Ржавый гимн

ГЛАВА 5: ЛИК ГОРГОНЫ

Спуск «Рифта» в первые сотни метров напоминал погружение в жидкий дым. Солнечный свет с поверхности угасал стремительно, как последняя надежда, проходя через спектр яркой лазури, глубокого индиго и, наконец, уходя в сизую, а затем и в абсолютную черноту. За иллюминаторами воцарилась тьма, столь густая, что она казалась физической субстанцией, угольной пылью, замешанной на воде.

Михаил Волков, зафиксированный в кресле пилота, и Дима Швецов, занявший место оператора, погрузились в монотонный ритм предспускового чек-листа. Профессионализм был их коконом, защищающим от нарастающего давления снаружи и страха внутри.

— Проверяю балластные цистерны. Дренаж — норма, — голос Волкова был ровным, лишенным эмоций. Его пальцы скользили по сенсорным панелям, сверяя показания.

— Гидравлика манипуляторов под давлением, — откликнулся Диман. — Управление отзывчивое. Связь с «Вызовом» — пять баллов по шкале Рихтера. Слышно, будто Антонов дышит мне в ухо.

— Следи за профилем глубины. Отметка пятьсот. Стабилизируй аппарат, — скомандовал Волков, глядя на сонар, где вырисовывался склон подводной горы.

— Есть стабилизировать. Давление за бортом — пятьдесят атмосфер. Пока что наш стальной шарик плюет на это, как слон на моську. Температура — стабильные плюс два. Все системы в зеленой зоне. Правда, зеленый этот какой-то тревожный. Как лицо новичка перед первым прыжком с парашютом.

Михаил не ответил на шутку. Он был сосредоточен, как хирург перед сложной операцией. Каждые пятнадцать минут он выходил на связь с «Вызовом», отчитываясь лаконичными, сухими фразами. Голос Антонова звучал так же спокойно и деловито.

Но по мере погружения мир за иллюминаторами менялся. Их прожекторы, на поверхности, режущие воду как бритва, здесь становились жалкими, беспомощными огоньками. Они не пробивали тьму, а лишь выхватывали из нее случайные клочья пустоты. Вода казалась гуще, тяжелее, насыщенной взвесью, истлевшей за миллионы лет жизни.

— Странно как-то, — нарушил молчание Диман, всматриваясь в данные гидролокатора. — Эхолот рисует дно, а биологички — ноль. Ни косяков рыб, ни планктона, ни донной живности. Голый склон. Как в аквариуме после того, как все рыбки передохли и воду не меняли.

Волков кивнул, ощущая, как холодный комок в груди сжимается еще туже. Он вспомнил отчет Баринова: «...не было ни единого следа, ни ракушки... лишь идеально гладкий, мертвый ил».

— Фиксируй в журнале. Мертвая зона, — произнес он, и его голос прозвучал хрипло.

Они миновали отметку в три тысячи метров. Внезапно на экране сонара прямо по курсу возникла крупная, неопознанная масса. Не объект, а скорее аномалия — размытое, не имеющее четких границ пятно.

— Контакт, — тихо сказал Волков. — Ложимся на курс ноль-ноль-пять. Тихий ход.

Диман перевел двигатели на минимальные обороты. Батискаф, почти невесомый в толще воды, медленно пополз вперед. Прожекторы, упершись во взвесь, выхватили из тьмы нечто, от чего у Швецова вырвался сдавленный стон.

Это не было дно. Это была Стена. Стена из трупов.

Гигантские, разложившиеся до состояния белесой, студенистой массы туши китов висели в толще воды, опутанные щупальцами невиданных размеров. Рыбы-удильщики с гниющими фонариками на головах, огромные кальмары с пустыми глазницами — все это было перемешано в чудовищный, застывший в времени ковер из смерти. Тела были покрыты толстым слоем белого, похожего на снег осадка — бактериальной паутины, питающейся разложением. От всей этой массы веяло леденящим, древним тленом.

— Господи... что это? — прошептал Диман, его лицо в свете приборов было бледным как полотно. — Кладбище... или скотобойня?

— Не то и не другое, — сквозь зубы проговорил Волков, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки. — Это ловушка. Смотри.

Он указал на толстые, похожие на кабели, структуры, которые тянулись из темноты и опутывали крупнейшие туши. Это не были щупальца в привычном понимании. Скорее, гигантские, прозрачные лозы или мицелий, пронизанные пульсирующими биолюминесцентными прожилками. Они не просто опутывали добычу — они прорастали сквозь нее, высасывая жизнь и оставляя после себя лишь белковую массу.

— Глубоководный хищник, — пояснил Волков, заставляя мозг работать аналитически, наперекор ужасу. — Колония, или огромный организм-симбионт. Раскинул свои сети на миграционной тропе. Падальщики и мелкие виды, привлеченные запахом, становятся пищей для более мелких хищников, а те, в свою очередь, сами попадают в эти капканы. Самоподдерживающаяся экосистема смерти.

В этот момент один из «трупов» — туша кашалота — медленно, с жутким скрипящим звуком, сместилась в сторону, увлекаемая движением прозрачных лоз. И за ней открылся вид.

На Колокол.

Он был прекрасен и ужасен в одном мгновении, как само понятие бесконечности. Грушевидный, монолитный, он не стоял на дне, а прорастал из него, был его чудовищным продолжением. Его поверхность, отливающая глубоким, поглощающим свет черным цветом, казалась одновременно металлической и живой. Она не отражала свет их прожекторов, а впитывала его, отвечая лишь легким, маслянистым отсветом, будто по ней струилась черная нефть. Он притягивал взгляд с магнетической, гипнотической силой, обещая разгадку всех тайн, и в то же время заставлял душу сжиматься в ледяной комок, инстинктивно жаждать бегства, спрятаться в самых темных уголках сознания.

Прожекторы «Рифта» выхватывали фрагменты испещренной сложными узорами поверхности. И эти узоры... они не были статичными. Они медленно, почти незаметно, шевелились. Изгибались. Меняли конфигурацию. Глаз отказывался фокусироваться на них, они расплывались, вызывая тошнотворное головокружение. Это был не рельеф, а словно бы запись чьего-то безумного, нечеловеческого сна, отлитая в металле. Лик Горгоны, от одного взгляда на который каменеет не тело, а разум.

— Матерь Божья... — Диман замер, его рука с рычагом управления манипулятором застыла в воздухе. — Он... он живой?

— Обман зрения, — тут же, резко парировал Волков, заставляя себя говорить, мыслить, анализировать. Его тошнило от этого зрелища, но он подавил спазм в горле. — Биолюминесценция. Микроорганизмы, или какие-то симбиотические лишайники на поверхности. Колонии, реагирующие на свет наших прожекторов. Или... игра света в придонных течениях. Ничего сверхъестественного.

Он почти убедил себя. Но где-то в глубине, в том самом темном уголке души, пряталась уверенность, что это ложь. Узоры были слишком сложны, слишком... осмысленны. Они шевелились с какой-то своей, непостижимой логикой.

— Швецов, — его собственный голос прозвучал чужим, металлическим. — Веди протокол. Включаем все камеры. Начинаем предварительный осмотр. Дистанция до объекта — двести метров.

— Миш... капитан... — голос Димана был полон чистого, немого ужаса. — Мы не должны быть здесь. Мы должны уходить. Сейчас же.

— Выполнять приказ, — отрезал Волков, чувствуя, как его челюсти свела судорога. Он перевел взгляд на мониторы, заставив мозг анализировать данные, а не поддаваться панике. — Фиксируем внешнюю структуру. Ищешь точки для крепления строп.

Он был капитаном. Он был инструментом. Он был старшим братом, продавшим душу. И пока эти три сущности держались вместе, он мог функционировать.

«Рифт», повинуясь его командам, медленно, словно муха, ползущая по стеклу с другой стороны, начал приближаться к Колоколу. С каждым метром страх нарастал, превращаясь в физическую боль, вдавливаясь в виски тяжелым, пульсирующим молотком.

И тогда в наушниках раздался голос Антонова с «Вызова». Но он был не спокоен. В нем впервые слышалась тревога.

— «Рифт», прием. У вас все в порядке? Ваши биометрические показатели скачут. У Димы пульс под сто сорок. Что происходит?

Диман, не отрывая взгляда от Колокола, потянулся к кнопке ответа. Но Волков был быстрее. Он отстранил его руку.

— «Вызов», «Рифт». Все в норме. Проводим визуальный осмотр. Стрессовая ситуация, — его голос был ровным, почти бесстрастным. Ложь далась ему удивительно легко. — Держим связь.

Он не мог позволить им все испортить. Не сейчас. Не когда он был так близок.

— Понял, «Рифт», — после паузы ответил Антонов. — Будьте осторожны.

Волков перевел взгляд на Диму. Тот смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых читались непонимание и предательство.

— Почему? — беззвучно прошептал техник.

— Потому что мы уже здесь, — тихо, но с невероятной твердостью ответил Михаил. — И потому что я не могу вернуться с пустыми руками. Никогда.

Он снова уставился на Колокол. На этот Лик Горгоны, взиравший на них с немым, безразличным ужасом. И в тот момент, когда луч прожектора скользнул по его поверхности, ему показалось, что один из черных, непостижимых узоров на мгновение изменил конфигурацию, сложившись в нечто, отдаленно напоминающее насмешливую ухмылку.

И тишина в кабине «Рифта» стала еще громче, еще невыносимее, наполненной лишь свистом их собственного дыхания и тиканьем часов, отсчитывающих последние секунды до неведомого.

ГЛАВА 6: ПЕРВЫЙ ЗВОН

Каждый вдох отдавался оглушительным свистом в наушниках, и Волков ловил себя на том, что намеренно замедляет дыхание, чтобы не слышать этого надрыва. Чтобы не слышать собственного страха. Он уставился на панель управления, превратив ее в якорь реальности. Цифры, графики, маркеры — все было стабильно. Зеленая зона. Ложное, призрачное спокойствие, за которым из иллюминатора на них смотрел вечный, безразличный мрак и смутный, поглощающий свет силуэт Колокола.

— Переходим к этапу «Альфа», — голос Волкова прозвучал хрипло, но автоматически отчеканено. — Швецов, готовь манипуляторы к захвату. Целевые точки — выступы в секторах семь и девять, по схеме. Первичный захват — страховочный.

Диман молча кивнул. Его лицо в призрачном свете мониторов было землистым. Весь неистощимый запас шуток и бравады, казалось, вытек через иллюминатор, в черную воду, к тому, что ждало там. Его пальцы, обычно проворные и уверенные, слегка дрожали, когда он переводил джойстики манипуляторов в режим готовности.

«Рифт» с едва слышным гулом двигателей медленно приблизился к черной громаде. Вблизи Колокол был еще чудовищнее. Его поверхность не просто поглощала свет прожекторов — она, казалось, поглощала сам смысл, саму логику. Сложные, безумные узоры не давали глазу зацепиться, расплывались, вызывая легкое, тошнотворное головокружение. Волков заставил себя смотреть на них не как на загадку, а как на инженерную задачу. Искал выступы, скобы, что-то, за что можно зацепиться. Природных выступов почти не было. Были лишь странные утолщения узора, которые при ближайшем рассмотрении оказались идеально гладкими, сливающимися с общей массой.

— Брать будем вот эти псевдоскобы, — сказал Волков, указывая курсором на экране на два темных бугра в нижней трети объекта. — И вот там, сверху. Похоже на рифленую площадку.

— Похоже на чертову пуговицу на пальто дьявола, — хмуро пробурчал Диман, наводя манипулятор. — Я, вообще-то, материалист. В Бога, в черта — не верю. Но эта штуковина… — он замолчал, всматриваясь в черную поверхность, в которой отражалось искаженное лицо аппарата. — Глядя на нее, готов поверить во что угодно. Хоть в черта, хоть в бога. Ощущение, что мы не просто артефакт трогаем. Мы в другое измерение пальцем тыкаем.

— Сосредоточься на скобе, — жестко прервал его Волков. Но мысль Димана задела что-то внутри. Да. Это было именно так. Они тыкали пальцем в запретное.

Первый манипулятор с глухим металлическим скрежетом гидравлики выдвинулся и осторожно обхватил выбранный выступ. В момент контакта Волков почувствовал не физически, а где-то в глубине сознания — легкий, леденящий толчок. На экране тактильных датчиков метнулась и погасла аномалия — кратковременный скачок температуры. Будто они дотронулись не до металла, а до спящей, холодной плоти.

— Фиксируем, — сквозь зубы процедил Диман, затягивая захват. Стальные клешни со скрипом впились в черный материал. Казалось, Колокол на мгновение замер, прислушиваясь.

Работа пошла. Второй захват. Третий. Каждый контакт отдавался внутренней дрожью, подступающей к горлу тошнотой. Волков, выполняя ритуал, докладывал на поверхность.

«Штатная ситуация. Процедура проходит в соответствии с протоколом».

Его голос был плоским, как доска. Он лгал «Вызову», лгал самому себе, возводя стену из протоколов поверх нарастающего хаоса. Он украдкой смотрел на Диму. Тот работал молча, сосредоточенно, но напряжение считывалось во всем — в сжатых челюстях, в слишком частом моргании, во взгляде, который никак не хотел надолго задерживаться на Колоколе.

«Его ждет невеста», — внезапно, с пронзительной ясностью, подумал Волков. Это была не абстракция. Это был живой человек, где-то там, наверху, в мире солнца и воздуха. И он, Волков, ведет ее жениха в самое пекло.

— Дима, — неожиданно для себя спросил он, отрывая взгляд от монитора с картой натяжения тросов. — Расскажи про свою Вику. Как она… выглядит?

Швецов на секунду замер, удивленный. Потом уголки его губ дрогнули в попытке улыбки, которая не получилась.

— Моя Вика? — Он потер подбородок, хитро прищурившись. — Ну, скажем так, она не модель. Она лучше. У нее есть... объем. Я это называю «стратегический запас нежности». Она у меня «в теле», как говорят. И я это обожаю. Есть за что подержаться, знаешь? Она такая настоящая. А смех у нее — это вообще отдельная песня. Звонкий, заразительный, весь дом на уши ставит. Хохочет над моими шутками, будто в первый раз слышит, хотя я уверен, что некоторые уже стали классикой нашего репертуара. Готовит... у-ух. Ее борщ — это не просто еда, это бронежилет для души. Пахнет от нее... нет, не Шанелью. Пахнет так, будто кто-то только что достал из духовки свежий пирог, и еще чистым бельем. Пахнет моей жизнью. Моим покоем. Моей изюминкой.

Он говорил, и Волков видел этот дом. Не картинку, а ощущение. Уют, тепло, свет в окне. Того, чего у его Вики уже почти не было. Того, ради чего он здесь. Образ, нарисованный Диманом, был таким живым, таким желанным, что на секунду перебил леденящий ужас бездны. Хотелось, чтобы этот парень вернулся. Чтобы он женился. Чтобы его Вика всегда так смеялась.

— Красивая, — хрипло сказал Волков. — Повезло вам обоим.

— Да… — Диман вздохнул, и его взгляд снова потянулся к иллюминатору, к черной громаде. Вся теплота мгновенно испарилась с его лица, сменившись знакомым напряжением. — Если, конечно, отсюда выберемся. А то ведь этот… этот колокол, он как будто слушает. Не нравится ему, что про дом тут вспоминаем. Не по нраву ему что-то живое, человеческое.

Он нервно провел рукой по лицу.

— Ладно, хватит бла-бла. Четвертый строп — на замок. Все точки закреплены. — Он откинулся на спинку, выглядя смертельно уставшим. Работа была сделана.

И в этот момент в наушниках раздался голос Антонова, лишенный всяких бархатных интонаций, натянутый до предела:

— «Рифт», «Вызов». Все стропы проверены. Начинаем подъем. Готовьтесь к рывку.

Голос прозвучал как приговор.

Волков кивнул Диману. Тот перевел «Рифт» в режим пассивного удержания, отключив двигатели. Теперь они были просто грузом, привязанным к Колоколу.

— Лебедки… работают, — донеслось с поверхности.

Сначала ничего не происходило. Потом тросы натянулись, издав низкий, угрожающий гул, передавшийся через корпус аппарата. «Рифт» качнуло.

И тогда Колокол сдвинулся.

Это не был резкий отрыв. Это было медленное, неохотное, почти живое движение. Казалось, дно не хочет отпускать свою часть. Раздался звук — глухой, гулкий, будто рвутся гигантские каменные связки, будто пласт земной коры вздыхает в муках. Из-под основания артефакта, там, где черный материал врастал в ил, на секунду вырвался и погас слабый, больной свет — фиолетово-зеленый, как гнилой фосфор. Он осветил на мгновение то, что было под ним.

Полость. Черную, бездонную, уходящую в недра. Не просто яму, а шахту, туннель, пробуренный в самой плоти планеты. И оттуда, из этой открывшейся пасти, пахнуло. Не запахом в привычном понимании. Это было ощущение древности, чуждости, непроницаемого холода, старше самой жизни. Воздух в кабине «Рифта» словно сгустился, стал тяжелым и мертвым.

— Мать твою… — выдохнул Диман, вжимаясь в кресло. — Что мы откопали…

И в этот момент пришел гул.

Он начался не снаружи. Он родился внутри, в самой сердцевине костей, в зубах, в висках. Сначала — как далекая зубная боль, на которую не обращаешь внимания. Потом — как вибрация, идущая сквозь все тело, заставляющая дрожать внутренности. Он нарастал, заполняя собой все, вытесняя все другие звуки, все мысли.

На «Вызове» это было похоже на удар молота по корпусу. Оглушительный, низкочастотный удар, от которого задрожала стальная палуба, зазвенела посуда на камбузе, а люди инстинктивно схватились за уши. И тут же — кромешная тьма.

Аварийные системы сработали через секунду, залив коридоры и палубы кроваво-красным светом. Но основное освещение, все приборы, навигация, связь — все разом погасло, умерло в одно мгновение. Генераторы захлебнулись и замолчали, заглушенные всепроникающей вибрацией. По «Вызову» прокатилась волна физического недомогания — у людей закружилась голова, подкатила тошнота, у кого-то из носа хлынула кровь.

В рубке Антонов, едва удерживаясь на ногах от всепроникающей вибрации, рванул запасную аварийную рацию.

— «Рифт»! «Рифт», прием! Что происходит?!

В ответ — только вой помех, в котором, чудилось, проскальзывали обрывки слов, шепот, не принадлежащий ни одному из членов команды.

В кабине «Рифта» было еще хуже. Свет погас, оставив их в кромешной тьме, нарушаемой лишь тусклым свечением аварийных панелей, выбросивших на экраны бессмысленный хаос символов. Гул был здесь физической пыткой. Он вдавливался в череп, в кости, заставляя зубы стучать в такт какому-то немыслимому, сокрушающему ритму. Волков чувствовал, как его собственное сердце пытается вырваться из груди, подстраиваясь под этот адский метр.

— Выключи! Выключи его! — закричал Диман, но его крик был неслышным, поглощенным гулом. Он рывком потянулся к пульту, к главному выключателю, его лицо в красном свете было искажено животным ужасом.

— Нельзя! — Волков схватил его за запястье. Сила, с которой он это сделал, была нечеловеческой, рожденной отчаянием. — Отключим питание — потеряем управление! Мы разобьемся!

— Мы уже разбились! Ты не слышишь?! Он в нас! Он в голове! — Диман вырвался, словно его подбросило взрывной волной. Его глаза горели безумным огнем, в котором не осталось и следа от былой веселости. Только агония, чистая, животная боль и клокочущая ненависть. — Серебров… Сука! Это ты… Твои проклятые деньги… Все из-за тебя! Ааа! Вика… Вика… Я вляпался в дерьмо… из-за тебя… Твою мать…

Слова ударили сильнее, чем гул. Волков на мгновение остолбенел, и в эту секунду Диман рванул к пульту стропового управления, к аварийному сбросу.

— Отпустим его! Отпустим, и он отстанет!

Они сцепились в тесной кабине, освещаемой лишь вспышками искр из-под панели, где коротнуло что-то. Их борьба была тихой, немой, уродливой — два человека, бьющихся в металлической утробе на краю бездны. Диман, сильный от природы и взвинченный адреналином страха, оказался крепким противником. Он вцепился пальцами в горло Волкова.

— Предатель… Всех продал… «Курск»… нас…

В глазах потемнело. Но не от удушья. Перед Волковым проплыл образ. Не Диман. Друг. Молодой, в морской форме, каким он запомнил его в последний отпуск. Он смотрел на Михаила с немым укором, а потом его лицо начало растворяться, темнеть, превращаясь в бледное, синеватое лицо Вики. И шепот матери: «Господи, помоги…»

Этот шепот, ворвавшийся сквозь гул и панику, стал спасательным тросом. Собрав всю ярость, всю вину, всю отчаянную волю к жизни, Волков рванулся, сбросил Димана и ударил его. Не кулаком. Коротко, жестко ребром ладони по шее. Техник ахнул и обмяк, сполз на пол кабины, хватая ртом воздух.

Волков, тяжело дыша, отполз к своему креслу, чувствуя, как по лицу течет что-то теплое — кровь из носа. Гул не стихал. Он заполнял все. И тогда… тогда Волкову начало казаться, что он слышит в нем голоса. Обрывки переговоров с «Вызова», искаженные, растянутые. Слово «погибли». Слово «тишина». Смех. Незнакомый, леденящий смех.

А еще ему показалось, что в абсолютной темноте за иллюминатором, в том месте, где должен был быть Колокол, что-то шевельнулось. Не объект целиком. Что-то на его поверхности. Как будто черная, маслянистая плоть колыхнулась, прислушиваясь к их агонии.

И в этот пик, когда разум уже готов был треснуть, как сапфировое стекло иллюминатора под давлением, — внешние мониторы «Рифта» вспыхнули.

Ненадолго. На долю секунды. Датчики, питаемые, видимо, аварийными конденсаторами, выплюнули на искаженные экраны последнюю картинку.