Живущая во снах

1. День сурка в кроличьей шкурке

Будильник заорал в 6:15 пронзительной трелью так, будто петуху наступили на хвост. Ксения хлопнула по телефону рукой и смахнула звонок на экране не открывая глаз. Мелодия захлебнулась на полутембре.

Она полежала ещё пару минут, прислушиваясь, как в груди медленно закипает привычная утренняя ненависть — глухая, беспричинная, почти уютная в своем постоянстве. Ненависть к настырному свету, что сочился сквозь щели в шторах, расчерчивая комнату бледно-золотыми полосками. К подушке, безвозвратно сплющившейся еще в прошлом году и теперь напоминавшей бесформенный блин. К собственному телу — тяжёлому, ватному, будто кто-то за ночь вылил из него всю душу, а взамен залил расплавленный свинец.

— Слышу, слышу. И тебе утро доброе, — шепнула она в сторону клетки.

Шмяк, её единственный сосед по личному микромиру, крошечный рыжий кролик с торчащей во все стороны челкой, напоминавшей пучок выгоревшей на солнце сухой травы и с вечно обиженной мордочкой, сидел в углу, нахохлившись и яростно барабанил задней лапой по металлическим прутьям. Этот ритмичный грохот означал: «Я голоден, я зол, и вообще моё терпение на исходе!».

Его розовый нос, точно крошечный барабан, нервно подрагивал, выбивая беззвучный ритм, а пушистые усы трепетали от праведного гнева. Полупустая кормушка не была для него аргументом. Он принципиально требовал добавки и полного обновления трапезы. Таков был его утренний ритуал.

— Сейчас. Уже иду. Мой тиран. — Ксения открыла глаза и села на кровати.

В зеркале на тумбочке отразилась молодая женщина 28 лет, которую природа наградила с какой-то небрежной щедростью.

Тонкая талия, грудь, заметная даже под мешковатой пижамой, правильные черты лица, аккуратный нос, темно-русые волосы, что после сна спутанным каскадом спадали на плечи. Но всё это будто не имело к ней отношения. Её светло-голубые глаза, окаймленные темным ободком радужки, смотрели сонно и кисло, а вечно поджатые губы и тени под глазами ещё больше подчеркивали равнодушие к собственной красоте.

Одеяло скользнуло вниз, утягивая за собой рукав растянутой пижамы, обнажая бледное плечо с деликатной россыпью веснушек, которые она ненавидела с четырнадцати лет. Она никогда не загорала — не потому, что боялась ещё больше покрыться ими, а потому, что солнце влекло за собой выход на улицу, а он, в свою очередь, означал встречу с людьми.

Для неё это была логическая цепочка, в которой каждый шаг превращался в преодоление невидимых барьеров.

«Ты могла бы быть моделью, — часто вздыхала мама за ужином, подкладывая ей добавку.

— Подиум, фотосессии, красивые платья — с твоей-то внешностью. Такая красота пропадает! Деньги рекой бы текли, не то что в душном офисе сидеть».

«Я по сути уже в индустрии, — отвечала Ксения. — Модель этикета для искусственного интеллекта. Мой подиум — клавиатура! Просто эта мода на цифровую вежливость, должен же кто-то учить чат-ботов хорошим манерам. И в камеру улыбаться не надо, притворяясь счастливой, и каблуки не натирают».

Мама вздыхала тяжело, протяжно, всем корпусом. Ксения вздыхала в ответ еще громче. Это был их единственный семейный дуэт — дуэт двух женщин, говорящих на разных языках.

***

За стеной послышалось знакомое шарканье войлочных тапок на кожаной подошве — мягкое, вкрадчивое. Раз-два-три — пауза у холодильника, сопровождаемая традиционным грохотом передвигаемой кастрюли. Затем невнятное бормотание, долетавшее сквозь приоткрытую дверь: «Опять хлеб не туда положила... ну что за вечный бардак... где мои очки?..»

Маме было пятьдесят три, но двигалась она по дому с грацией уставшего танка. Она вела развивающие кружки для дошкольников в местном ДК — самозабвенно лепила с ними из разноцветного пластилина уродливых зайцев, учила буквы и тоненьким голосом пела песенки про елочку. Дети ее обожали искренне и беззаветно, потому что она разрешала им шалить и называла исключительно «мои цыплятки».

Но дома, стоило ей переступить порог, она превращалась в надзирательницу, вооруженную вечным вопросом: «Ксюша, ну почему ты не такая, как все?».

— Доброе утро, страна, — тихо прошептала Ксения своему отражению и, сунув ноги в старые пушистые тапочки-зайчики, пошла насыпать корм Шмяку.

Едва дверца клетки открылась, кролик пулей вылетел наружу, сделал три победных круга по комнате на невероятной скорости и замер у ее ног, требовательно ткнувшись теплым лбом. Она опустилась на корточки и принялась ласково чесать его за ухом, чувствуя, как внутри, в той ледяной пустоте, что обычно занимала грудную клетку, начинает разливаться единственно доступное ей тепло.

Шерстяная милота с мокрым носом и пушистыми, словно взбитыми боками, выглядела так умилительно, что на ее губах помимо воли расцвела улыбка. Мокрый нос тыкался в ладонь, дрожащие усы щекотали кожу, а сам Шмяк тихонько попискивал от удовольствия, прижимаясь к ее руке всем своим крошечным тельцем.

Вот он — ее лучший, самый содержательный диалог за день. Без слов, но абсолютно понятный и нужный им обоим.

— Ксю-у-у-ша! — голос мамы, усиленный резонансом коридора, пробил дверь, как таран. — Ты встала? Смотри не проспи!

Голова мамы показалась в дверном проёме — встрёпанная, с наспех закрученным пучком, напоминавшим покосившееся гнездо, в длинном халате с кружевными рукавами, совершенно нелепыми в такую рань.

— Голову хоть помой, на тебя смотреть страшно! Девушка должна блистать, а не отпугивать.

Ксения вздохнула, не отрываясь от застегивания джинсов. Ее пальцы действовали на автомате.

— Я мою волосы по вторникам, пятницам и воскресеньям, — крикнула она в ответ, чеканя каждое слово.

— Сегодня четверг. В четверг по расписанию — хвостик.

— И что, что четверг?! — не унималась мама из-за двери.

— Ты на работу идешь или в монастырь?

— На работу. В монастыре, между прочим, моются тоже по расписанию, и построже моего — Ксения натянула любимый черный свитер, мешковатый настолько, что он превращал ее точеную фигуру в подобие бездомного философа.

Мама только фыркнула и покачав головой, скрылась за дверью.

Ксения на мгновение замерла, прислушиваясь к затихающим шагам в коридоре, и тихо добавила:— А ещё там не достают по утрам.

Мама за дверью издала нечленораздельный звук, полный праведного возмущения, и, проворчав что-то невнятное про «вечно умничает», удалилась на кухню.

Ксения вздохнула. В этой квартире, рассчитанной на двоих, она всегда чувствовала себя лишней — как третий ботинок в обувной паре, которому нет практического применения.

Завтрак уже ждал ее на столе — бутерброды с ломтиками желтого сыра и бледно-розовой колбасы, уложенными чуть неровно, так что края сиротливо выглядывали за корочку хлеба, и пара кружочков свежего огурца, блестевших капельками влаги.

В любимой, давно потрескавшейся кружке дымился чай, по поверхности которого, словно крошечные лодочки, покачивались два ломтика яблока, наполняя воздух легким фруктовым ароматом.

Мама снова завела свою шарманку о бренности бытия и отсутствии личной жизни, но Ксения почти не слушала — она завороженно смотрела, как солнечный луч играет на краю тарелки, и медленно, растягивая удовольствие, откусывала бутерброд, стараясь продлить эту короткую утреннюю передышку.

— Ты бы хоть тональник под глаза нанесла, — продолжала бубнить мама, смахивая крошки со стола резкими, нервными движениями.

— Вон какие мешки! Как у сторожа после бессонной ночи.

— Это не мешки, — Ксения демонстративно прожевала и сделала глоток чая.

— Это визуальный маркер повышенной когнитивной нагрузки. Лицо мыслителя. Мешки залегают под глазами у тех, кто думает. Я, как видишь, думаю много. Следовательно, мешки у меня заслуженные и являются предметом профессиональной гордости.

— Тебе бы мужика нормального, хозяйственного, а не...

— А не что? Не сидеть в интернете и не заниматься своей, как ты выражаешься, работенкой? — Ксения вскинула бровь, отставляя кружку с глухим стуком.

— Мам, твой «нормальный мужик», выражаясь твоим языком, либо бухает, либо валяется перед телевизором кверху жопой, думая что его мнение это истина в последней инстанции. Я пас. Лучше уж в монастырь.

— Тьфу на тебя. Умная нашлась.

— И тебе доброго дня, — бросила Ксения, делая еще один глоток и глядя в окно, за которым ветер трепал голые ветви тополей.

Она заметила, как мама бросила быстрый, почти неуловимый взгляд на телефон, который коротко пикнул входящим сообщением, и улыбнулась чему-то своему — мягко, почти застенчиво. Это было новым.

Обычно мама улыбалась только детям на занятиях: широко, открыто, с той особой, щедрой теплотой, которую приберегала для чужих. Сейчас же улыбка была иной — тихой, глубоко личной, словно припрятанное в шкафу любовное письмо.

Ксения невольно замерла, поймав этот непривычный момент, но спрашивать не стала. Не хотела начинать новый разговор, неизвестно чем способный закончиться. Внутреннее чутье подсказывало, что это могло подождать. Нужно было бежать на работу.

Уже стоя в дверях прихожей, кутаясь в шарф, она бросила рассеянный взгляд на столик у зеркала. Там, в простой стеклянной вазе, стоял букет свежих тюльпанов — упругих, с плотными, еще не раскрывшимися до конца бутонами, цвета запекшейся крови. Не из тех чахлых цветочков, что мама иногда покупала себе сама в супермаркете у дома. «Опять кто-то из благодарных родителей расщедрился?» — лениво мелькнуло в голове.

— Мам, я ушла! — крикнула она в глубину коридора, нащупывая ключи.

Хлопнув дверью, Ксения почти вышла из подъезда, когда в полумраке лестничной клетки столкнулась с соседкой, Ниной Петровной, — вездесущей женщиной с цепким взглядом и феноменальной способностью знать всё обо всех.

— Ой, Ксюшенька! — затараторила соседка, всплеснув руками. — А я как раз к твоей маме, хотела рецептиком поделиться. Слышала, за ней тут охранник из ДК ухаживает, цветы таскает — страсть! Виктор, кажется? Говорят, такой обходительный — дверь перед мамой открывает, пальто подает, ручку целует. Кавалер старой закалки!

Ксения замерла.

— Да? — она натянуто улыбнулась, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не в курсе.

— А мама разве не рассказывала? — Нина Петровна округлила глаза и понизила голос до заговорщицкого шепота.

— Ну как же! Он ведь ее уже в кино приглашал, на какую-то романтическую комедию. Правда, она пока не решается идти... Боится, наверное, что ты осудишь. А чего осуждать-то, скажи на милость? Женщина еще молодая, пятьдесят три — самый, как говорится, сок! Жизнь-то продолжается!

— Ясно, — Ксения с силой сжала дверную ручку, чувствуя, как металл холодит ладонь.

— Спасибо за новости. Я побегу, автобус ждать не будет.

Она вышла на улицу, сбежала по серым ступенькам и вдохнула колючий, пропитанный гарью весенний воздух полной грудью. Значит, Виктор. Тот самый, что вечно торчит у входа в ДК, словно памятник вежливости и спокойствия. Стрижка «ёжиком», предупредительная галантность, будто сошедшая с кадров советских фильмов, тюльпаны не в сезон. И мама, которая расцветает от знаков внимания, как фиалка после долгой засухи, похоже тут все серьёзно. «С другой стороны, — подумала Ксения, ускоряя шаг к остановке, — если он готов терпеть все ее бесконечные замечания и нравоучения, то это не любовь, а форменный героизм. Дайте человеку медаль за отвагу. Нашим легче».

***

Маршрут до работы был отточен до автоматизма, превращен в бессознательный ритуал: семь минут быстрым шагом до остановки, пятнадцать минут тряски в автобусе, набитом сонными, хмурыми людьми, и десять минут пешком до офиса. Ни шага в сторону, ни одной лишней секунды, потраченной впустую.

Офис располагался в старом трехэтажном здании с облупившимся фасадом, которое когда-то было студенческим общежитием, а теперь переквалифицировалось в бизнес-центр класса «С». Полы под ногами слегка пружинили, издавая жалобный скрип, стены казались холодными на ощупь, а в воздухе, сколько Ксения себя помнила, стоял неизменный запах старой бумаги, нагретого пластика и едва уловимой горечи кофе, который здесь пили литрами.

Сотрудники ютились в кабинках, обшитых пластиковыми панелями под дерево, клетушках, подозрительно напоминавших собачьи будки. Каждая была тесной, но обладала своей индивидуальностью: кто-то украсил стены выцветшими открытками из путешествий, кто-то — распечатанными на принтере мемами, а кто-то оставил все в первозданной казенной пустоте.

Ксения свою кабинку искренне любила. Она завесила края плотными темно-синими шторками, отгородившись от внешнего мира, поставила на стол маленький пузатый кактус, который умудрялся цвести вопреки отсутствию солнца, и повесила над монитором гирлянду с теплым, уютным желтым светом. Здесь, в этом крошечном убежище, можно было закрыться, никого не видеть, не слышать и строчить диалоги для бездушных, но послушных алгоритмов.

— Привет, мёртвая душа, — раздался сверху насмешливый голос.

Сергей, лысеющий мужчина лет сорока в несвежей рубашке с пятном от кофе, перегнулся через хлипкую перегородку.

— Опять не выспалась? Или это новый стиль макияжа? Видок у тебя, честно скажу, будто ты всю ночь в одиночку мир спасала.

— Сережа, твое лицо — это тоже своего рода произведение искусства. Допускаю, что современного и я его видимо не понимаю. — Ксения даже не повернула головы, ее пальцы уже привычно порхали над клавиатурой.

—Если бы я спасала мир, он бы давно уже капитулировал от ужаса. А я всего лишь писала диалоги для чат-бота, который теперь, кажется, умнее большинства наших коллег.

Сергей на мгновение замер, осмысливая, а потом громко рассмеялся и хлопнул ладонью по перегородке.

— Ладно, доктор словесности, сдаюсь! Но если вдруг надумаешь спасать мир всерьез — зови. Я могу быть полезным. Например, могу подержать фонарик.

Ксения наконец подняла глаза, иронично изогнула бровь:— Фонарик? В эпоху смартфонов, Сереж? Ты безнадежно застрял где-то в девяностых.

— Да ладно тебе, я классика — Сергей подмигнул и скрылся за перегородкой, довольно хмыкнув.

Справа обитала Ленка — вечный проектный менеджер с выжженной дотла душой, которая в быту изъяснялась исключительно штампами офисного канцелярита. «Синхронизируемся по статусам», «Дорожная карта активностей», «Проактивная позиция». Ксения за глаза называла ее «живым шаблоном».

Сейчас Ленка как раз вещала по телефону, и ее голос разносился по офису, как заевшая пластинка: «— Да, конечно, нам нужно в обязательном порядке провести кросс-функциональную синхронизацию по блоку задач с высоким приоритетом. Иначе мы потеряем фокус и не выполним KPI....».

Слева сидел молодой стажер Коля — парень двадцати четырех лет с горящими глазами и густой волнистой шевелюрой, который по какой-то неведомой причине решил, что Ксения — женщина, которую он обязан завоевать.

Он заглянул в её кабинку, деликатно постучав костяшками пальцев по пластику, и протянул распечатку с загнутыми углами.

— Ксень, а Ксень, — начал он, переминаясь с ноги на ногу, — ты не подскажешь, как вот это по-человечески сформулировать? Тут нужно написать клиенту, что мы немного задержимся с ответом, но без самого слова «задержка».

Ксения мельком взглянула на корявые строчки, вздохнула и откинулась на спинку кресла:

— Коля, смотри и запоминай. Пиши так: «В настоящий момент мы активно прорабатываем ваш запрос в рамках приоритетных задач, чтобы предложить наиболее эффективное решение. Искренне благодарим за проявленное терпение и доверие».

— Вау... — выдохнул Коля, быстро набивая в заметках. — И это всё — про одну и ту же задержку?! Обалдеть, как так, из какой-то банальщины получилось что-то такое... солидное, почтительное?

— Согласись, это звучит так, будто мы не тормозим, а «активно прорабатываем». И клиент чувствует себя важным, а не обманутым. Магия канцелярита, Коля. Учись.

— Понял, принял, — он улыбнулся. — Ты реально гений. Если даже я повелся, клиент и подавно купится. И ещё, небось, подумает: «Какие внимательные ребята!»

— Это не гений, Коля, — Ксения снова уткнулась в монитор, давая понять, что аудиенция окончена.

— Это опыт долгого и мучительного общения как с живыми людьми, так и с чат-ботами. И, поверь, первые зачастую требуют гораздо больше усилий. Иди работай.

— Спасибо, Ксень! — бросил Коля через плечо, уже шагая к своему столу. Он был из тех редких людей, кто воспринимает советы как рабочий инструмент, а не как повод для долгих благодарностей. Ксения это уважала, но ровно настолько, чтобы не поддерживать диалог дольше пяти минут.

Она сделала глоток остывшего, горького чая и вернулась к строчкам кода — там, в мире переменных и алгоритмов, все было логично и предсказуемо. Никакой импровизации, никаких чувств.

Она печатала, сосредоточенно глядя в экран. Задача на сегодня была проста и оттого вдвойне невыносима: написать сценарий для бота-психолога в приложении, которое должно помочь тревожным молодым мамам почувствовать себя спокойнее и увереннее. Бриф гласил: «Добрый, заботливый, обволакивающий тон. Категорически без черного юмора. Без иронии. Без отсылок к чему-либо негативному. Только позитив и принятие».

— Без черного юмора, — пробормотала Ксения себе под нос, яростно вбивая первые строки.

— Хорошо, я напишу про цветочки, радугу и розовых пони. И про то, что жизнь — это, в сущности, бесконечная боль, но мы героически справимся.

Она застучала по клавишам: «— Здравствуйте! Прежде всего, позвольте сказать, что я понимаю, как вам сейчас трудно. Ваши чувства абсолютно нормальны и важны.

— Расскажите, что вас беспокоит больше всего? Я здесь, чтобы выслушать и поддержать.

— Вы замечательная, чуткая мама, и ваш ребенок вас очень любит. Помните об этом в самые сложные минуты».

Каждая фраза, для нее, отдавала приторной фальшью, как пластиковые похоронные венки, которые не вянут и не пахнут.

Вживую Ксения говорила иначе: «Если тебе плохо — иди к дипломированному психологу, я не бесплатный жилет для слез» или «Твои проблемы не становятся моими, но спасибо, что поделилась, теперь депрессия обеспечена нам обеим».

Она была сценаристом для чат-ботов ровно потому, что с блестящим мастерством умела писать то, чего никогда в жизни не чувствовала. Профессиональный цинизм. Или клиническая неспособность к эмпатии — тут уж с какой стороны посмотреть.

В 11:00 на рабочем мессенджере высветилось лаконичное сообщение от шефа: «Ксения, зайдите ко мне, есть разговор».

Она вздохнула и выглянув из кабинки, подняла глаза на стеклянный куб начальственного кабинета. Шеф стоял в дверях, глядя на нее с выражением, которое она давно и метко окрестила «взглядом вечно удивлённого хомяка», смесь растерянности и важности.

Ксения встала из-за стола, поправила рукава свитера и направилась к начальству, стараясь не улыбаться.

— Ксения, у нас правки от заказчика, — начал он, потирая переносицу. — Им хочется добавить в скрипт фразу «Вы сильная женщина, и вы со всем справитесь». Как ты думаешь?

— Клише чистой воды, из разряда «всё будет хорошо» и «утро вечера мудренее», — хмыкнула Ксения, прислонившись к косяку.

— Сильная женщина и так это о себе знает, ей не нужны костыли. А слабой такие слова — что мёртвому припарка, не помогут, только лишний раз укажут на ее беспомощность. Но ладно, раз просят — добавлю. Напишу, что вы лично просили это передать.

Шеф усмехнулся уголком рта, но, как всегда, не понял до конца, издевается она или говорит всерьез. Ксения лишь ободряюще подмигнула и, развернувшись, побрела обратно в свою «будку».

***

В 13:00 голод погнал ее на первый этаж, в убогую офисную столовую, гордо именовавшуюся «Кафе-Лаунж». Очередь змеилась человек на пять. Впереди стояла бухгалтерша Зинаида Петровна, дама монументальных форм, и громогласно жаловалась на «эти ваши чертовы интернеты».

Ксения машинально кивала, а сама прикидывала, что бы такое взять, чтобы и голод утолить, и не засиживаться дольше семи минут. Скорость поглощения была в приоритете, а не польза — таков закон обеденного перерыва, когда каждый час на счету.

— Представляешь, Ксюш, — кипятилась Зинаида Петровна, — опять этот интернет меня подвел! Хотела с утра пораньше срочный платеж через онлайн-банк запустить — а сайт не открывается, хоть ты тресни. Висит, зараза, и всё. Позвонила в техподдержку — а там этот бездушный робот бубнит: «Ваш звонок очень важен для нас, ожидайте ответа оператора». Жду уже полчаса, слушаю дурацкую музыку! Да я бы за это время пешком до банка сбегала и уже обратно вернулась.

— Зинаида Петровна, — спросила Ксения, когда очередь наконец сдвинулась на шаг, — признайтесь честно: если бы интернет был осязаемым человеком, вы бы его сейчас задушили собственными руками? Я правильно понимаю градус вашей ненависти?

— Ой, Ксюша, ну что ты опять такое говоришь! — пожилая бухгалтерша улыбнулась, и ее щеки зарделись.

— Да я не злюсь на него, я просто не понимаю. Он ведь вроде как должен людям жизнь облегчать, а у меня от него только хлопот да нервотрепки прибавилось.

— Это потому, что он с вами на принципиально разных языках разговаривает, — хмыкнула Ксения, изучая скудное меню.

— Вы пытаетесь заставить его изъясняться по правилам орфографии, которые были актуальны во времена пишущих машинок. Вот он и капризничает, как избалованный ребенок.

— И что же мне теперь, учить его грамматике? — рассмеялась Зинаида Петровна, беря поднос.

— Начните хотя бы с пунктуации, — подмигнула Ксения. — Глядишь, научится ставить точки в нужных местах и перестанет зависать на запятых.

Обе рассмеялись, и Зинаида Петровна, взяв свой суп, салат с курицей и стакан чая, кивнула на прощание:

— Спасибо, Ксюша. С тобой хоть повеселишься от души между этими бесконечными платежами и ошибками сервера. — И проследив взглядом, как Ксения выбирает сэндвич с ветчиной и сыром, мягко добавила:

— Ты уж заходи в бухгалтерию, я тебя домашними пирожками угощу.

Ксения обернулась, и благодарно кивнула.

Взяв свой тоскливый сэндвич и стакан апельсинового сока, она направилась обратно в своё убежище. Терять время на посиделки в кафе ей не хотелось. Там она быстро, почти не жуя, перекусила — на все про все ушло ровно семь минут, — запила соком и откинулась на спинку кресла, чувствуя тяжесть в желудке.

«Быстрая еда для быстрой жизни, — пронеслось в голове. — Только куда я так спешу? Никуда...».

Она не чувствовала горечи от этой мысли. Днём работала только ее голова — холодный, расчетливый процессор. Сердце включалось строго по расписанию: после восьми вечера, когда можно было лечь в кровать и расслабиться.

***

Ровно в 18:00 — ни минутой раньше, ни минутой позже, с точностью фабричного хронометра — Ксения отключила компьютер, а также рабочий телефон и уведомления во всех мессенджерах.

— Свобода, — тихо сказала она пустой кабинке, поправляя кактус.

— До завтра, моя маленькая Голгофа.

Она вышла в общий зал, где уже царило предвкушение конца рабочего дня. Кто-то натягивал пальто, кто-то лихорадочно дописывал последние письма.

— Ксень, ты уже уходишь? — окликнул ее Коля, отрываясь от монитора, и его глаза зажглись щенячьим восторгом.

— Слушай, а может, сходим куда-нибудь сегодня вечерком? В кино, на какую-нибудь премьеру, или хотя бы в кафешку? Тут за углом открылось одно место, там сегодня специальный бургер подают с голубым сыром, я угощаю!

Ксения остановилась, слегка повернула голову и бросила через плечо с выражением легкой скуки:

— Спасибо, Коля, за такое щедрое предложение, но я предпочитаю одиночество в компании самой себя. К тому же сегодня я исчерпала лимит общения с представителями человеческого рода. Боюсь, если заговорю еще хоть с одной живой душой, у меня сработает аварийное отключение системы, и ты будешь нести ответственность за мое бездыханное тело.

В зале раздались смешки. Кто-то из старших коллег хлопнул упавшего духом стажера по плечу:

— Видал, Колян? Беспощадная. Как роза с шипами.

— Зато честно, — Ксения обернулась и милостиво подмигнула.

— Всем пока, до завтра. И да пребудет с вами продуктивность!

— И с тобой, — хмыкнул кто-то из кабинок. — Хотя тебе, кажется, она уже и не нужна — ты и так все успеваешь быстрее всех.

Ксения лишь махнула рукой на ходу, скрываясь за поворотом серого, пахнущего сыростью коридора.

Она сделала глубокий, полной грудью, вдох, выходя на улицу. Вечерний воздух был колючим, но удивительно свежим, как раз таким, чтобы идти не спеша, никуда не торопясь, смакуя сам процесс.

«Быстрая еда для быстрой жизни », — снова всплыла в голове мысль. Голод дал о себе знать. И она прибавила шаг. По пути она заказала доставку из китайского кафе: острую лапшу, рис с овощами в кисло-сладком соусе и спринг-роллы. Знала, что мама будет злиться: «Опять выкидываешь деньги на эту отраву, я же готовила свеженькое, домашнее!».