Чужое признание

Глава 2. Мой голос

Я жила на двадцать первом этаже дома, который Саймон когда-то назвал «дорогим доказательством того, что людям больше не нужны стены, если у них достаточно стекла». Он проектировал здания, поэтому имел право презирать чужие. Я платила за квартиру, поэтому имела право не слушать.

Айрис вошла следом за мной, не спрашивая разрешения. В обычный вечер она оставила бы меня у лифта, напомнила о завтрашнем расписании и исчезла до того, как я успела придумать ещё одну задачу. Сегодня у неё было выражение человека, который намерен проследить, чтобы я не уничтожила важную улику, карьеру или себя. Именно в таком порядке. Я положила «Признание» на кухонный остров.

На чёрной поверхности книга выглядела слишком уместно. Моё имя, моё лицо, аккуратное тиснение. Можно было решить, что я сама выбрала для неё место перед приходом фотографа. Телефон снова завибрировал. Селия. Восьмой звонок за сорок минут. Настойчивость была одним из качеств, благодаря которым она стала хорошим издателем и невыносимым человеком.

— Ответь ей, — сказала Айрис.

— Я только вошла.

— Она знает. Я отправила сообщение.

— Предательство в моей команде развивается быстрее, чем я ожидала.

Айрис сняла пальто и повесила на спинку стула. В моём доме она ориентировалась лучше Нелл. Эта мысль появилась не вовремя, поэтому я тут же занялась вином.

— Тебе нельзя пить, — сказала Айрис.

— Почему?

— Возможно, придётся разговаривать с юристами.

— Большинство юристов становится выносимее после второго бокала.

— Твоего или их?

— Не вижу причин выбирать.

Я налила немного. Столько, чтобы жест выглядел естественным, и недостаточно, чтобы завтра кто-нибудь мог обвинить меня в принятии решений под воздействием алкоголя. Самые опасные решения я всегда принимала абсолютно трезвой. Телефон замолчал и сразу зазвонил снова.

— Если ты не ответишь, Селия приедет, — предупредила Айрис.

— Она не знает код от лифта.

— Знает.

Я посмотрела на неё.

— Откуда?

— Ты дала ей.

— Когда?

— После вечеринки по случаю выхода «После третьего звонка». Ты сказала, что устала спускаться за людьми.

— Нужно чаще менять коды.

— Нужно реже раздавать их издателям.

Я приняла вызов и включила громкую связь.

— Селия.

— Что это за херня?

Никаких приветствий. В этом я всегда ценила её больше, чем вежливых людей.

— Добрый вечер и тебе.

— Я сейчас смотрю запись. У тебя в руках книга, о которой не знает издательство, агент и, судя по твоему лицу, ты сама.

— Моё лицо выглядело великолепно.

— Твоё лицо выглядело так, будто ты выбирала, кого уволить первым.

— Разве оно обычно выглядит иначе?

— Мара.

Я отпила вино.

— Книгу доставили на шоу сегодня утром. С письмом якобы от тебя. Подпись подделана.

На другом конце стало тихо. Селия умела замолчать так, чтобы человек почувствовал себя ответственным за возникшую паузу.

— Что внутри?

— Роман.

— Спасибо. Я знакома с концепцией книги.

— Тогда нам будет проще.

— Ты его писала?

Айрис подняла глаза от телефона.

— Нет.

Произнести это вслух оказалось неприятнее, чем я ожидала. До этого существовала маленькая лазейка: телевизионная игра, недоразумение, неудачный сюрприз, маркетинговая кампания, которую кто-то забыл со мной согласовать. После слова «нет» книга стала тем, чем была на самом деле. Чужим текстом под моим именем.

— Ты уверена? — спросила Селия.

— Я обычно помню четыреста страниц работы.

— Ты иногда не помнишь, что отправляла мне правки в три утра.

— Правки я помню. Формулировки в письмах — нет.

— Дай Айрис сфотографировать выходные данные, обложку, титульную страницу и всё, что может указывать на типографию. Ничего больше не трогай. Завтра утром передадим экземпляр юристам.

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Значит, сегодня вечером книга остаётся у меня.

— Мара, человек использовал твоё имя, фотографию, подделал подпись и отправил это в прямой эфир. Это уже не литературная шутка.

— Поэтому я сначала прочитаю.

— Поэтому её сначала должен изучить юрист.

— Юристы плохо читают художественную литературу. Они всё время ищут факты.

— Именно факты нам сейчас и нужны.

Я посмотрела на книгу.

— В ней есть детали, которые юрист не узнает.

Селия не ответила сразу.

— Какие детали?

— Пока не знаю.

— Ты только что сказала обратное.

— Я сказала, что он их не узнает.

Айрис перестала печатать.

— Мара, — произнесла Селия уже тише, — ты понимаешь, кто мог это сделать?

— У меня восемь романов, два бывших агента, один бывший муж и интернет. Список получается неприлично длинным.

— Я спрашиваю не о фотографии. Я спрашиваю о тексте.

Я повернула бокал за ножку. Вино поднялось по стеклу тонкой тёмной полосой и медленно стекло обратно.

— Кто-то очень хорошо изучил мой стиль.

— Насколько хорошо?

— Достаточно, чтобы Ханна не заметила разницы.

— Ханна читает карточки, написанные стажёром.

— Достаточно, чтобы я заметила сходство.

Селия выругалась. Коротко и профессионально.

— Ничего никому не говори.

— Это был прямой эфир.

— Я говорю о том, что ты не автор. Пока мы не понимаем, что происходит, официальная позиция — издательство изучает необычную рекламную посылку.

— Какая удобная формулировка.

— У тебя есть лучше?

— Есть. «Кто-то напечатал поддельную книгу и выставил нас идиотами перед всей страной».

— Поэтому интервью даю я.

— Именно за это я тебе плачу.

— Ты платишь мне за то, чтобы я не позволяла тебе разговаривать с прессой без присмотра.

— И пока справляешься отвратительно.

Селия пропустила реплику.

— Утром у тебя встреча с юридическим отделом. В девять.

— У меня интервью для радио в девять.

— Уже нет.

— И фотосессия в одиннадцать.

— Посмотрим.

— Селия.

— Кто-то выпустил роман под твоим именем. Твоё расписание переживёт.

Она отключилась прежде, чем я успела ответить. Такой привилегией пользовались только люди, которые знали меня дольше десяти лет и были уверены, что их нельзя заменить до понедельника. Айрис взяла телефон и начала фотографировать книгу.

— Только обложку и выходные данные, — сказала я.

— Я слышала.

— Посвящение тоже.

Она сделала снимок.

— Что означала фраза, которую читала Ханна?

— Какая именно?

— «Ты прожила эту историю. Я рассказала её лучше».

Я поставила бокал на стол.

— Авторская провокация.

— Ты её узнала.

— Я узнала тип провокации.

— Ты перестала дышать.

— Ты сегодня удивительно внимательна к моему дыханию.

Айрис опустила телефон.

— Я должна знать, во что мы вляпались.

— Ты должна проверить, кто имел доступ к фотографии, и выяснить, где изготовили книгу.

— А ты?

— Я буду читать.

— И скрывать от меня всё остальное?

— Это входит в социальный пакет.

Она смотрела ещё несколько секунд, затем снова взяла пальто.

— Я составлю список доступа к съёмке. Маркус, его ассистент, студия, международный отдел, Селия, агентство, французский издатель, дизайнеры.

— Добавь людей, которые работали с архивом аудиокниг.

— Зачем?

— Автор воспроизводит не только мои предложения. Он слышит голос.

— Ты думаешь, текст создали программой?

— Я думаю, что сначала его написал человек. Программа не стала бы ненавидеть меня настолько аккуратно.

Айрис застегнула пальто.

— Я останусь на связи.

— Возьми завтра выходной.

— У нас юридический отдел в девять.

— Тогда возьми выходной после юридического отдела.

— Это не выходной.

— Теперь ты понимаешь, почему сотрудники меня не любят.

Она подошла к двери, но остановилась.

— Нелл видела эфир.

— Уже?

— Тебя показывали в прямом эфире.

— Я всё ещё не привыкла к этой части телевидения.

— Она написала мне.

— Почему тебе?

— Потому что я отвечаю.

Удар получился точным, хотя Айрис даже не целилась.

— Что она спросила?

— Действительно ли ты написала тайную книгу.

— И что ты ответила?

— Что пусть спросит тебя.

— Очень предусмотрительно.

— Позвони ей.

— Сейчас поздно.

— Девять сорок.

— Для шестнадцатилетнего человека это середина дня.

Айрис открыла дверь.

— Именно.

Когда она ушла, квартира стала слишком тихой. Я редко замечала тишину дома. Обычно она была частью покупки: стекло, вид на реку, охрана, соседи, которые умели не здороваться в лифте, и отсутствие чужих звуков. Сегодня тишина не успокаивала. Она ждала. Телефон лежал на столе экраном вниз. Я перевернула его. Тридцать семь сообщений. Четыре от Саймона. Два от Нелл. Одиннадцать от людей, с которыми я не разговаривала годами, но которые внезапно почувствовали ответственность за мою литературную карьеру. Сообщение Нелл было коротким:

«Ты правда написала ещё одну?»

Второе пришло через семь минут:

«Папа говорит, что нет».

Приятно знать, что бывший муж сохранил уверенность в собственном доступе к моей жизни. Я позвонила. Нелл ответила после третьего гудка.

— Привет.

В её голосе уже было подозрение. Она унаследовала его от отца. От меня ей досталась привычка не начинать неприятные разговоры первой.

— Ты смотрела шоу?

— Отрывок.

— Какой?

— Где ты не узнаёшь свою книгу.

Интернет работал быстро и жестоко. Для литературы он подходил идеально.

— Я её узнала.

— Ты пять минут угадывала.

— Я создавала напряжение.

— Ты всегда так говоришь, когда не знаешь ответа.

На заднем плане хлопнула дверь. Саймон что-то сказал, но я не разобрала.

— У тебя всё нормально? — спросила Нелл.

Вопрос был простым. Я всё равно потратила на ответ слишком много времени.

— Да.

— Это не звучало убедительно.

— Я писательница. Убедительность лучше работает на бумаге.

— Ты написала эту книгу?

— Нет.

В трубке стало тихо.

— То есть кто-то просто написал книгу и поставил твоё имя?

— Похоже на то.

— Зачем?

— Вот это я собираюсь выяснить.

— Там что-то плохое?

— Все хорошие книги содержат что-то плохое.

— Мам.

Она произнесла это без раздражения. Хуже. С тревогой.

— Я пока не знаю, Нелл.

— Папа говорит, тебе нужен адвокат.

— Твой отец считает, что адвокат нужен человеку сразу после рождения. Иногда раньше.

— Он рядом.

— Я догадалась.

Саймон взял телефон без приветствия.

— Что происходит?

— Добрый вечер.

— Мара.

— Почему все сегодня произносят моё имя так, будто я оставила плиту включённой?

— Нелл увидела видео. Её уже отметили под ним шесть раз.

Я сжала губы. Об этом я не подумала. Это было неприятно признавать даже самой себе.

— Пусть закроет комментарии.

— Уже закрыла.

— Хорошо.

— Это всё?

— А что ты предлагаешь? Вызвать интернет на дуэль?

— Я предлагаю объяснить, что происходит.

— Мне прислали поддельную книгу.

— Тебе или телешоу?

— Телешоу. Для меня.

— Кто?

— Не знаю.

— Ты врёшь?

— Пока нет.

Саймон выдохнул. Я почти увидела, как он снимает очки и трет переносицу. Он делал так всякий раз, когда пытался решить, насколько сильно я его раздражаю.

— Что внутри?

— Роман, написанный от моего лица.

— О чём?

— Я ещё читаю.

— Мара.

— Что?

— Ты стала известной благодаря книге о реальной семье. Сейчас кто-то выпускает «Признание» под твоим именем. Даже мне кажется, что между этими событиями есть связь.

— Поздравляю. Ещё один архитектор открыл для себя сюжет.

— Речь об Арденах?

Я подошла к окну. В стекле отражалась кухня, книга на острове и я с телефоном у уха. За отражением горел город.

— Возможно.

— Ты связалась с кем-нибудь из них?

— С кем именно?

— Не знаю. С дочерью.

— Нет.

— Как её звали?

Конечно, он помнил. Саймон всегда делал вид, что не читал мою первую книгу, но знал слишком много деталей для человека, который видел только экранизацию.

— Лия.

— Она жива?

— Насколько мне известно.

— Ты никогда с ней не общалась после выхода романа?

— Никогда.

— Она пыталась связаться с тобой.

Это не было вопросом.

— Несколько раз.

— Несколько?

— Саймон, мы развелись восемь лет назад. Я не обязана восстанавливать перед тобой архив входящих сообщений.

— Ты не обязана. Но кто-то использует историю этой женщины, чтобы напечатать поддельную книгу с твоим именем. Возможно, сейчас подходящий момент перестать отвечать как на интервью.

Я промолчала.

— Нелл волнуется, — добавил он.

— Я поговорила с ней.

— Ты сказала, что всё нормально.

— Я сказала правду.

— Ты не знаешь, нормально ли всё.

— В таком случае я сказала наиболее полезную версию правды.

— Именно из-за подобных фраз мы и развелись.

— Нет. Мы развелись из-за того, что ты считал каждую мою фразу частью большой моральной проблемы.

— Ты использовала запись нашей семейной терапии в романе.

— Я изменила детали.

— Ты изменила пол психотерапевта.

— И интерьер кабинета.

— Блестящая маскировка.

Несмотря на себя, я улыбнулась. У нас всегда лучше получалось разговаривать после развода. Брак заставлял людей ожидать от слов последствий. Бывшие супруги могли позволить себе точность.

— Я разберусь, — сказала я.

— Не одна.

— Я не одна. У меня есть издатель, агент, юристы и Айрис, которая контролирует даже количество выпитого вина.

— Сколько?

— Недостаточно.

— Позвони, если понадобится помощь.

— Ты предлагаешь помощь или пытаешься защитить Нелл?

— А есть разница?

— Обычно да.

— Сегодня нет.

Он вернул телефон дочери.

— Ты позвонишь завтра? — спросила Нелл.

— Да.

— Правда?

— Я записала это в календарь.

— Очень смешно.

— Мне тоже понравилось.

— Спокойной ночи, мам.

— Спокойной ночи.

Она отключилась. Я ещё несколько секунд держала телефон у уха. Нелл называла меня «мам» только в начале или в конце разговора. В середине я обычно становилась Марой, особенно когда её что-нибудь злило. Саймон считал это нездоровым. Я считала честным. Я положила телефон рядом с книгой и снова открыла первую главу. Молодая журналистка в тексте называлась Мэй. Слишком прозрачная замена. Автор явно хотел, чтобы я узнала себя, но оставил тонкий слой вымысла на случай, если потребуется отрицать очевидное. Я оценила предусмотрительность.

Мэй приезжала в маленький прибрежный город через четыре дня после похорон. Дом почти полностью сгорел. В пожаре погибли женщина и девятилетний мальчик. Старшая дочь выжила, потому что ночевала в старом лодочном сарае на краю участка. Имён не было. Отец упоминался один раз: он находился на благотворительном вечере и вернулся, когда пожарные уже перекрыли дорогу. В книге всё выглядело знакомым и одновременно слегка сдвинутым, словно кто-то переставил мебель в комнате, где я давно не была. Город назывался Блэк-Пайн.

Настоящий назывался Грейхейвен. Мать в книге звали Кэтрин. В жизни — Эвелин. Мальчик стал десятилетним, хотя Оуэну было девять. Лодочный дом стоял ближе к воде. В реальности от него до берега тянулась полоса камней и сухой травы. Такие изменения делала я сама восемнадцать лет назад. Читала чужие письма и решала, что можно оставить. Смотрела на фотографии мёртвого ребёнка и выбирала возраст, который лучше работает в сцене. Девять казалось слишком маленьким. Десять звучало литературнее. Я закрыла глаза.

Это было глупо. Возраст не становится литературнее от одной цифры. Тогда я просто хотела почувствовать, что история принадлежит мне, потому что я способна изменить в ней любую деталь. На двадцать шестой странице Мэй впервые встретилась с дочерью. Автор описал бинты на руках, выгоревшие пряди волос и привычку прятать большой палец левой руки в кулак. Я никогда не использовала последнюю деталь в своём романе. Сочла слишком мелкой. Лия делала так, когда злилась.

«Она сидела напротив меня и пыталась решить, можно ли доверять человеку с диктофоном. Я улыбалась. В двадцать три года я уже знала, что улыбка выглядит честнее любого обещания».

Я перелистнула страницу.

«Она сказала, что мать собиралась уйти от отца. Потом попросила выключить запись».

Я остановилась. Этого не было в официальной истории. Не было в моём романе. Не было в статье, которую газета в итоге так и не опубликовала. Лия сказала это в третью нашу встречу. Мы сидели в маленьком кафе рядом с мотелем. За окном шёл дождь, официантка трижды доливала кофе и делала вид, что не слышит разговор. Я выключила диктофон. Затем записала всё по памяти в блокнот. В книге Мэй поступала так же. У меня пересохло во рту. Я взяла бокал, но вино уже стало тёплым.

Текст продолжался спокойно. Без обвинений, без истерики. Именно это делало его хуже. Мэй входила в доверие. Привозила еду. Помогала разбирать коробки. Сидела рядом, пока дочь погибшей женщины читала письма матери. Обещала, что материал не выйдет без согласования. Почти всё было правдой. Только в жизни я ни разу не привозила еду. Эта деталь раздражала сильнее остальных. Неизвестный автор сделал меня заботливее, чем я была. Я дошла до сцены с коробкой.

Лия передала мне дневники Эвелин, письма адвокату и копии финансовых документов. Тогда они казались набором непонятных цифр и семейных обвинений. Мне было двадцать три. Я хотела писать о чувствах, а не разбираться в страховых полисах, переводах между счетами и подписях под договорами. Гораздо интереснее выглядела ссора матери с дочерью за несколько часов до пожара. Соседи слышали крики. Лия ушла из дома. На её руках были ожоги. Отец находился среди сотни свидетелей на благотворительном ужине.

История уже выбрала виновную. Мне оставалось придать ей форму. В «Признании» Мэй читала документы внимательнее. Автор позволил ей заметить то, чего я тогда не заметила или предпочла не замечать: изменённый страховой полис, готовящиеся бумаги о разводе, письмо Эвелин адвокату. В тексте письма не было дословной цитаты. Только одна строка:

«Если со мной что-нибудь случится, не позволяйте ему назвать это несчастным случаем».

Я встала из-за стола. Квартира слегка качнулась, хотя вино здесь ни при чём. Эта фраза была в одном из писем. Я помнила бумагу. Кремовая, плотная, с инициалами Эвелин в верхнем углу. Помнила почерк, слишком ровный для женщины, которая боялась мужа. Помнила, как отложила лист и подумала, что люди в несчастливых браках часто драматизируют угрозы. Письмо никогда не публиковали. Полиция получила часть документов, но это письмо Лия хранила у себя. Коробку с остальными бумагами она передала мне раньше и позже потребовала вернуть.

Я вернула её после того, как сделала копии. Я подошла к бару и налила ещё вина. На этот раз Айрис не было рядом, чтобы испортить момент профессиональной этикой. Телефон снова засветился. Номер без имени. Я не ответила. В книге начиналась вторая часть. Мэй возвращалась в Нью-Йорк, писала роман и меняла историю так, чтобы читатель с первых страниц подозревал выжившую дочь. Отец оставался на заднем плане, благородный и разрушенный горем. Мать становилась холодной, контролирующей женщиной. Мальчик — безупречным ребёнком, существовавшим главным образом для того, чтобы смерть выглядела трагичнее.