Ржавый гимн

ГЛАВА 3: ХОЗЯИН «ЗОЛОТОГО РУНА»

Каюта, куда его проводил Орлов, была просторным помещением, отделанным темным, благородным деревом и матовым металлом. Здесь царила тихая, настраивающая на деловой лад атмосфера подводного командного центра. Основной свет был приглушен, и помещение освещалось в основном холодным сиянием огромного экрана, занимавшего всю торцевую стену. Воздух был стерильно чистым, охлажденным кондиционером, и пахло дорогой кожей, полировкой и слабым, едва уловимым ароматом хорошего кофе.

Виктор Леонидович Серебров сидел в глубоком и, очевидно, невероятно удобном кожаном кресле, стоявшем по центру комнаты. Ему было около пятидесяти шести, но выглядел он прекрасно — ухоженный, с идеальной стрижкой, в которой не было ни намека на седину. Даже здесь, в открытом море, на нем была безупречно сидящая кашемировая водолазка темно-серого цвета и дорогие льняные брюки. Он выглядел так, будто только что вышел из своего личного кабинета в Москве или с яхты в Ницце.

Рядом, прислонившись к столешнице с встроенным коммуникатором, стоял Григорий Антонов. На нем был хорошо сидящий костюм мягкого серо-синего оттенка, без галстука, с темной водолазкой вместо рубашки. Он держал в руках тонкую фарфоровую чашку с паром. Увидев Михаила, он поставил ее с тихим звоном на блюдце и сделал несколько шагов навстречу, его лицо озарила теплая, почти дружеская улыбка.

— Михаил, здравствуйте. Рады, что вы с нами. Перелет был комфортным? — его бархатный голос звучал искренне. Он протянул руку для рукопожатия, оно было, как и прежде, твердым и кратким.

Волков молча кивнул в ответ на приветствие и пожал руку. Его собственная ладонь, шершавая и холодная, казалась чужой на фоне этой гладкой, почти салонной обстановки.

— Капитан Волков, — голос Сереброва был спокоен и лишен пафоса. Он не встал, но жестом пригласил Михаила приблизиться. — Проходите. Спасибо, что оперативно включились в работу.

Михаил молча занял позицию напротив, сцепив руки за спиной по стойке «смирно», которую уже много лет не занимал. Он чувствовал себя не в каюте, а на допросе с пристрастием, где в роли следователей выступали холодный прагматизм и теплая, обволакивающая опасность.

Серебров взял с подлокотника небольшой пульт. Экран за его спиной ожил, и в воздухе, с легким, почти неслышным жужжанием, возникла голографическая проекция. Трехмерная, медленно вращающаяся модель.

Колокол.

Даже в виде бесстрастной симуляции объект вызывал сжимающуюся в груди тревогу. Тот самый гигантский, больше башни линкора, колокол. Грушевидный, пугающе массивный, отливающий в голограмме глубоким, поглощающим свет черным цветом. Его поверхность была испещрена сложными, несимметричными узорами, которые глаз отказывался воспринимать целиком — они расползались, ускользали, вызывая легкое головокружение.

— Объект, условно именуемый «Золотое Руно», — Серебров говорил ровно, как ученый на лекции, но в глубине его пронзительных, светлых глаз плескалась сдерживаемая страсть коллекционера, стоящего на пороге главной находки своей жизни. — Геометрия, как видите, не имеет аналогов. Материал… — он сделал паузу, давая словам прозвучать с нужным весом, — не поддается классификации. Не металл, не керамика. Возраст по косвенным признакам исчисляется десятками тысяч лет. Я уверен, он старше пирамид.

Он увеличил масштаб пультом, выводя на передний план фрагмент поверхности.

— Обратите внимание на текстуру. Это не следы обработки. Это словно… материал рос таким образом. Или был отлит в условиях, которые нам невоспроизводимы.

Михаил молчал, глядя на голограмму. Его пальцы за спиной сцепились так, что кости белели. Эта цифровая модель была точным воплощением кошмара, который он уже видел глазами другого человека. Чужая память шептала ему из прошлого:

«Колокол… Он будто врастал в дно, был его неотъемлемой, чудовищной частью…»

В этот момент дверь каюты тихо открылась, и в проеме возникла суетливая фигура профессора Белова. Он выглядел бледным и растерянным, его пиджак был расстегнут, а в руках он сжимал пачку распечаток.

— Виктор Леонидович! Григорий! Простите за вторжение, но я не мог… — он запнулся, увидев голограмму, и его лицо исказилось смесью благоговейного ужаса и научного азарта. Он поправил очки, которые съехали на конец носа. — Вы должны выслушать! Последние данные… я перепроверил все лично! Энергетическая сигнатура… она нестабильна! Пульсирует! Мы не знаем, что представляет собой спуск и попытка подъема с точки зрения объекта! Это внешнее воздействие! Мы не можем смоделировать ответную реакцию!

Серебров медленно перевел на него взгляд, его лицо оставалось невозмутимым.

— Лев Николаевич, ваша научная дотошность неоценима, — произнес он спокойно. — Но ваша склонность к драматизму — утомляет. Мы здесь не для того, чтобы строить догадки. Мы здесь для того, чтобы действовать.

— Это не догадки! — Белов сделал шаг вперед, его руки с бумагами слегка дрожали. — Это расчеты! И… и есть архивные данные! Советская миссия…

Он умолк, почувствовав на себе тяжелый взгляд Орлова, стоявшего в тени у двери.

Серебров мягко вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребенка. Он отпил глоток воды из хрустального стакана, стоявшего на столике рядом, и поставил его с тихим стуком. Затем кивнул Антонову.

Тот плавно распрямился.

— Михаил, Лев Николаевич прав в одном, — Антонов говорил мягко, но его слова падали в наступившую тишину с весом свинцовых гирь. — У нас есть… определенная ретроспектива. Неполная, разумеется. Осколки.

Он подошел к экрану и несколькими скупыми движениями вызвал на него новый файл. Это были сканы машинописного текста на пожелтевшей бумаге, с грифом «Совершенно секретно» и пятнами, похожими на высохшую воду. Или что-то другое.

— Этот документ попал к нам из архивов, связанных с ликвидацией активов Министерства Обороны после распада Союза, — Антонов говорил, обводя взглядом присутствующих. — Источник анонимен. И, скорее всего, мертв. Это отчет капитана второго ранга Баринова с атомной подводной лодки «Волнорез». Датирован октябрем 1985 года.

Михаил почувствовал, как по спине пробежал холодный мурашек. Он вглядывался в расплывчатый шрифт, пытаясь прочесть знакомые по вложенному файлу слова:

«Тишина на атомной подводной лодке «Волнорез» была иной…»

— В нем содержатся сведения о встрече с объектом аналогичной геометрии в районе Срединно-Атлантического хребта, — продолжал Антонов, его палец указал на строки текста. — Описываются аномалии: скачки температуры, выход из строя аппаратуры, необъяснимые психофизиологические воздействия на экипаж. Особенно на тех, кто приближался в батискафе.

Он сделал паузу, давая им вчитаться в выдержки, мелькавшие на экране:

«…приглушенный щелканья приборов… все приборы на панели взвыли… низкий, яростный гул, шедший откуда-то из глубины… НЕ БУДИ СПЯЩЕГО В БЕЗДНЕ.»

— Конец записи, — тихо, почти шепотом, заключил Антонов, отходя от экрана. — Экипаж АПЛ «Волнорез» был списан как без вести пропавший при выполнении учебно-боевой задачи. Дело закрыто. Все понимают, что это значит. Никто не вернулся.

В каюте повисла гробовая тишина. Было слышно лишь тихое гудение техники и прерывистое дыхание профессора Белова.

— Вот видите! — выдохнул Белов, его голос сорвался на писк. — Они все погибли! Мы лезем в пасть к тому, что уже однажды убило!

Серебров медленно поднял руку, останавливая его. Его лицо оставалось спокойным.

— Они погибли, Лев Николаевич, потому что были солдатами умирающей империи, у которой не было ни ресурсов, ни технологий, ни, что важнее, воли, чтобы справиться с вызовом, — произнес он холодно и четко. — У нас все это есть. У них был приказ. У нас — цель. И это две большие разницы.

Он снова посмотрел на Волкова. Его взгляд был тяжелым и проницательным.

— Вы, капитан, профессионал. Вы видите риски. Я их тоже вижу. Я их оцениваю. И я готов за них платить. Я купил не вашу слепую храбрость, а вашу способность принимать верные решения в условиях, где другие поддаются панике. — Он снова отпил воды, и стекло звонко стукнуло о столешницу. — Ваша задача — принести мне этот артефакт. Остальное — технические детали, которые находятся в компетенции господина Орлова и команды.

Белов, окончательно раздавленный и понявший, что его не слышат, беспомощно опустил плечи. Он что-то пробормотал, развернулся и, потершись плечом о косяк двери, как побитая собака, вышел в коридор.

В каюте снова стало тихо. Антонов вернулся к своему кофе, поднял чашку, но не пил, а просто смотрел на пар, поднимающийся над темной жидкостью.

— Вопросы, капитан? — спросил Серебров, откидываясь на спинку кресла.

Михаил Волков медленно перевел взгляд с экрана, где все еще висели фрагменты отчета Баринова, на хозяина «Золотого Руна». Он видел перед собой не монстра, а человека, чья воля, упрямство и жадность к неизведанному были страшнее любого чудовища. Человека, готового ради своей цели шагнуть через чужие кости, прикрываясь холодной логикой и деньгами.

И он снова увидел лицо сестры. Бледное, с синеватыми прожилками. Услышал шепот матери: «Господи, помоги…»

Он продал душу. И теперь дьявол, в лице этого ухоженного, спокойного человека, показывал ему, в какую бездну ему предстоит спуститься за платой.

— Вопросов нет, — глухо, но четко произнес Михаил.

— Отлично, — Серебров кивнул, и в уголках его глаз легли легкие морщинки — подобие улыбки. — Операция начинается по графику. Удачи, капитан. Она вам понадобится.

Михаил развернулся и вышел, чувствуя на спине тяжелый взгляд Антонова и ледяное спокойствие Сереброва. Дверь за ним бесшумно закрылась. Он остановился в коридоре, прислонился лбом к прохладной металлической стене и закрыл глаза, пытаясь заглушить навязчивый шепот в памяти и давящую тишину из отчета, которая, ему казалось, уже ждала его внизу, в черной воде.

ГЛАВА 4: ПУТЬ В БЕЗДНУ

«Вызов» замер в точке с координатами, которые были бы ничем не примечательны, если бы не находились над одной из самых глубоких впадин в этом секторе Атлантики. Судно легло в дрейф, его стальной корпус с глухим стоном противостоял медленным, тяжелым валам. Океан здесь был уже другим — не ослепительно-синим, а густо-фиолетовым, почти черным, и даже в ясный день казалось, что он ворочает во сне какие-то свои темные, доисторические мысли.

На кормовой палубе кипела работа, отточенная и лишенная суеты. Царила атмосфера, знакомая Михаилу по старым временам — предстартовое напряжение, пахнущее озоном, смазкой и адреналином.

И на фоне этого технологичного балета играла музыка.

Из мощных динамиков, вмонтированных в надстройку, гремел разухабистый трек «Ленинграда» — «Экспонат». Нагловатый ритм, саксофон и цинично-бытовые, местами откровенные куплеты о музее и его экспонатах оглушительно не вязались с суровой палубой, готовящейся к встрече с бездной.

— Что за убогий саундтрек к нашему апокалипсису? — раздался резкий голос Орлова. Он появился беззвучно, как всегда, его массивная фигура отбрасывала длинную тень на блестящий корпус «Рифта». — Выключи. Сейчас же.

На палубе на секунду воцарилась тишина, прерванная взрывом смеха. Из-за аппарата высунулось улыбающееся лицо Димы Швецова.

— Босс, это же андеграунд! Настраиваю акустику на восприятие аномалий! — крикнул он, делая вид, что крутит невидимые ручки. — Без правильного настроя и железяка не поплывет!

Орлов бросил на него взгляд, который мог бы испепелить, но Швецов лишь беззаботно отсалютовал гаечным ключом. Музыка смолкла, и через мгновение ее сменила другая композиция — меланхоличный, уставший голос с гитарой. Звучала «Группа крови» Виктора Цоя. И если первая песня была похабным диссонансом, то эта стала диссонансом трагическим — песня о войне и долге, затерянная в безразличном океане.

— Ну, хоть не «Владимирский централ», — пробурчал Диман, — а то совсем весело будет.

Михаил, проверяя соединения на строповой лебедке, невольно ухмыльнулся. Швецов был глотком нормальности в этом безумном предприятии.

— Ну что, командир, готова красавица? — Диман подошел, похлопал по прочному корпусу «Рифта» с почти отцовской гордостью. — Все гуд. Гидравлика поет, связь — как в ЗАГСе, манипуляторы слушаются, как мои пальцы. Два независимых аккумуляторных блока заряжены под завязку. Аварийный сброс балласта… ну, ты сам знаешь, наша последняя молитва. В общем, погружение — как по нотам.

— Если только ноты не из похоронного марша, — тихо, больше для себя, отозвался Волков.

— Ага, — Диман прошелся рукой по шву кабины, смахивая невидимую пылинку. — Слушай, а ты-то как тут оказался? Я вот — за бабками. Собственную мастерскую открыть хочу, «Швецов и партнеры». Девушке моей, Вике, предложение сделать. Хочу, чтоб она за успешного мужа замуж выходила, а не за вечно пахнущего мазутом романтика.

Имя «Вика» прозвучало для Михаила как удар под дых. Он физически почувствовал, как сжимается желудок. Перед ним на секунду всталобледное лицо сестры, а поверх него — наложилось счастливое, улыбающееся лицо невесты в белом платье. Его Вика будет на свадьбе в свадебном платье, а его Вика — в гробу.

— По личным причинам, — выдавил он, отворачиваясь и делая вид, что с повышенным вниманием изучает карабин троса.

— Понятно, дело житейское, — Диман не стал лезть. — У меня тоже личное. Как-то раз ко мне на «Мир» турист из богатых приплыл, так вот с тех пор я твердо уяснил: все проблемы от большого ума или от маленького кошелька. У меня со вторым проще.

В это время к ним приблизился профессор Белов. Он не шел, а скорее бродил по палубе, как призрак, бормоча себе под нос. Его пиджак был испачкан, а в глазах стоял нездоровый, лихорадочный блеск.

— Не слышите? Совсем не слышите? — он обратился к ним, но словно смотрел сквозь, его взгляд был устремлен куда-то вглубь, под километры воды. — Оно дышит... пульсирует. Данные... я все перепроверил. Энергетическая сигнатура — это не просто аномалия. Это ритм. Как сердце. Огромное, каменное сердце, замурованное в базальте.

— Лев Николаевич, все под контролем, — попытался успокоить его Волков, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Голос профессора был шепотом, но от него веяло такой древней, нечеловеческой паникой, что становилось не по себе.

— Какой контроль?! — голос Белова сорвался на визгливый, истеричный смех. Он схватил Михаила за рукав гидрокостюма, его костлявые пальцы впились в ткань с силой, которой от него нельзя было ожидать. — Вы не понимаете! Вы все слепцы! Это не артефакт! Это... пробка! Пробка в бутылке, которую запечатали те, кто был до нас! А в бутылке — прах древней катастрофы! Сдвиг оси, потоп, гибель Атлантиды! Это не миф, Платон лишь пересказал обрывки истины! Атланты не погибли, они... уснули там, внизу! Мы лезем будить спящих богов, а они не любят, когда их тревожат!

Он говорил все громче, его глаза бегали по их лицам, ища понимания и находя лишь отстраненность и страх.

— Белов, — холодно, без единой ноты повышения, прозвучал голос Орлова. Он стоял в нескольких шагах, небрежно чистя ствол крупнокалиберного самозарядного пистолета. Массивное оружие выглядело игрушкой в его огромной руке. — Закрой рот. Сейчас. Ты здесь, потому что Сереброву нравится твой ученый бред. Он считает это... пикантной приправой к своей коллекции. Но незаменимых, старик, нет.

Орлов сделал шаг вперед, и профессор инстинктивно отпрянул к Михаилу.

— Еще одно слово, еще одна истерика, — продолжил Орлов, его голос был тише, но от этого лишь страшнее, — и ты проведешь остаток дней, изучая рисунки на кафеле в самой надежной психушке, какую только можно купить за деньги Сереброва. И я лично прослежу, чтобы твои научные труды использовали в качестве туалетной бумаги. Ясно?

Белов отшатнулся, словно его ударили. Его лицо исказилось от ужаса и бессильной ярости. Казалось, он пытался сжаться в комок, спрятаться.

— Вы... вы все с ума сошли! — закричал он, уже не обращая внимания на угрозы, его голос сорвался в пронзительный фальцет. — Вы ведете нас к гибели! Это Колокол! Тот самый Колокол, который звонит по мертвым! Он уже звонит! Не слышите?! Он звонит по нам!

Он заткнул уши руками и закачался на месте, его тело била мелкая дрожь. Он бормотал, обращаясь к пустоте: «Платон... «Критий»... ориентиры... не те... все не так...»

Михаил почувствовал, как холодная волна страха подкатила к горлу. Безумие Белова было заразительным. Оно придавало плоти и крови кошмарам из отчета Баринова.

Волков уже доставал рацию, чтобы вызвать врача, но доктор Зайцева сама появилась на палубе, привлеченная криками. Она была спокойна, словно шла на обычный осмотр, а не разбирала чью-то истерику на краю света. В ее руках была небольшая, но укомплектованная аптечка.

— Мужчины, подержите профессора, пожалуйста, — ее голос был ровным, профессиональным и действовал умиротворяюще даже в этом хаосе. — Лев Николаевич, вам нужно успокоиться.

Диман и Михаил, обменявшись взглядами, взяли Белова под руки. Старик слабо сопротивлялся, его бормотание стало бессвязным: «...и тогда море поглотило их за один день и одну бедственную ночь...»

Анна быстрым, точным движением ввела ему седативное. Сопротивление почти сразу прекратилось, профессор обмяк, его глаза закатились, и он тяжело повис на их руках.

— Ну, в отключку, — констатировал Диман, перекладывая вес бесчувственного тела. — Теперь хоть трамвай по нему прокати — не проснется. Похоже на моего кота после валерьянки.

Анна бросила на него строгий, испепеляющий взгляд.

— Дмитрий, ваши шутки иногда граничат с клиническим садизмом.

— Доктор, в моей профессии либо шутишь, либо сходишь с ума, глядя на эту бездну. Я выбрал первое. Здоровее буду.

— Михаил, поможете отнести его в каюту? — попросила Анна, смягчив тон.

Волков кивнул. Взвалив на себя почти безвольное тело профессора, он понес его вслед за врачом, оставив Димана и молчаливого Орлова на палубе.

В каюте на половине Белова царил привычный хаос из книг и бумаг. Уложив старика на койку, они вышли в коридор.

— Спасибо, — сказала Анна, останавливаясь. — Он, бедный, не справляется. Наука для него — религия. А то, что мы делаем, для него — страшное кощунство. Он верит в то, о чем пишет.

— А для вас? — спросил Михаил, глядя на нее. Ее спокойствие было почти сверхъестественным.

— Для меня это уникальный профессиональный опыт. Наблюдение за группой в условиях экстремального стресса и изоляции. Я хочу открыть свою клинику, специализироваться на помощи людям с ПТСР. Военным, спасателям, таким как вы. А здесь... здесь я вижу, как рождается травма. В реальном времени. Без цензуры.

Она посмотрела на него своими спокойными, аналитическими глазами.

— А вы, Михаил? Что за личные причины заставляют человека, пережившего «Курск», снова идти в бездну?

Он молчал секунду, глядя в стену. И почему-то сказал. Не все, но главное.