря на закат, пылающий багряными красками. Отец присел рядом, положив руку на плечо сына.
– Володя, – начал Андрей Николаевич, и в голосе его звучала отеческая забота, – я вижу, как тебя мучает прошлое. Но ты должен помнить: «Что было, то прошло». Не позволяй пережитому сломить тебя. Ты вернулся, ты жив, и ты должен жить! – старый князь крепко сжал плечо сына. – Завтра поедем в Зюзино. У меня есть важное дело с Петром Бекетовым. А тебе пора перестать хандрить.
Поездка в Зюзино стала глотком свежего воздуха, очередным шагом к исцелению. Юрий Петрович, старый друг Андрея Николаевича, встретил их радушно. Сентябрь выдался тёплым, и чай подали в тенистом саду. Неспешный разговор касался ведения хозяйства, цен на рожь и предстоящей благотворительной ярмарки в пользу бедных. Владимир, с натянутой улыбкой, старался поддержать беседу, но взгляд его часто устремлялся в сторону Александры Андреевны Бекетовой, приходившейся хозяину усадьбы племянницей. Это была их первая встреча после злополучного скандала в театре, разразившегося год назад и оставившего горький осадок в душе. Девушка, лишь только узнав в приехавшем госте своего обидчика, хотела сказаться больной, но её дядюшка потребовал, чтобы она отбросила свои дамские штучки и вышла к чаю. Сейчас же она прятала глаза и безуспешно пыталась скрыть своё смущение, заливавшее щёки нежным румянцем. Неверовский же не мог отвести глаз от хрупкой фигуры девушки, от точёного профиля и больших карих глаз, в которых плескались то ли испуг, то ли укор. В памяти всплыла сцена в театре и обидные слова, брошенные в сердцах.
После чая Андрей Николаевич и Юрий Петрович удалились в кабинет для обсуждения важных дел, оставив Владимира наедине с Александрой в саду. Наступила тягостная тишина, нарушаемая лишь щебетанием птиц в кронах деревьев. «Молчание – золото, особенно когда нечего сказать», – вспомнились Владимиру слова покойной матери, но молчать больше было невозможно.
– Александра Андреевна, – тихо начал князь, голос его предательски дрогнул, – я должен извиниться за тот вечер в театре. Мои слова были необдуманными и, безусловно, оскорбительными для вас.
– Прошлого не воротишь, Владимир Андреевич, – ответила она, повернув к нему лицо, и тень печали скользнула в глубине её взгляда. – Но время – лучший лекарь, и оно лечит даже самые глубокие раны. – В её голосе не было ни тени злобы, лишь лёгкая грусть. – Я слышала, что вы участвовали в походе на Хиву.
– Да, Александра Андреевна, – вздохнул Владимир, словно выпуская из груди клубок боли. – Хива стала моей Голгофой. Я видел такое, что не пожелаю и злейшему врагу.
– Война – это всегда трагедия, Владимир Андреевич, – прошептала она. – Но жизнь сильнее смерти. Вы выжили, и теперь ваш долг – найти в себе силы жить дальше.
Александра слабо улыбнулась и посмотрела на закатное небо. Притихший сад окрашивался в багряные тона, тени становились длиннее, а в душе князя утихала боль, уступая место робкой надежде на будущее. Прощаясь, Владимир выразил желание вновь посетить Зюзино, но Александра, качнув головой, прервала его:
– Давайте не будем давать родным пустых надежд, и останемся добрыми знакомыми, не более.
* * *
Единожды вырвавшись из добровольного затворничества, Владимир постепенно приободрился, начал навещать старинных соседей и, наконец, добрался до Москвы.
Неверовский шагал неспешно, лицо его было серьёзно и сосредоточенно, но эта сосредоточенность казалась напускной. И если признаться, то Владимир Андреевич был воплощением противоречивых и зачастую обманчивых впечатлений. Нельзя сказать, что он был негодяем, но ему слишком часто приписывали те благородные качества, к которым он стремился, но которыми не обладал в полной мере. Уж так повелось самого детства, что князю Неверовскому, внучатому племяннику Дмитрия Неверовского, герою Отечественной войны, приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы быть достойным сыном своего прославленного предка и не запятнать честь фамилии. И вопреки порывам ранимой души, мальчик, любивший на заре босиком убегать в луга за полевыми цветами для утреннего туалета матери, стал офицером Преображенского полка Его Величества. Не о таком будущем мечтал маленький Владимир, но именно этого ожидало от него общество и, прежде всего, отец.
Ивы, уже несколько потерявшие свой зеленый наряд, печально склонились над водами Пресненского пруда, словно оплакивая лето и свой, утративший былое величие, зелёный наряд. Осенний ветреный день, бросал под ноги листья, словно обременённые земными грехами души, навевал тоску, способную вынуть из глубин памяти самые горькие воспоминания. «Позволь мне стать твоей тенью…», – Владимир помнил страстный, едва слышный шепот Марии, – «…пожалуйста, не покидай меня…», – слова молитвы не смогли остановить его. И всё же Неверовский любил осень с той же страстью, с какой воспевал её в своих стихах Пушкин.
Внезапный порыв ветра взметнул в воздух хоровод опавших листьев. В вихре танца появилась и женская шляпка, изумрудным проблеском скользнувшая к его ногам. На миг прильнула, словно потерявшаяся собачка, и, подгоняемая ветром, устремилась дальше, к деревьям. Изумрудная шляпка то взмывала ввысь, то вновь припадала к земле. Эта нежданная шалость ветра вызвала на лице Неверовского просветление, рассеяв хмурые тени задумчивости. Он остановился, завороженно наблюдая, как легкомысленная шляпка, играючи, летела прямиком к озеру. Мужчина не раздумывал, а просто повинуясь внезапному порыву, помчался по газону, пытаясь поймать строптивую шляпку, зацепившуюся за ветку.
– Не бойтесь, я только верну вас владелице. Слово офицера, – произнёс Владимир, отряхивая с берета опавшие листья, и на его лице появилась та самая, искренняя улыбка, которую так любила его матушка. Увы, в последнее время он все реже позволял себе столь неприкрытое проявление чувств, пренебрегая светским этикетом.
– Мадемуазель, кажется, это ваше, – князь слегка склонил голову, обращаясь к молодой девушке с непокрытой головой и протягивая ей шляпку. Он улыбался широко и открыто, позабыв о сдержанности, которой следовало придерживаться в общении с дамами. – Боюсь, она слегка запылилась, – виновато промолвил Владимир, словно в этом могла быть его вина.
Незнакомка приняла шляпку, и её пальцы на мгновение коснулись руки князя, и между ними промелькнула искра, пробудив в глазах Владимира давно уснувший огонь.
– Благодарю вас, князь Неверовский, – прозвучал голос, нежный, словно звон серебряного колокольчика. Владимир вздрогнул. Неужели его знают? Или это лишь светский этикет, игра, в которой он разучился участвовать? – Я признательна вам за спасение моей любимой шляпки. Бог знает, что с ней могло случиться, не появись вы вовремя.
Молодая женщина придирчиво осмотрела берет, выбирая из его лент прицепившиеся листьев, и надела шляпку на голову, закрепив её на затылке шпилькой.
– Для меня было честью послужить вашей красоте, мадемуазель… – Владимир запнулся, не зная имени, – …и, смею надеяться, стать вашим рыцарем на этот осенний день.
– Володя, неужели ты не узнал? – Девушка лучезарно улыбнулась и, осознав неуместность своего обращения, зарделась, прикрыв ладонью губы. – Владимир Андреевич, – произнесла она уже сдержаннее, – неужели годы так сильно меня изменили?
Владимир продолжал улыбаться, пытаясь разглядеть знакомые черты. Тёмные волосы, растрепанные озорным ветром, мягкими волнами обрамляли её лицо, оттеняя нежную белизну кожи. И чем дольше князь всматривался, тем сильнее ощущал, что судьба уже сводила их вместе, что когда-то они уже стояли вот так, лицом к ветру…
– Соня? – воскликнул Неверовский, не в силах сдержать радость от неожиданной встречи.
Да, это была Софья Ивановна, в девичестве Нарышкина, та самая, что блистала на балу у княгини Барятинской, мгновенно покорив сердца кавалеров и вызвав у дам, тоскующих по былой юности, приступы ревнивой досады. Владимир отчетливо помнил её робкую, но грациозную поступь, её пленительные, несмелые улыбки. Весь свет уже знал, что она – будущая графиня Воронцова-Дашкова, и за спиной шептались: «Всё уже решено. Потанцует немного для услады взоров, а затем, тем же лёгким шагом, – под венец, под руку мужа». Владимир Андреевич Неверовский был одним из тех, кто зимой тридцать второго был очарован юной дебютанткой. Один из многих, ничего особенного: князь, молодой офицер из тех блистательных юношей, на которых возлагают большие надежды и которые непременно их оправдывают хотя бы на три четверти; хорош, но не настолько, чтобы все разговоры в свете велись только о нём; умён, весел, внимателен к дамам, одинаково приятен маменькам и дочкам. Один из многих увлечённых… и единственное серьёзное увлечение Сонечки. Настолько серьёзное, что она тайком ускользала из ярко освещённых зал в сумрачные коридоры и душные оранжереи, чтобы утонуть в сладких объятиях молодого князя Неверовского. Что уж там, она готова была пойти наперекор воле родителей и бежать за ним на край света, если бы он только позвал. Всё это было так давно, что теперь с этих полок памяти можно было стряхивать вековую пыль. И вот теперь, в столь необычных обстоятельствах, их встреча произошла вновь.
– Графиня, – Владимир медленно и с подчеркнутым почтением поклонился, но в глазах его плясали лукавые огоньки.
О нет, он не забыл историю их прежнего знакомства. Как можно было забыть те безрассудные годы молодости! Разве можно было вычеркнуть из памяти встречу с некогда первой красавицей Петербурга? Девять лет назад князь Неверовский был не в шутку влюблён в юную княжну Нарышкину, и ему не раз удавалось украсть поцелуй с её губ. Теперь княжна Нарышкина, став графиней Воронцовой, излучала тихую, почти царственную безмятежность. В каждом ее движении чувствовалась сдержанная грация, а в глазах плескалось спокойствие, далекое от прежней неугомонности. Много лет назад он позволял себе называть её «Сонечка», но той Сонечки больше не было, зато осталась добрая приятельница по переписке, Софья Ивановна.
– О, если бы я знал, что сбежавшая шляпка принадлежит вам, я бы мчался к ней с двойным рвением, дабы наша встреча случилась много раньше. Сейчас же я смиренно молю вас о милости за моё промедление, – Владимир говорил серьёзно, искусно скрывая улыбку под маской просителя, но в глазах его по-прежнему искрился озорной огонь.
– Если бы я знала, что беглянку вернёте именно вы, я бы теряла шляпы каждую неделю, – Софья рассмеялась, кокетливо прикрывая рот рукой в тонкой замшевой перчатке, поддаваясь обаянию князя.
– И не побоялись бы страшных сплетен за своей спиной? – тут же отозвался князь на слова графини. – Представляете, какой хоровод небылиц закружился бы по Москве? Все маменьки ставили бы вас в пример в пику своим дочерям, – Владимир попытался состроить укоризненное лицо, каким отцы смотрят на провинившихся дочерей, но обезоруживающая улыбка графини вмиг стёрла с его лица маску чопорности.
– Сплетни? Поверьте, Владимир Андреевич, на каждую небылицу у меня найдётся две, куда более пикантных, – безмятежно произнесла Софья. – А что до отношений маменек и дочек, смею вас заверить, что девицы более жаждут походить на меня, нежели на своих добродетельных родительниц. Каждой хотелось бы видеть рядом с собой такого кавалера, как вы, со шляпкой в руках.
– Соня, вы всё столь же неотразимы, и я бы сказал, что ваше очарование стало болезненно-сладким, но боюсь, что такие слова покажутся вам неуместными и чересчур дерзкими. Мне и вовсе не стоило произносить это откровение.
Неверовский говорил так, словно перед ним была не графиня Воронцова-Дашкова, а его давняя прелестная друга, чей взмах ресниц некогда вскружил голову молодому офицеру, заставляя его искать расположения юной девушки.
– Вы всё шутите, Владимир Андреевич, – укорила она собеседника. – Отвечайте, где вы пропадали? Сперва вы перестали писать письма, а оказавшись в Москве, я узнаю, что вы отправились в этот ужасный Хивинский поход. Мои друзья исправно нашёптывали о вас самые невероятные истории, но все, как одна, оказались слишком занимательными, чтобы в них верить. Или, быть может, стоило? – графиня убрала непокорную прядь за ухо и вскинула подбородок.
Эти слова заставили Неверовского ощутить если не пропасть, то целую горную цепь, что пролегла между ними за эти годы. После её замужества и скорого отъезда за границу их связывали лишь письма и обрывочные слухи друг о друге.
– Обо мне много говорят, но думаю, что большая часть – лишь вымысел, – жёсткая складка пролегла между его бровями, – Но позвольте же сопроводить вас, – князь учтиво предложил опереться на свою руку.
– Я буду рада, если вы составите мне компанию в этой прогулке. Вместе легче противостоять осенней меланхолии.
Лёгкая, почти невесомая ладонь легла на сильную мужскую руку. Он едва ощутил это прикосновение, но его сердце трепетало от этого жеста. В своей жизни князь Неверовский знал многих женщин, некоторых настолько близко, что об этом не принято было говорить, а в приличном обществе даже думать. Но лишь к немногим из них он испытывал ту невероятную тягу, что томила его сердце, тревожила душу и забирала силы. Он называл это увлечением, страстью, порой любовью… но в какие бы слова он не облекал свои чувства, Владимир в конечно счёте всегда избегал женщин, способных пробудить в нём нечто большее, чем плотское желание. Эти женщины казались ему неземными созданиями, что могли повянуть от одного вздоха и погибнуть от неосторожного прикосновения. Сонечка!… Она, несомненно, была способна тронуть сердце. Рядом с ней можно было забыть о прожитых годах, хотелось вновь с пылкой страстью совершать безрассудные подвиги. Владимиру нестерпимо хотелось улыбаться и кружить Сонечку в воздухе, как это было прежде, но всё же… Он помнил минувшие девять лет, и он, и она – многое изменилось.
– Я сознаюсь, что действительно не искал встречи с вами, хотя мельком слышал о вашем возращении в Россию, но ваша кокетливая шляпка спутала все карты. И к вашему величайшему сожалению должен сообщить, что отныне я намерен докучать вам и вашему дражайшему супругу своими визитами. – Неверовский улыбался, и Соне чудилось в его улыбке что-то хитрое, непростое, не только радость от обещанной встречи.
– А я к вашему величайшему сожалению, должна сообщить, что не намерена вас от этого удерживать, – засмеялась она, взглянув на собеседника. – Неужели вы думали, что я откажу себе в удовольствии видеть вас? Помилуйте, во всей Москве не найдётся и десятка приятных людей, да и хорошие беседы редко ведутся на бегу.
– Я боюсь наскучить не столько вам, сколько вашему супругу, – отвечал князь, аккуратно снимая с плеча графини пожухлый осенний лист, – надеюсь, вы не забыли, что я могу быть чересчур навязчивым. – Он покрутил листком перед своим лицом, загадочно наблюдая за ним, – хотя я думаю, что об этом было бы приличнее забыть, – его глаза смеялись, внутри него неудержимой волной нарастало ощущение счастья, которым хотелось поделиться.
– Дети видят Ивана Илларионовича раз в месяц, а я и того реже, – невольно резко ответила графиня, сжимая локоть князя. – Ах, как же я по вам скучала! Скажите мне, почему мы видимся так редко?
– Потому что Петербургу вы предпочти Париж.
Неверовский усмехнулся, но горечь в голосе Софьи, когда она говорила о муже, не ускользнула от его внимания. Конечно, глупо было питать иллюзии, будто брак юной, чистой и Сонечки Нарышкиной и Иваном Воронцовым, чью голову уже тронула седина, заключен по любви. Однако Владимиру не раз твердили как «Отче наш»: если между супругами нет любви, взаимоуважение – непреложная обязанность. «Можно привыкнуть, даже научиться любить. Мы не животные и должны следовать за разумом, а не за нихзменными инстинктами», – назидательно вещала тетушка, поправляя очки на своем длинном, остром носу. Владимир не пылал к тётке нежными чувствами, но питал должное уважение. Проникшись болью своей нежной сердцу подруги, Владимир легонько сжал её хрупкую ладонь, без слов заверяя, что он всё понял и более не коснётся этой темы. Но в душе он боролся с водоворотом своих чувств. Глядя на лицо Софьи Ивановны, когда она говорила об отце своих детей, он осознал, что не хотел бы, чтобы княжна Елена Вяземская когда-нибудь вот так же отзывалась о нём, с трудом скрывая равнодушие. Владимиру не хотелось, чтобы к нему привыкали, мирились с его присутствием, довольствуясь лишь уважением. Ему хотелось любви, всепоглощающей, истинной, и самому жаждать её в ответ. Но если он так страстно этого желал, почему бежал? Потому что некогда любовь Марии принадлежала герцогу Стрелицкому, и он силой вырвал её из чужих рук.
– Вы все ещё пишите стихи? – неожиданно спросил Владимир, вспомнив тот день, когда он застал Сонечку за этим занятием. Она сердито барабанила пальчиками по столу, силясь подобрать рифму к какому-то слову, и её носик при этом забавно морщился. Тогда княжна вспыхнула от его смеха, и он долго вымаливал прощение, а потом еще дольше упрашивал позволить прочитать неоконченные строки. Тот день был одним из самых светлых в его памяти; в ту минуту ему казалось, что он безумно влюблён в неё и лишь посторонняя сила в лице гувернантки смогла уберечь его от опрометчивого признания.
Постепенно разговор, как то часто бывает между родственными душами, перетёк в непринужденную беседу. Владимир с упоением внимал графине, и спустя несколько минут ему чудилось, будто вся его жизнь протекала в тихом, размеренном ритме их милой беседы. Он забыл об усталости и тревогах, не помнил о тяготивших его проблемах и совершенно потерял счёт времени. Он уподобился путнику, случайно набредшему на студеный родник в прохладной тени леса в знойный летний день, и не мог насытиться живительной силой её слов. И подобно измученному страннику, князь не желал покидать этот райский уголок, где его душа обрела неожиданное умиротворение. Но время было неумолимо, и осеннее солнце, щедро расточавшее тепло, последними лучами коснулось верхушек деревьев. Неверовский заметил, как дрогнула рука графини, и она бросила мимолетный прощальный взгляд навстречу уходящему дню. Князь повторил её жест и ощутил нежное прикосновение небесного светила, словно прощавшегося с миром до следующего утра.
– Прощайте, Соня, – Владимир произнес два простых слова и звуки повисли в воздухе, словно он стал вязким, осязаемым. Неверовскому на миг показалось, что он может забрать слова назад, и, не в силах упустить этот шанс, он тот час же добавил: – Ждите меня в четверг в послеобеденное время. Я… я приду, – Владимир выпустил руку графини, и всё вмиг оборвалось. Воздух, время, всё вокруг снова стало привычным. – Вы ведь позволите?
Когда Неверовский выпустил её руку, Софья Ивановна вдруг ощутила тревогу. Она испугалась этого мига, своих мыслей и чувств. Она смутно осознавала, что не мыслит жизни без их следующей встречи, что бы ни случилось в итоге. Она знала, что виной всему – прошлое и та особенная власть, которую всегда имел над ней этот мужчина. Соня встречала множество людей красивее, умнее, интереснее его; влюблялась куда более страстно, чем в январе тридцать второго – так безрассудно, что Иван Илларионович Воронцов порой выходил из себя и врывался в женскую часть дома, чтобы потопать ногами и пригрозить легкомысленной ветренице; но всё было тщетно. Сама умевшая и любившая властвовать над другими, безраздельно и ласково подчиняя их своему очарованию, не приемлющая грубого насилия над чужими сердцами и душами и, вместе с тем, всегда получающая желаемое, блистательная графиня Воронцова-Дашкова прекрасно понимала, что была бы всего лишь марионеткой в умелых руках князя Неверовского. Была бы – если бы он захотел, а она согласилась…
«Позволить?.. Что позволить?.. Ах, это…», – графиня не сдержала лукавой улыбки, подметив про себя, что Володя не слишком-то и изменился; по меньшей мере, в нём осталась эта милая привычка тирана: объявить о своём решении и после поинтересоваться мнением собеседника, ясно давая понять, что поступать князь будет так, как ему заблагорассудится. Её мнение ничего не решит сейчас: она видела в глазах князя твёрдую решимость, граничащую с упрямством, и, наверное, лучше было бы мягко направить разговор на необходимость сначала свести знакомство с графом, а уж потом напрашиваться в гости, но разве она хотела этого?