Ржавый гимн

Это была картинка с нижнего гидролокатора.

Колокол, их Колокол, висел на тросах, подсвеченный его же собственным, больным фиолетово-зеленым свечением, пробивающимся теперь из многочисленных трещин в узорах. Но это было не главное.

Главное было под ним. Там, где была черная шахта.

Со дна, из той самой открытой полости, поднималось нечто. Огромное, не поддающееся определению. Это не был другой объект. Это было продолжение. Как будто оторвав верхнюю, «колокольную» часть, они потревожили нечто несравненно большее, вросшее в саму мантию. Контуры были смазаны, чудовищны, не подчинялись евклидовой геометрии. Это было похоже на гигантский, спящий корень, нервный узел планеты, тронутый неосторожным скальпелем.

Или на начало чего-то.

Мониторы погасли окончательно. Последняя искра, последний проблеск разума техники.

И тут гул… прекратился.

Он стих так же внезапно, как начался. Не затих, а выключился. Как рубильник.

В кабине «Рифта» воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Было слышно лишь прерывистое, хриплое дыхание Волкова и тихий стон Димана на полу. И еще один звук — назойливый, монотонный писк. Аварийный маяк. Он кричал в эфир из темноты, сообщая, что они здесь. Что они живы.

Что они в ловушке. С монстром на тросе. В мире, который только что сбросил с себя все знакомые законы, открыв им свою истинную, невыносимую суть.

Глава 7. Глубина.

В кабине «Рифта» гул медленно стихал, превращаясь из оглушительной вибрации в далекий, ноющий звон, который оставался где-то в костях, в зубах, в позвоночнике. Волков открыл глаза и не сразу понял, где находится. Красный аварийный свет. Металлический запах озона. Тело ломило, будто его пропустили через мясорубку.

Он повернул голову. Диман лежал на полу кабины, свернувшись калачиком, его дыхание было тяжелым, но ровным — жив. Жив. Волков перевел дух и заставил себя сесть прямо. Голова кружилась, перед глазами плыли пятна.

— Швецов, — позвал он хрипло. — Дима. Очнись.

Ответа не было. Волков потянулся к пульту. Основные экраны погасли, горели только аварийные — красные цифры, белый текст на черном. Глубина: 3420 метров. Натяжение тросов: в норме, но с большими скачками. Колокол висел на стропах, «Рифт» — рядом, привязанный к той же системе.

— «Вызов», «Рифт», — сказал он в гарнитуру. — Прием?

Тишина. Только шипение помех.

— «Вызов», я сказал, прием! — повторил он громче. Ничего.

Волков выругался сквозь зубы, провел ладонью по лицу — кровь из носа уже запеклась, тянула кожу. Он перевел взгляд на иллюминатор.

И замер.

Там, в нескольких метрах, висела черная стена. Колокол.

Теперь, без основного света прожекторов, артефакт казался не просто огромным — бесконечным. Он заполнял собой весь обзор, уходил вверх, вниз, в стороны, терялся в темноте, которая не была пустотой. Она была живой. Она дышала.

Света не было. Только то, что излучал сам Колокол — слабое, больное свечение, пробивавшееся из-под его поверхности, словно гной из-под кожи. Цвета нельзя было назвать. Фиолетово-зеленый? Нет. Что-то более древнее, более нечеловеческое. Свет, которого не должно существовать. От него болели глаза. От него хотелось отвернуться, но взгляд не слушался.

Волков смотрел.

Узоры на поверхности Колокола двигались.

Не текли — двигались. Медленно, лениво, как щупальца спящего существа, которое еще не проснулось, но уже чувствует добычу. Одни линии утолщались, другие истончались, третьи расползались в стороны, складываясь в новые комбинации. Глаз отказывался их понимать. Они были сложнее любой известной математики, любого языка, любой логики.

Это было не искусство. Это была… запись. Манифест. Отпечаток чего-то, что существовало до того, как первый человек посмотрел на звезды.

И под этим свечением, под этими движущимися узорами Волков вдруг ощутил — кожей, затылком, позвонками — что Колокол на него смотрит.

Не глазами. У него не было глаз. Но направленный, тяжелый, осознанный взгляд, от которого холодеет внутри и перехватывает дыхание, — он был. Артефакт знал, что его поднимают. Знал, что рядом с ним — люди. И изучал их. Спокойно. Без спешки. Как хирург, который выбрал скальпель.

Волков понял это не умом. Телом. Животом. Тем самым древним инстинктом, который заставлял первых рыб выползать на сушу, спасаясь от тьмы глубин. Только сейчас бежать было некуда.

Они оторвали Колокол от дна.

Они потревожили то, что должно было спать.

И теперь…

Теперь оно смотрело на них.

Волков заставил себя отвернуться. Это стоило почти нечеловеческих усилий — разорвать контакт, отвести взгляд от этих шевелящихся узоров, от этого больного света. Ладони взмокли, сердце колотилось где-то в горле, и он понял, что боится. Не так, как боялся на «Курске» — там был враг, понятный, человеческий: холод, глубина, время. Здесь страх был другим. Первобытным. Животным. Страхом жертвы перед хищником, который старше самой идеи смерти.

— Работаем, — прошептал он одними губами, чтобы не слышать своего голоса.

Он потянулся к пульту и больше не смотрел в иллюминатор.

Но чувствовал взгляд спиной. Все время, пока отстреливал стропы, пока запускал двигатели, пока поднимал «Рифт» вверх. Колокол провожал его. И Волков знал — это не прощание.

Он начал отключать «Рифт» от системы подъема. Этого не было в протоколе, но сидеть на привязи, когда связь с поверхностью потеряна, — самоубийство. Если колокол начнет раскачиваться, «Рифт» раздавит как консервную банку.

Пальцы скользили по кнопкам. Замки стропов щелкали, освобождая аппарат. Один. Второй.

Сзади послышался стон.

— Голова… — прошептал Диман, садясь на полу и держась за затылок. — Что… что случилось?

— Ты напал на меня, — сказал Волков, не оборачиваясь. — Гул. Паника. Удар по шее. Извини.

— Я… — Диман моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. — Я помню. Колокол… он… он говорил, да?

— Помехи.

— Это не были помехи, Миша. — Голос техника звучал глухо, безжизненно. — Я слышал. Он сказал… «не поднимай». Или «оставь». Что-то такое.

Волков промолчал. Третий строп отстрелился. Четвертый.

— «Рифт» свободен, — сказал он. — Теперь мы просто наблюдатели. Всплываем.

— А колокол?

— Его тащат наверх. Мы идем следом.

Волков включил двигатели. Аппарат дрогнул, оторвался от строповой системы и начал медленный подъем. В иллюминаторе Колокол стал удаляться, но не исчезал — он тоже поднимался, вися на тросах как гигантская черная груша, пульсирующая больным светом.

— Куда мы его тащим? — спросил Диман, глядя на артефакт с ненавистью и страхом.

— Не знаю, — честно ответил Волков. — Но мы его уже подняли. Обратно не опустим.

Они замолчали. В кабине слышалось только гудение двигателей и прерывистое дыхание двоих мужчин, которые только что побывали в аду и пока не знали, что ад только начинается.

В рубке «Вызова» висела тишина. Не та, что бывает перед штормом, — напряженная, но живая. Эта была другой. Мертвой.

Антонов стоял перед главным пультом, вцепившись пальцами в столешницу. Его бархатный голос, еще час назад такой уверенный, теперь звучал чужим, механическим эхом. Он докладывал, потому что должен был докладывать. Потому что иначе пришлось бы признать: они потеряли контроль.

— Лебедки… работают. Натяжение в норме… Трос номер три… допустимый предел.

Серебров сидел в своем кресле в дальней части каюты. Его командный центр — темное дерево, матовый металл, приглушенный свет от огромного экрана — сейчас казался не кабинетом олигарха, а алтарем. Он не проронил ни слова с момента, как «Рифт» зафиксировал последний строп. Просто смотрел на экран, где ползли вверх цифры глубины и нагрузки. Его пальцы лежали на подлокотниках неподвижно, как у статуи.

Он не молился. Он ждал.

На палубе, внизу, матросы в касках следили за тросами, уходящими в черную воду. Казалось, сам океан замер. Волны били уже не так яростно — словно глубина, потревоженная людьми, затаила дыхание.

Антонов почувствовал это раньше других.

Просто стало… не так. Воздух в рубке сделался тяжелее. Не жарче, не влажнее — тяжелее. Каждое движение требовало усилий, каждый вдох будто пробивался через вату. Он поднял глаза на Сереброва — тот не изменил позы.

— Виктор Леонидович, — позвал Антонов тихо. — Вам не кажется… странным?

— Все идет по плану, — ответил Серебров, не глядя на него.

— По какому плану?

Серебров промолчал.

И в этот момент из динамиков, которые были выключены, раздался звук. Не шум. Не помехи. А низкий, едва уловимый гул — будто где-то в самом сердце судна запела струна. Слишком низко для человеческого уха. Но Антонов ее услышал. Кожей. Костями.

Он хотел спросить «вы это слышите?», но посмотрел на Сереброва и понял: тот не просто слышит. Он вслушивается. Как человек, который ждал этого звука всю жизнь.

На пульте моргнул экран связи. Один раз. Второй. И погас.

— Потеря сигнала, — сказал Антонов, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Выход на «Рифт»… отсутствует.

— Подожди, — тихо ответил Серебров.

Они ждали. Секунды тянулись как минуты.

Потом тросы дрогнули.

Не натянулись — дрогнули. Как живые. Как будто по ним, снизу, оттуда, где в кромешной тьме висел Колокол, прошел ток. Миллионы вольт, закованные в сталь. По корпусу «Вызова» прошла вибрация — короткая, резкая, похожая на озноб.

— Отрыв! — крикнул кто-то с палубы, и голос его сорвался на визг. — Объект… отошел от дна!

Лебедки взвыли. Не механическим гулом, а каким-то надрывным, тоскливым стоном, будто им причиняли боль.

Антонов перевел взгляд на Сереброва. Тот улыбался.

Не радостно. Не злорадно. А — удовлетворенно. Как человек, который только что получил доказательство того, во что верил годами, но не мог проверить. Его глаза в свете аварийных ламп казались двумя черными провалами.

— Вы знали? — спросил Антонов, и его голос дрогнул. — Вы знали, что это произойдет?

Серебров медленно повернул голову.

— Я надеялся, — сказал он.

— На что?

— Что он проснется.

За окнами рубки, там, где было море, небо вдруг потемнело. Не из-за туч — тучи висели низко весь день. А из-за цвета. Вода сделалась черной. Абсолютно, непроглядно черной — такой, какой не бывает даже в полночь.

— Смотрите, — прошептал кто-то.

Антонов подошел к иллюминатору, хотя в рубке их не было — только экраны. Но он все равно посмотрел на монитор внешнего обзора.

Океан кипел.

Не от ветра. Не от течения. А от тысяч, десятков тысяч пузырьков газа, которые поднимались со дна, прорываясь сквозь воду, как будто сама планета выпускала воздух из легких. Это было красиво. И чудовищно.

— Он поднимается, — сказал Серебров, вставая с кресла. — Не просто Колокол. Он. То, что в нем спало.

— Что в нем? — Антонов обернулся.

— Ответ.

Свет погас.

Не мигнул, не моргнул — просто исчез. И основной, и аварийный. В рубке, где не было иллюминаторов, воцарилась абсолютная тьма — густая, вязкая, будто они не на судне, а на дне, в самом сердце того самого Колокола. Антонов не видел своих рук. Не видел пульта. Только слышал собственное дыхание — слишком громкое, слишком паническое.

— Спокойно, — голос Сереброва прозвучал из темноты. Он был ровным. Слишком ровным.

— Аварийные системы… почему не включились?

— Потому что он не хочет, — сказал Серебров.

— Кто — он?

Ответа не последовало.

Секунды растянулись в вечность. Антонов стоял, вцепившись в столешницу, и чувствовал, как по спине течет холодный пот. В темноте ему начало казаться, что в рубке кто-то есть. Не Серебров. Кто-то третий. Дышит за спиной. Смотрит. Ждет.

Когда резервные системы все-таки щелкнули и по углам зажглись кроваво-красные лампы, Антонов увидел, что они в рубке одни. Серебров стоял у окна — нет, у экрана — и смотрел на черную воду.

Но тень за его спиной была слишком длинной.

Слишком темной.

И у нее не было лица.

— Связь… — прохрипел Антонов, зажимая уши ладонями. Внутри черепа начинало гудеть. — Связь отключена.

— Она не нужна, — ответил Серебров. — Он уже здесь.

— Кто?

Гул нарастал. Из динамиков, из стен, из самого воздуха — низкочастотная вибрация, от которой кружилась голова и подступала тошнота. Антонов опустился на колени, его вырвало. Серебров даже не обернулся.

— Ты слышишь? — спросил он.

— Что?

— Он поет.

В наступившей тишине — странной, звенящей, какой не бывает в открытом море — Антонов услышал. Не голос. Не звук. А ощущение. Что-то древнее, огромное, спящее миллионы лет, открыло глаза.

И посмотрело на них.

— Первая кровь, — сказал Серебров, глядя в черную воду. — Скоро.

На палубе, далеко внизу, кто-то закричал. Не от боли — от ужаса. А потом застрекотал автомат.

Антонов сжался, закрывая голову руками.

Серебров стоял неподвижно. Он не боялся. Он ждал этого момента слишком долго.

— Добро пожаловать домой, — прошептал он в темноту.

И океан ответил.

«Рифт» шел первым.

Волков держал аппарат на безопасной дистанции, чуть выше и левее основного груза. Колокол висел на тросах метрах в тридцати ниже — черная громада, медленно поднимающаяся из тьмы. Без прожекторов он казался не столько объемным, сколько – плоским. Как дыра в пространстве, которую тащили наверх против ее воли.

С каждой сотней метров давление снаружи падало, и «Рифт» вел себя спокойнее. Перестал скрипеть. Перестал стонать. Но тишина в кабине была не легче, чем гул. Она давила по-другому — подкрадывалась, заставляя прислушиваться к каждому звуку: к шипению гидравлики, к щелчкам охлаждающейся электроники, к дыханию человека на полу.

Диман не двигался.

Он сидел, привалившись спиной к переборке, и смотрел в одну точку. Не на приборы. Не на иллюминатор. А куда-то в пустоту, где Волков не мог проследить его взгляд.

— Швецов, — позвал Волков.

Молчание.

— Дима. Ты как?

Техник медленно моргнул. Как кукла. Как человек, который слышит голос, но не может заставить себя ответить.

— Живой, — выдавил он наконец. Глухо. Без интонации.

Волков попытался улыбнуться. Не получилось. Тогда он решил пошутить — так, как они шутили на палубе, когда их мир еще не пошел трещинами.

— Слушай, а гонорар-то нам все равно заплатят? Или там, наверху, сейчас решат, что мы артефакт испортили?

Диман не улыбнулся. Даже уголки губ не дрогнули. Он продолжал смотреть в пустоту, и Волкову на секунду показалось, что техник его не слышит. Или слышит кого-то другого.

— Миш, — сказал вдруг Диман, и голос его был странно спокойным. — А он тяжелый.

— Кто?

— Колокол. Очень тяжелый. Я смотрел на натяжение. Оно скачет. То сорок тонн, то все шестьдесят. Будто он… пытается вырваться. Или его кто-то держит снизу.

Волков бросил взгляд на монитор нагрузки. Цифры плясали. 42… 45… 38… 51 тонна. Такого быть не должно. Груз не мог менять свой вес посреди подъема.

— Вода вытесняется неравномерно, — сказал он, сам не веря своим словам. — Полости. Воздушные карманы.

— Воздушные карманы на глубине три километра, — повторил Диман все тем же ровным, пустым голосом. — Конечно. А еще там, наверное, русалки с аквалангами.

Это было похоже на старую шутку механика. Но в ней не было веселья. Только горечь. Только страх, который так глубоко запрятали, что наружу выходит одна злость.

Волков не ответил.

В этот момент тросы дрогнули и остановились.

«Рифт» замер. Колокол замер. Время остановилось. Волков уставился на показания глубины — цифры застыли на отметке 2100 метров. Не падали. Не росли. Просто… стояли.

— Почему мы не идем? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Диман, и в его голосе впервые за последние минуты промелькнуло что-то живое. Страх.

Они висели в толще воды. Ни вверх, ни вниз. Только чернота за иллюминатором и силуэт Колокола внизу — черный, пульсирующий больным светом.

— «Вызов», «Рифт»! — крикнул Волков в гарнитуру. — У нас заминка! Почему остановили подъем? Прием!

Тишина. Только шипение помех.

— Связи нет, — сказал он, отключаясь. — Они нас не слышат.

— Или не хотят, — добавил Диман.

Секунды растягивались. Волков смотрел на глубиномер, на нагрузку, на угол натяжения тросов. Ничего не менялось. Они висели в пустоте, привязанные к чудовищу.

И тогда Волков подумал о том, о чем боялся думать.

Колокол был огромен. Пятнадцать метров в высоту. Диаметр основания — пять. Он не влез бы на палубу «Вызова». Даже самый мощный кран не смог бы поднять его на борт. Как вообще планировали его транспортировать? Волков представил: черная громада болтается на тросах за кормой, в полводы, медленно буксируемая к ближайшему порту. Километровый путь через океан. Шторма. Течения. И этот… этот звук, который будет преследовать их всю дорогу.

А потом — суша. Портовые краны. Спецтехника, которой нет ни в одном документе. Сотни людей, которые увидят то, что не должны были видеть. Волков вдруг остро, почти физически ощутил всю чудовищную непродуманность этого плана. Они подняли то, что не могли поднять. И теперь не знали, что с этим делать.

— Смотри, — прошептал Диман, и в его голосе появилось что-то новое.

Волков обернулся. Техник смотрел не на приборы. Не на иллюминатор. Он смотрел на переборку — туда, где красный аварийный свет почти не проникал, оставляя густую, маслянистую тень.

— Там, — Диман поднял дрожащую руку. — Там кто-то есть.

— Никого там нет.

— Есть. Он… он стоит. В углу. Старый. Очень старый. Одежда… я такой не видел. Древняя. Как на старых иконах. Или на фресках.

Волков проследил за его взглядом. В углу было пусто. Только тень от гидравлической стойки. Только блик от мигающей лампы.

— Там никого, — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Швецов, очнись. Это игра света. Или… последствия гула. Тебе показалось.

— Он на меня смотрит, — Диман говорил шепотом, но в этом шепоте было столько убежденности, что Волкову самому стало не по себе. — И рот открывает. Что-то говорит. Я не слышу, но… он ругается. Злится. Смотрит прямо на меня и ругается.

— Дима.

— Он показывает на Колокол. — Техник вдруг дернулся, будто его ударило током. — Он говорит… он говорит: «Верните». Верните его обратно. Пока не поздно.

Волков резко схватил Димана за плечо, развернул к себе, заставил смотреть в глаза. Техник вздрогнул, моргнул, и пелена в его взгляде на секунду рассеялась.

— Что я… — пробормотал он. — Что я только что сказал?

— Ничего, — соврал Волков. — Ты молчал. Устал. Скоро всплывем.

Диман медленно кивнул, отвел взгляд и снова уставился в пустоту. Но теперь Волков заметил — его губы шевелятся. Беззвучно. Как будто он продолжал разговор с тем, кого в кабине не было.

Волков отпустил его, повернулся к пульту и заставил себя смотреть только на приборы. Глубина. Натяжение. Дистанция до Колокола. Цифры. Только цифры. В них не было мистики. В них была работа.

Тросы дернулись снова. И «Рифт» продолжил подъем.

— Пошли, — сказал Волков. — Еще немного. Скоро будем наверху.

Но он больше не был в этом уверен.

ГЛАВА 8. ПЕРВАЯ КРОВЬ.

«Рифт» вынырнул из воды как утопленник, которого вытащили за волосы. Крышка люка отстрелила с глухим, мокрым хлопком, и Волков, хватая ртом воздух, вцепился в поручни трапа. Легкие горели. Глаза слезились от соли и ветра, который ударил в лицо, едва он высунул голову.

Серое небо. Серые волны. Серый день, который не поймешь - утро или уже вечер.

Он вылез на палубу, помогая себе локтями, перевалился через борт «Рифта» и упал на металлический настил. Тот был холодным, скользким от воды и еще чего-то - масла? крови? - он не стал проверять.

— Дима! — крикнул он, оборачиваясь. — Живо!

Швецов показался в люке через секунду. Лицо белое, как простыня, глаза бегают, губы шевелятся беззвучно. Он не полез - он вывалился наружу, ударился плечом о поручень, но удержался. Волков подхватил его под руку, поставил на ноги.

— Ты как?

— Голова… — прошептал Диман. — В ней… кто-то…

В этот момент палуба взорвалась криком.

Не одним - множеством. Голоса сливались в единый, нечленораздельный вой, в котором Волков с трудом различал слова.

Он резко обернулся, инстинктивно пригибаясь. Сердце ухнуло в пятки.

«Откуда?»

Люди бежали. С нижней палубы, из надстройки, из-за контейнеров - матросы, техники, двое в гражданском. Их лица были искажены ужасом. Волков насчитал с десяток, не меньше.

— Твою мать… — выдохнул он, не веря своим глазам. — Откуда они все взялись?

Еще секунду назад ему казалось, что «Вызов» - пустыня. За время подготовки он видел только своих: Белова, Анну, Димана, Орлова с парой молчаливых охранников да пару молчаливых техников, которые обслуживали лебедки. Серебров держал команду в строгом минимализме - без лишних глаз.

Но сейчас…

Сейчас мимо него, задевая плечом, пробежал мужчина в заляпанной маслом робе. Лицо красное, взгляд безумный.

— Не подходи! — заорал он, не глядя на Волкова. — Не подходи ко мне! Я слышу! Я все слышу!

— Куда вы все? — крикнул Волков ему вслед. — Стой!

Мужчина не остановился. Исчез за надстройкой.

Волков проводил его взглядом и вдруг понял.

«А он ведь действительно их раньше не видел».

Он прибыл на «Вызов» одним из последних. Сразу - каюта, брифинг, проверка оборудования, погружение. Он не обходил корабль. Не спускался в машинное отделение. Не заглядывал в кубрики нижней палубы. Ему дали Швецова, «Рифт» и задачу. Все остальное было за кадром.

Серебров нанял команду. Полноценную. Судовую. И эти люди все это время были здесь - внизу, в недрах судна, которое Волков даже не удосужился осмотреть.

— Он их спрятал, — пробормотал Волков, глядя на мечущуюся толпу. — Держал подальше от нас. Чтобы не мешали. А теперь…

Теперь, когда Колокол запел, они вырвались наружу. Как крысы с тонущего корабля. Только «Вызов» еще не тонул.

— Командир! — голос Димана вернул его в реальность. Техник, шатаясь, поднялся на ноги, вцепился ему в плечо. — Командир, там… там кто-то стреляет?

— Пока нет, — ответил Волков. — Но скоро начнут.

И тут Волков услышал.

Звон.

Не тот гул, что был на глубине - низкочастотный, давящий, рождающийся в костях. Другой. Высокий. Тонкий. Почти музыкальный. Он шел отовсюду - от воды, от металла палубы, от тросов, которые дрожали в такт невидимой вибрации. Колокол пел.

Волков поднял голову. Лебедки работали. Огромные барабаны вращались, стальные тросы уходили в воду, и оттуда, из глубины, поднималось это пение. Оно нарастало с каждой секундой, ввинчивалось в уши, заставляло зубы ныть, а виски - пульсировать.

— Остановите! — крикнул он механику у пульта лебедок. — Остановите подъем!

Тот посмотрел на него мутным, невидящим взглядом, помотал головой и отвернулся.

— Нельзя, — прошептал он. — Он не велит.

— Кто?

— Колокол.

Волков рванул к пульту сам. Руки дрожали, пальцы скользили по рычагам. Красные лампы, зеленые кнопки, цифры, прыгающие перед глазами. Глубина - 800 метров. 700. 600. Колокол шел наверх. Слишком быстро. Слишком настойчиво. Как будто не его тащили - а он сам рвался на поверхность.

— Вырубай! — Волков нажал на аварийный стоп.

Лебедки взвыли, дернулись и замерли. Тросы обвисли. И в ту же секунду звон стих.

Не затих - оборвался. Как будто кто-то перерезал струну.

В наступившей тишине было слышно только всхлипы и рыдания перепуганных людей, тяжелое дыхание Волкова и тихий, бессвязный шепот Димана, стоящего на коленях посреди палубы.

— Остановил, — выдохнул Волков. — Пока… успел.

— Он все равно поднимется, — сказал Диман, не открывая глаз. — Он уже здесь.

Из надстройки выбежали люди. Двое в черном - охрана Сереброва. Волков заметил это сразу: черная форма без опознавательных знаков, короткоствольные автоматы, наушники-«таблетки» в ушах. Профессионалы. Серебров не экономил на безопасности.

«Наушники, — подумал Волков. — Только бы они спасли от того, что там, внизу.»

— Не подходи!

Крик донесся с трапа - один из техников, тот самый, в заляпанной маслом робе, пятился к леерам, выставив перед собой дрожащие руки.

— Не подходи ко мне! Я слышу! Я все слышу!

— Я сказал — стоять! — рявкнул первый охранник, широкоплечий, с бычьей шеей. — Всем на палубу! Лежать! Мордой вниз! Руки за голову!

Техник не слушал. Он продолжал пятиться, пока не уперся спиной в ограждение. Глаза безумные, рот открыт. На губах - белая пена.

— Он в стенах! Они говорят!

Второй охранник, помоложе, с дробовиком наперевес, двинулся к нему. Без спешки. Без крика. Просто шаг за шагом сокращал дистанцию.

— На палубу, — повторил он. — Живо.

Техник дернулся. Рванул в сторону. Споткнулся о трос, упал, вскочил - и побежал. Дробовик щелкнул, но стрелять не стал. Охранник лишь сплюнул и вернулся к периметру.