- -
- 100%
- +
Великий пожар Лондона 1666 года действительно был: город горел, люди видели огонь, чувствовали запах дыма, теряли дома и имущество, и никто не мог отрицать сам факт катастрофы, однако почти сразу после пожара возникла другая история — начали искать виновных, появились обвинения в адрес французов, голландцев и католиков, а француз Робер Юбер признался в поджоге и был казнён, хотя позднее стало очевидно, что он не мог быть виновником начала пожара, поскольку в момент его возникновения находился за пределами Англии; здесь особенно хорошо видно, как настоящий факт может стать основанием для совершенно ложного вывода: пожар был настоящим, а человек, которого сделали его причиной, оказался невиновен.
Ещё более известной стала история Альфреда Дрейфуса во Франции, которого в конце XIX века обвинили в шпионаже в пользу Германии, причём против него действительно существовали документы, существовало расследование, существовал военный суд и существовало общественное убеждение в его виновности, поэтому для большинства людей вопрос казался уже решённым, однако впоследствии выяснилось, что важнейшие материалы дела были сфальсифицированы, а настоящий источник утечки находился в другом месте; Дрейфус был невиновен, но этого оказалось недостаточно для того, чтобы остановить механизм обвинения, потому что когда общество однажды принимает определённую версию событий за истину, последующие факты начинают восприниматься не как возможность пересмотреть мнение, а как препятствие, которое необходимо каким-то образом объяснить.
Похожий механизм проявился и во время так называемой «сатанинской паники» в США в 1980–1990-х годах, когда возник массовый страх перед якобы существующими тайными сетями сатанистов, совершающих преступления над детьми; появлялись рассказы детей, родители были убеждены в виновности конкретных людей, следователи искали подтверждения, специалисты проводили допросы, суды рассматривали дела, а некоторые обвиняемые действительно получили тюремные сроки, однако позднее во многих случаях выяснилось, что обвинения были основаны на внушающих допросах, ошибках следствия и ложных интерпретациях, а некоторые преступления, о которых говорили с такой уверенностью, вообще не происходили.
Самое страшное в таких историях заключается даже не в существовании отдельных лжецов, потому что один человек может солгать сознательно, а в том, что ложь способна постепенно превращаться в правду в глазах окружающих, если каждый следующий человек получает её уже не как слух, а как якобы проверенный факт: один сказал «я слышал», второй пересказал «мне рассказали», третий сказал «это всем известно», четвёртый уже утверждает «есть несколько свидетелей», а через некоторое время первоначальный источник исчезает совершенно, зато остаётся огромное количество людей, которые уверенно повторяют одну и ту же историю и именно количество повторений начинает восприниматься как доказательство.
Причём для этого совершенно не нужна большая страна, война, государственная пропаганда или средства массовой информации, потому что точно такой же механизм может уничтожить репутацию одного человека в маленьком коллективе, где всего несколько человек работают вместе, живут рядом или постоянно общаются друг с другом.
Достаточно одному человеку сказать: «Мне кажется, она что-то скрывает», другому добавить: «Я тоже заметил
, что она странно себя ведёт», третьему вспомнить какой-нибудь совершенно обычный эпизод и связать его с уже возникшим подозрением, четвёртому услышать эту историю и решить, что раз о ней говорят несколько человек, значит, наверное, правда есть, а затем кто-нибудь ещё скажет: «Я всегда чувствовал, что с ней что-то не так», и вот уже обычная женщина, которая вчера была просто молчаливой, занятой или немного замкнутой, сегодня становится в глазах коллектива человеком подозрительным, нечестным, завистливым или способным на какой-нибудь поступок, которого она никогда не совершала.
Особенно легко оболгать человека, если он не умеет или не хочет постоянно оправдываться, потому что молчание окружающие часто принимают за признание, эмоциональную реакцию — за виновность, попытку объясниться — за оправдание, раздражение — за агрессию, а отказ участвовать в сплетне — за попытку что-то скрыть, и тогда человек оказывается в ловушке, где практически любое его действие начинает подтверждать уже созданную о нём версию.
Если он говорит: «Это неправда», ему отвечают: «Вот видишь, как он нервничает».
Если он молчит, говорят: «Ему нечего сказать».
Если он смеётся, говорят: «Ему всё равно».
Если он злится, говорят: «Значит, попали в точку».
Если он уходит, говорят: «Побоялся разговора».
Если он начинает доказывать свою невиновность, говорят: «Слишком много оправдывается».
И тогда становится совершенно очевидно, что перед нами уже не поиск истины, а система, в которой любой новый факт подгоняется под заранее принятое обвинение.
Именно поэтому нельзя определять истину количеством людей, которые её повторяют, потому что десять человек могут передавать одну ошибку друг другу, и через некоторое время эта ошибка будет звучать убедительнее, чем первоначальный факт, а человек, который первым сказал неправду, может уже вообще забыть, что когда-то говорил «мне кажется», тогда как все остальные будут рассказывать уже совершенно другое: «Все знают».
Но есть ещё одна важная сторона этого правила: иногда дым действительно означает огонь, и нельзя впадать в противоположную крайность и считать всякое обвинение ложью только потому, что история знает случаи судебных ошибок и массовых заблуждений; проблема не в том, чтобы перестать верить людям, а в том, чтобы научиться различать факт и его объяснение, потому что фраза «я видел, как он взял деньги» и фраза «он вор» — это не одно и то же, «она разговаривала с этим человеком» и «она ему изменяет» — не одно и то же, «он ошибся» и «он сделал это специально» — не одно и то же, а «несколько человек говорят о нём плохо» вообще ничего не доказывает без понимания того, что именно произошло, кто это видел, что является фактом, что является предположением и каким образом первоначальная информация дошла до каждого следующего человека.
Игроку особенно важно помнить об этом, потому что в игре очень легко принять чужую интерпретацию за подсказку, хотя подсказкой может быть только сам факт, который предлагает тебе что-то увидеть и проверить, а не готовый приговор, который заставляет тебя немедленно занять сторону.
Если тебе говорят: «Он плохой человек», это ещё не знание.
Если тебе говорят: «Она предала тебя», это ещё не знание.
Если тебе говорят: «Все против тебя», это ещё не знание.
Если тебе говорят: «Я знаю, что он сделал», нужно спросить себя, что именно известно, откуда это известно и где заканчивается факт и начинается рассказ о факте.
Потому что Лукавый очень хорошо работает не только через откровенную ложь, но и через искажение связи между настоящими событиями: ону не обязательно нужно придумать несуществующий факт, иногда достаточно взять настоящий факт, добавить к нему ложное объяснение, заставить человека эмоционально отреагировать, а затем использовать его реакцию как новое «доказательство» первоначальной версии.
Так рождается замкнутый круг, в котором человек сначала получает ложную информацию, затем реагирует на неё совершенно естественно, а потом его собственная реакция используется против него.
История показывает, что подобное происходило с отдельными людьми, с семьями, с небольшими коллекти
вами, с целыми городами и даже с государствами, поэтому выражение «дыма без огня не бывает» нельзя использовать как закон истины; гораздо мудрее сказать иначе: дым сообщает тебе только о том, что ты увидел дым, а твоя задача — не придумать огонь, а найти его, если он действительно существует.
И здесь проходит одна из самых важных границ между подсказкой и ловушкой: подсказка оставляет человеку возможность проверить, увидеть, сравнить и самому прийти к выводу, а ловушка предлагает готовый вывод и требует поверить в него немедленно.
Поэтому, если вокруг человека поднимается дым, не нужно ни автоматически объявлять его виновным, ни автоматически объявлять его невиновным, потому что и то и другое будет одинаковой ошибкой; нужно остановиться, отойти от чужих эмоций, посмотреть на факты и спросить: «Что я действительно знаю сам?»
Потому что иногда за дымом действительно находится огонь.
А иногда за дымом находится только тот, кто очень хотел, чтобы ты его увидел.
Не отделяй внешнее от внутреннего
Одна из самых больших ошибок игрока заключается в попытке разделить жизнь на две части и выбрать, какая из них настоящая: одни полностью погружаются во внешнее, материальное, измеряя собственную жизнь деньгами, имуществом, карьерой, положением, внешностью, отношением окружающих, количеством достигнутого и тем, насколько удачно складываются обстоятельства, другие, наоборот, начинают искать себя, смысл, Бога, истину, внутреннюю свободу и устройство собственного сознания, постепенно отодвигая материальный мир на второй план, словно всё, что происходит с телом, имуществом, отношениями и обычной человеческой жизнью, является чем-то второстепенным, однако разделить эти два мира невозможно, потому что внешнее является пространством, в котором внутреннее проявляется, а внутреннее определяет то, каким образом человек воспринимает и проживает внешнее.
Человек может сколько угодно говорить о любви, милосердии, терпении и принятии, но пока он не столкнулся с реальным человеком, который его раздражает, обижает, не понимает или поступает не так, как ему хочется, всё это остаётся только информацией о любви, милосердии, терпении и принятии, потому что именно внешняя жизнь постоянно приносит ситуации, в которых внутреннее содержание человека становится видимым, и поэтому окружающий мир нельзя считать просто декорацией, мешающей человеку заниматься своим духовным развитием, — он одновременно является и зеркалом, и тренировочной площадкой, и набором обстоятельств, через которые сознание получает возможность увидеть самого себя.
Точно так же нельзя считать материальное чем-то низшим только потому, что оно материальное, ведь человеку нужно тело, чтобы действовать, ему нужен дом, чтобы где-то жить, ему нужны деньги, чтобы приобретать необходимые вещи, ему нужны отношения, чтобы учиться близости, ответственности и уважению, ему приходится работать, принимать решения, заботиться о других, сталкиваться с болезнями, потерями, ограничениями, успехами и неудачами, и всё это не находится за пределами духовного пути, потому что именно здесь, в совершенно обычной жизни, человек постоянно делает выбор между жадностью и достаточностью, страхом и доверием, местью и прощением, равнодушием и участием, гордыней и смирением.
Проблема начинается не тогда, когда человек любит деньги, хочет красивый дом или стремится к успеху, а тогда, когда он начинает считать всё это собой, потому что в этот момент инструмент превращается в личность, обстоятельство превращается в смысл, а временное приобретает власть над сознанием, и тогда потеря денег воспринимается как потеря собственной ценности, старение тела — как исчезновение самого себя, неудача — как доказательство собственной ничтожности, чужое мнение — как приговор, а успех другого человека — как личное поражение.
Но точно такая же ловушка существует и на другой стороне, потому что человек может начать искать себя настолько усердно, что само это стремление постепенно превращается в новую форму привязанности, и тогда вместо материального богатства он начинает собирать духовные достижения, вместо дорогих вещей — знания, вместо социального статуса — ощущение собственной «осознанности», вместо желания быть богаче других появляется желание быть глубже других, вместо гордости за деньги возникает гордость за то, что он якобы уже понял то, чего остальные ещё не поняли, и в результате меняются декорации, но механизм остаётся прежним: эго просто надевает другую одежду.
Поэтому отказаться от привязанности не означает отказаться от мира, от желаний, от материальных вещей, от отношений или даже от стремления к лучшей жизни, потому что жизнь без желаний вообще не является необходимой целью, а желание само по себе не делает человека рабом, — рабство начинается тогда, когда человек перестаёт быть свободным без предмета своего желания и начинает говорить своей жизнью: «Если у меня этого не будет, я не смогу быть счастливым», «Если этот человек уйдёт, моя жизнь закончится», «Если я потеряю деньги, я ничего не стою», «Если меня не признают, я никто», «Если я не достигну определённого состояния,
значит, я проиграл».
Можно любить свой дом и не становиться его рабом, можно любить деньги и не поклоняться им, можно хотеть успеха и не измерять им свою ценность, можно заботиться о внешности и не превращать её в собственную личность, можно любить человека и при этом понимать, что другой человек не является твоей собственностью, можно стремиться к знаниям и не считать себя выше незнающего, можно заниматься духовным поиском и при этом спокойно мыть посуду, работать, платить счета, заботиться о близких и решать самые обычные бытовые проблемы, потому что духовность не начинается там, где заканчивается обычная жизнь, — она проявляется в том, как человек проживает обычную жизнь.
В этом и заключается одна из самых сложных вещей для игрока: невозможно выйти из игры, чтобы научиться правильно играть в неё, потому что сам материал, из которого построена игра, и является учебным материалом, и если человеку дана семья, он учится через семью, если ему дана работа — через работу, если ему даны деньги — через деньги, если их мало — через недостаток, если их много — через достаток, если ему приходится ухаживать за другим человеком — через заботу, если он остаётся один — через одиночество, если он сталкивается с предательством — через собственную реакцию на него, и поэтому нельзя заранее объявить какую-либо часть жизни неправильной только потому, что она кажется недостаточно духовной.
Более того, одно и то же внешнее обстоятельство для разных игроков может стать совершенно разным уроком, потому что деньги одного человека научат ответственности, а другого — жадности, власть одного заставит служить людям, а другого — унижать их, потеря одного сделает мягче, а другого ожесточит, болезнь одного заставит ценить каждый день, а другого погрузит в ненависть к жизни, любовь одного научит свободе и заботе, а другого — контролю и собственничеству, и именно поэтому невозможно составить универсальный список внешних обстоятельств, которые автоматически делают человека хорошим или плохим, потому что значение имеет не только то, что произошло, но и то, что человек сделал с произошедшим внутри себя.
Отсюда становится понятнее и смысл непривязанности: непривязанность — это не холодность, не безразличие и не отказ от любви, а способность не превращать часть жизни в абсолют, потому что человек может всем сердцем любить и одновременно понимать, что всё в материальном мире изменяется, люди приходят и уходят, тело меняется, имущество приобретается и теряется, отношения проходят разные этапы, обстоятельства разворачиваются неожиданным образом, планы рушатся и создаются заново, и если сознание требует от мира постоянства, которого мир по своей природе дать не может, человек обречён постоянно страдать не столько от происходящего, сколько от сопротивления самому устройству игры.
Можно очень сильно хотеть чего-то и всё равно быть свободным, если желание не превращается в условие собственного существования, потому что между «я хочу» и «мне обязательно нужно это иметь, иначе я не выдержу» находится огромная разница, как и между «я люблю тебя» и «ты обязан быть со мной», между «я хочу быть здоровым» и «если моё тело заболеет, моя жизнь потеряет смысл», между «я хочу добиться успеха» и «если я не добьюсь успеха, я ничтожество», между «я хочу понять себя» и «я обязан немедленно найти окончательный ответ на вопрос, кто я».
Именно поэтому человеку иногда приходится учиться отпускать даже хорошие вещи, потому что привязаться можно не только к плохому, но и к хорошему, можно привязаться к определённому образу счастливой семьи, к определённому представлению о себе, к собственному статусу, к любимому человеку, к молодости, к дому, к привычному образу жизни, к собственным убеждениям и даже к собственной картине Бога, и тогда человек начинает защищать уже не истину, а созданную им картину истины, потому что любое изменение воспринимается как угроза, хотя развитие как раз и состоит в том, что прежняя картина мира постепенно становится тесной.
Получается почти парадоксальная конструкция: нужно участвовать в материальном мире, но не принадлежать ему полностью; нужно разви
вать внутренний мир, но не прятаться в нём от реальной жизни; нужно любить, но не владеть; нужно хотеть, но не становиться зависимым от результата; нужно стремиться, но уметь принять иной исход; нужно иметь своё мнение, но оставлять место для того, что ты ещё чего-то не знаешь.
И чем дальше человек идёт, тем сложнее становится определить, где заканчивается внешний урок и начинается внутренний, потому что они постоянно переплетаются, и человек, который думает, что решает только материальную проблему, на самом деле может решать проблему страха, человек, который спорит из-за денег, может на самом деле защищать собственное чувство достоинства, человек, который не способен отпустить другого, может бояться не потери любви, а потери самого себя, человек, который бесконечно ищет духовную истину, может на самом деле бояться жить в мире, где невозможно получить стопроцентную определённость, и поэтому одна и та же ситуация одновременно происходит снаружи и внутри.
Вот почему жизнь нельзя разделить на «настоящую» и «ненастоящую», на духовную и материальную, на важную и неважную, потому что всё, что происходит с игроком, входит в общий процесс его обучения, однако это не означает, что каждому событию нужно придавать огромный смысл, ведь здесь возникает следующая ловушка — начать искать знак в каждом чихе, судьбоносный урок в каждой случайности и скрытое послание в каждом поступке другого человека, тогда как иногда чашка просто разбилась, человек просто ошибся, автобус просто опоздал, а день просто оказался плохим, и зрелость заключается не только в способности видеть смысл, но и в способности не создавать его там, где он не нужен.
Возможно, именно поэтому свобода находится не в том, чтобы наконец найти идеальную систему, которая объяснит всё происходящее, а в том, чтобы перестать требовать от жизни постоянного подтверждения собственной картины мира, потому что игрок может знать очень много и всё равно оставаться открытым, может иметь убеждения и всё равно не превращать их в бетонную стену, может понимать устройство своей игры и всё равно продолжать удивляться, ведь настоящее развитие сознания не заканчивается фразой «теперь я всё понял», а скорее начинается там, где человек способен спокойно сказать: «Я понял достаточно, чтобы жить, и достаточно знаю о собственном незнании, чтобы продолжать учиться».
И тогда внешнее перестаёт быть врагом внутреннего, а внутреннее перестаёт быть убежищем от внешнего, и человек постепенно обнаруживает очень простую вещь, которую сложно принять именно из-за её простоты: игра происходит одновременно снаружи и внутри, но игрок — не равен ни одному из этих уровней.
У него есть тело, но он не сводится к телу; у него есть имущество, но он не сводится к имуществу; у него есть отношения, но он не сводится к отношениям; у него есть воспоминания, убеждения, страхи, желания и опыт, но он не обязан навсегда оставаться тем, кем был вчера, и именно поэтому человек способен потерять многое и всё равно продолжить путь, способен изменить мнение и не считать это поражением, способен отказаться от прежней цели и не считать, что вся предыдущая жизнь была ошибкой.
Наверное, самая трудная задача здесь заключается даже не в том, чтобы научиться чему-то одному, а в том, чтобы удерживать равновесие между противоположностями, не превращая ни одну из них в абсолют, потому что человек должен одновременно действовать и отпускать, любить и не владеть, стремиться и принимать, заботиться о внешнем и помнить о внутреннем, познавать себя и продолжать жить среди людей, а главное — не превращать даже эту идею в очередное правило, за которое нужно цепляться изо всех сил.
Потому что как только человек говорит себе: «Вот теперь я наконец понял, как правильно жить», игра тут же получает возможность показать ему ещё один уровень.
И, наверное, именно поэтому схема действительно может сорвать голову.
Но, может быть, задача и не в том, чтобы удержать в голове всю схему целиком.
Достаточно научиться жить так, чтобы ни внешнее не поглотило внутреннее, ни внутреннее не оторвало человека от внешней жизни, а между ними оставалось пространст
во свободы, в котором игрок может выбирать свой следующий шаг.
Жила-была небольшая деревня, в которой был храм, один магазин и несколько десятков домов, где люди годами знали друг друга, знали, кто где живёт, у кого дети, у кого старики, кто заболел, кто нуждается в помощи, и жизнь здесь текла спокойно и привычно, а храм для многих жителей был не просто зданием, а местом, которое они считали духовным центром своей деревни.
В храме служил батюшка, которого жители очень уважали: перед ним старались держаться особенно почтительно, здоровались с ним первыми, старались попасть на его службу, подходили за благословением, некоторые пытались поцеловать ему руку, приносили пожертвования, старались чем-то угодить, помочь храму, принести продукты или деньги, и вообще всячески показывали, насколько высоко ставят этого человека, потому что для них он был не просто жителем деревни, а батюшкой, человеком особого положения, которому полагалось особое уважение.
И никто не удивлялся тому, что перед батюшкой люди стараются быть любезнее, внимательнее и почтительнее, потому что так принято, потому что он служит в храме, потому что его считают духовным человеком, потому что к нему идут за советом, за молитвой, за благословением, и постепенно само это положение становится настолько привычным, что люди уже почти не задумываются, за что именно они так сильно уважают человека — за его реальные поступки или за ту роль, которую он занимает.
А в этой же деревне был единственный магазин, куда каждый день привозили хлеб.
Привозил его водитель хлебной машины, которого все знали как Михалыча.
Однажды хозяин пекарни сказал ему: «Михалыч, деревня далеко, дорога делает большой крюк, никто не хочет туда ездить, у нас в соседнем городе много точек, туда возить хлеб гораздо выгоднее, поэтому эту деревню, наверное, придётся оставить».
Михалыч ответил: «А люди тогда без хлеба останутся».
Хозяин сказал: «Я понимаю, но ты тратишь на эту поездку два-три лишних часа, бензин ещё можно оправдать, а вот оплачивать тебе эти дополнительные часы я не могу, потому что для предприятия это невыгодно».
И тогда Михалыч сказал: «Хорошо, я буду эти часы работать бесплатно, там много пожилых людей, им тяжело ездить в город, а другой водитель сюда не поедет».
И на этом они договорились.
С тех пор Михалыч продолжил ездить в деревню, каждый день делая тот самый большой крюк, тратя лишние часы своего времени, хотя за эти часы ему никто не платил, и делал он это только потому, что понимал: если он перестанет ездить, люди останутся без хлеба.
Однажды Михалыч приехал в магазин больным.
Продавец посмотрел на него и сказал: «Что-то ты плохо выглядишь».
Михалыч ответил: «Да приболел немного, температура небольшая, хотел на больничный пойти, да вот вы тогда без хлеба будете, а другие водители сюда не поедут».
И он выгрузил хлеб.
Люди заходили в магазин, покупали продукты, проходили мимо Михалыча, кто-то здоровался, кто-то не здоровался, кто-то мог перекинуться с ним парой слов, а кто-то просто взял свой хлеб и ушёл.
Никто не пытался поцеловать ему руку.
Никто не кланялся ему.
Никто не нёс ему пожертвований.
Никто не старался особенно угодить ему.
Никто не говорил ему: «Михалыч, какой же ты хороший человек, что каждый день тратишь своё время ради нас».
Для жителей деревни он был просто водителем.
Он приехал — значит, хлеб приехал.
Он уехал — значит, уехал.
И уже на следующий день мало кто вообще вспомнил бы, что этот человек, имея полное право остаться дома и лечиться, снова сел за руль с температурой и проехал несколько лишних часов только для того, чтобы в маленьком деревенском магазине появился хлеб.
И вот здесь возникает самое интересное.
Перед батюшкой жители старались, чтобы ему было хорошо.
Перед Михалычем они просто проходили мимо.
Батюшке несли деньги.
Михалычу несли только пустые хлебные ящики.
Батюшке старались поцеловать руку.