Перстень Святителя Зиновия и тайна отеля "Гранд Брианц"
- -
- 100%
- +
У младшего пискнул телефон. Он быстро проверил сообщение и торжествующе сообщил:
— Нам разрешили его принудительно доставить. Ордер уже выслали в управление Литультофа для исполнения.
Старший решительно поднялся, но Эльга не тронулась с места.
— Не торопитесь, — невозмутимо посоветовала она. — У меня нет оснований вам не верить, но исполнять ордер будет тот, кто его предъявит. Мы дождёмся господина Эдера.
— Мы что, будем сидеть и ничего не делать? — с возмущением начал младший, обращаясь к старшему.
— Нет, конечно, — уверила его Эльга. — Я лично совершу массу подготовительных действий. Например, выясню, где именно находится господин Лихтнер. Однако до приезда комиссара Литультофа я не смогу поделиться этой информацией с вами. Прошу меня простить.
И она поднялась.
— Если мы не найдём его в отеле, вам может быть предъявлено обвинение в пособничестве и укрывательстве преступника, — предупредил старший.
Эльга с лёгким изумлением приподняла бровь. Если переговоры подошли к рубежу лёгких угроз, то она не собиралась оставлять удар без ответа.
— Пока что свидетеля, насколько я успела понять, — возразила Эльга и добавила: — Мы все обязаны строго выполнять свои должностные инструкции, и за это ни вам, ни мне ничего не может быть предъявлено. Порядок вам прекрасно известен. Но на всякий случай хотела бы сразу предупредить: не стоит устраивать шум там, где можно действовать тихо. Репутация отеля — очень дорогой коммерческий актив, нанесение вреда которому может вызвать значительные убытки, покрываемые за счёт государственной казны.
Она отошла к стойке, где рядом с Софией уже столпилась небольшая группа работников, ждущая распоряжений. Обеспечив соблюдение порядка среди атакующих, Эльга теперь должна была позаботиться об обороняющихся.
София, успевая посылать приветливые улыбки изредка проходящим мимо гостям, сообщила:
— Ключ‑карта гостя находится внутри номера и вставлена в энергокарман, а электрическая цепь замкнута.
Эльга кивнула, принимая информацию к сведению.
— Томаш, поднимитесь на этаж и побеспокойте господина Лихтнера лично, — приказала она. — Сообщите ему о ситуации. Если у него возникнут затруднения с вызовом адвоката, — Эльга обернулась к Софии, которая уже держала в руках нужную визитку, — передайте ему, что отель рекомендует воспользоваться услугами самого опытного юриста в Литультофе.
Она на секунду замолкла, понимая, что и ей, и всем остальным уже очевидно: ситуация не разрешится так легко, — и продолжила:
— Если вам не ответят, ни в коем случае не входите в номер один. Лучше позвоните господину Лихтнеру на мобильный и проверьте, слышен ли звук телефона внутри номера. София, выясните, была ли сегодня утром уборка в номере Лихтнера и кто её выполнял.
— Уже выяснила: утренней уборки не было, — с готовностью пояснила София. — Последняя уборка была вчера. Убирала Анна Градишек. Она сегодня во вторую смену. Будет через сорок минут. На дверях номера сейчас висит табличка «Не беспокоить». Поскольку двадцать четыре часа не прошло, никто из персонала сегодня утром в номер не входил.
Одна из молодых горничных, не удержавшись, в испуге по‑детски прикрыла рукой рот. Невольный жест лучше всего озвучил невысказанную мысль. Эльга метнула на виновницу резкий взгляд.
«Моему дежурству не хватало только трупа!» — в сердцах выдохнула она, но промолчала.
Оставалась ещё надежда, что господин Лихтнер, не желающий отвечать на звонки, откроет дверь Томашу. Но когда через несколько минут София сняла трубку и, выслушав доклад, отрицательно покачала головой, Эльга сжала зубы от дурного предчувствия. Подавив порыв лично куда‑то бежать, она заставила себя руководить розысками из‑за стойки, оставаясь в прямой видимости двух офицеров, не спускавших с неё глаз. Эта видимость могла стать лучшей защитой от любых обвинений, а телефонные разговоры персонала, запись которых непременно будет затребована в случае смерти постояльца, только подтвердят добросовестность её действий.
До приезда Эдера Эльга успела провести собственное расследование. Охранник по её распоряжению успел обойти все общественные зоны и удостовериться, что Лихтнера там нет. То же самое подтвердил Иштван по камерам наблюдения. Из ресторана ей доложили, что накануне в номер был заказан ужин на две персоны, и, поскольку в одной персоне официант узнал Артура Виндиша, сомелье немедленно отправил вдогонку к ужину бутылку коллекционного коньяка из личных запасов.
Имя Виндиша Эльгу как‑то успокоило. Конечно, отпрыски старинной аристократии тоже были смертны, но они были, как правило, респектабельно смертны — достойно и без скандалов отходя в мир иной. Она надеялась, что Виндиш, осмотрительный в своих связях и знакомствах, определённо не стал бы пить любимый коньяк с человеком, чья репутация в ближайшее время предстояло быть запятнанной принудительным приводом в полицию. И есть шанс, вскрыв дверь номера, ко всеобщему облегчению найти господина Лихтнера крепко спящим после дружеской попойки — возможно, слегка помятым или страдающим от похмелья, но вполне благополучным.
Когда в отель влетел, как всегда, голодный и злой Максимилиан Эдер, Эльга уже почти смирилась с обстоятельствами и принялась продумывать варианты минимизации ущерба для разных вариантов разрешения ситуации. К прибытию Эдера у неё уже был готов горячий кофе и пара бутербродов.
— Я привёз ордер, — буркнул он, едва поздоровавшись с офицерами.
— Очень оперативно, — похвалила его Эльга, чем предсказуемо вызвала желчный оскал на лице своего друга.
Он смерил коллег недовольным взглядом.
— В следующий раз извольте заранее ставить меня в известность о своих планах, чтобы я не нёсся к вам на задержание с ордером в зубах. Возраст у меня уже не тот, чтобы быстро бегать.
Макс Эдер, никогда не упускавший случая лично поучаствовать в какой‑нибудь облаве, любил при случае козырнуть приобретённой на нервной работе сединой.
Эльга кратко пересказала все собранные факты и демонстративно извлекла из кармана магнитный ключ управляющего от всех дверей. Столичные визитеры впервые посмотрели на неё с некоторым уважением.
— Следуйте за мной, господа, — вежливо пригласила Эльга.
— Мы пойдём одни, — оборвал её старший. — А вас я попрошу убрать лишних людей с этажа.
Эльга покачала головой.
— Как представитель администрации отеля я имею право и даже обязана присутствовать при вскрытии номера.
Выходя из лифта, Эдер грубовато придержал Эльгу за локоть.
— Держись‑ка сзади, дорогая, — предупредил он. — И без подвигов! А то твой ручной василиск меня в камень превратит.
Эльга улыбнулась шутке, понятной только посвящённым. Макс Эдер был одним из немногих, осведомлённых об особых способностях госпожи Моригл и о том, в каких отношениях с «ручным василиском» находится урождённая ведьма. В свою очередь, госпожа Эльга Моригл тоже была отлично осведомлена, какие остатки ревности заставляли Макса Эдера употреблять пренебрежительные прозвища, скорее подходящие для домашнего фамильяра, к человеку, занявшему рядом с Эльгой место, на которое когда‑то претендовал сам Эдер. Спустя полгода после знакомства с Горацием Доллахом комиссар полиции наконец принял тот факт, что сам он — не единственный мужчина, способный её защищать. И это был, пожалуй, самый незначительный факт в череде тех, что пришлось принять скептику и прагматику Максимилиану Эдеру.
Недавно его незыблемый материальный мир едва не рухнул под натиском явлений, которые непосвящённый человек обычно причисляет к миру потустороннему. На вверенной комиссару территории, где и без того, по его мнению, беспорядка было достаточно, жили, функционировали, а главное — совершали преступления не только обычные граждане, но и те, кто, как Эльга Моригл, тщательно скрывал свои неучтённые способности от окружающих в целом и от правоохранительной системы — в частности. Хуже того, эти одарённые граждане ещё и несанкционированно перемещались на вверенную ему территорию неизвестно откуда! Пока что такой случай Макс Эдер зафиксировал только один, но какой! Мало того, что Гораций Доллах некоторое время успешно маскировался под местного жителя, водя за нос самого комиссара полиции чужим удостоверением личности, так в итоге он ещё и заявился в Литультоф без маскировки. А также без документов и без малейших следов предыдущего существования в реальности, материализовавшись из ниоткуда и предъявив в качестве прав на присутствие только двухнедельное знакомство с Эльгой Моригл, зарождающуюся дружбу с самим комиссаром и свои невероятно пугающие сверхъестественные способности.
Столкновение с новым, неучтённым миром не прошло для Эдера даром, но путь от подозрительного недоверия до признания фактов он преодолел довольно быстро, как ни странно, именно благодаря своему здравому прагматизму. То, что у других вызвало бы суеверный страх или восторженное удивление, для комиссара полиции Литультофа неожиданно стало лишь ещё одним рабочим инструментом, пригодным для решения должностных задач. Раньше он частенько обращался к Эльге за консультацией в коммерческом праве. Но стоило ему убедиться в эффективности особых дарований Горация Доллаха, именно в нём Эдер нашёл теперь уникального эксперта там, где не могла разобраться ни одна криминальная лаборатория.
Со стороны могло показаться, что двое таких разных по натуре мужчин не могут сдружиться, но Эльга своим внутренним чутьём безукоризненно и точно уловила одну общую черту, которая стала гарантией этой грубоватой и отягощённой соперничеством дружбы. Это было непримиримое, обострённое и бескомпромиссное чувство справедливости, которое во все времена и в любом мире очень дорого оплачивалось. И каждый из двоих был готов платить сполна. Именно Эдер помог Горацию Доллаху с удостоверением личности, без которого легализовать в современной реальности выходца из потустороннего мира было невозможно. Впрочем, за полгода она лично убедилась, что для Горация Доллаха невозможного в этом мире мало.
— Кстати, — шёпотом поинтересовался Эдер, пока они шли по коридору к номеру, — почему Гор ещё не тут? Ты ему не позвонила? Я был уверен, что он примчится сюда раньше, чем я.
— Он в столице, — также шёпотом ответила Эльга. — Согласовывает проект нашего замка с архитектором. Я его по таким мелочам дёргать не собираюсь. К тому же тут твой фронт работ.
Старший из прибывших на секунду замер перед дверью, прислушиваясь, и нетерпеливо постучал, но в ответ не раздалось ни звука.
— Откройте, господин Лихтнер, это полиция! — громко объявил он.
Эльга про себя порадовалась, что соседние номера пустуют, а звукоизоляция в отеле находится на высоте.
Магнитный замок тихо щёлкнул от прикосновения ключ‑карты, дверь распахнулась, и мужчины стремительно, но без лишнего шума ворвались внутрь. Эльга вытащила телефон и предусмотрительно нашла в памяти номер городской больницы. Внутри активно топали, хлопали дверями, но всё это совершалось без слов. Звуков борьбы или сопротивления было не слышно. Тогда она осторожно заглянула в проём двери — и тут на неё налетел младший, лицо которого перекосилось от гнева.
— Говорите, где он? — с прорвавшейся, наконец, яростью прорычал молодой грубиян, прижимая Эльгу к стене.
Наверное, он ждал, что под таким напором любая испугается и начнёт оправдываться. Эдер вмешаться не успел. Эльга, впрочем, тоже. Кольцо на её левой руке на долю секунды вспыхнуло багровым всполохом, яркая искра осветила тёмный коридор — и агрессор отскочил, словно получил удар электрошокером. Впрочем, болевая реакция нападавшего Эльгу сейчас не интересовала.
Она обогнула его широкую фигуру и стрелой проскользнула в номер. В ответ на её вопросительный взгляд стоящий в центре комнаты Эдер отрицательно покачал головой.
— Фу! — облегчённо выдохнула Эльга, пряча в карман не понадобившийся телефон. — Значит, трупа у нас всё‑таки нет!
— Трупа нет, — согласился Эдер. — Зато всего остального — хоть отбавляй.
И он сделал шаг в сторону, предлагая Эльге полюбоваться увиденным.
Глава 2
2. Суровое милосердие войны (XV век)
— Его нет среди мёртвых, отец, — коротко отчитался подъехавший к предводителю небольшого отряда всадник.
Через поднятое забрало шлема было видно его молодое, усталое, забрызганное кровью лицо. Тот, к кому он обратился, с трудом приподнялся на стременах, словно хотел охватить взглядом больше пространства вокруг.
— Ищите! — жёстко приказал он.
На изрытое копытами лошадей боевое поле опускалась прохладная тьма. Солнце село за гору Чонт и оставило израненный мир на откуп ночным воронам. Последние лучи ненадолго позолотили наплечники усталых воинов, закованных в чёрную броню. Ветер утих, и знамя отряда — чёрный петух со змеиным хвостом и копьём в когтистых лапах, не опущенное даже в самой гуще сражения, — бессильно повисло на древке, больше не в силах подбодрить утомлённых и измученных, но всё же оставшихся в седле всадников.
Яростный шум битвы стих, и теперь, не заглушаемый лязгом оружия и криками сражающихся, стали отчётливо слышны другие звуки: ржание искалеченных лошадей, стоны и хрипы умирающих, скрежет сдираемых с мёртвых тел доспехов, плач тех, кто нашёл своих мёртвых.
Сражение, которое должно было решить, на чьей голове окажется корона, прекратилось беспорядочно и бесславно. Не вострубили трубы, не сошлись под развевающимися штандартами полководцы Чёрной армии, ликующие крики солдат не восславили доблесть победивших. Единая грозная сила, подчинённая после смерти короля слабому, неуверенному в себе, а главное, некоронованному наследнику‑бастарду, дрогнула и распалась не под натиском врага, а под грузом сомнений и измены. Ещё не проиграв свой главный бой, армия, не предавшая своего последнего полководца, оказалась сама преданной им. Не дождавшись перевеса в схватке, прихватив из полевого лагеря государственную казну, Янош Корвин, ни разу не взмахнув мечом, покинул поле боя с небольшим отрядом и отступил к городу Печ. При виде бегства главнокомандующего оставленные им войска, набранные из крестьянских ополченцев, дрогнули. Опытные наёмные отряды, ведомые командирами, присягнувшими на верность, выстояли, не дрогнув перед лицом непостоянной военной удачи. Однако с этого момента надежда на победу была полностью утрачена. Отчаянное сопротивление оставшихся ненадолго задержало противника, который, вместо того чтобы преследовать отступавших, кинулся в опустевший лагерь и принялся грабить его с азартом победителя. В какой‑то момент битва распалась на множество отдельных, беспорядочных, но по‑прежнему неистовых стычек, затихавших по мере взаимного истребления сражающихся.
Уцелевший отряд барона Доллаха не опустил боевого знамени, хотя за эту честь было заплачено дорогой ценой: больше половины всадников были спешены, и выживших среди них осталось немного.
— Отец, — молодой рыцарь с открытым забралом вновь обратился к барону. В его голосе послышались просительные нотки. — Лекарь ждёт!
И он показал кивком на подводу, куда воины уже погрузили тех раненых, кто ещё имел шанс выжить. Над их телами суетился маленький человечек в серой, заляпанной кровью рубахе с закатанными рукавами. На другую подводу сгружали снятые с убитых доспехи и собранное под ногами оружие.
— Подождёт, — отрезал барон. — Ищите! Он не мог покинуть поле боя живым.
Молодой всадник кивнул, развернул уставшую лошадь и двинулся прочь от небольшого лагеря, устроенного отрядом прямо в поле. Поодаль несколько крестьян, крестясь и бормоча молитвы, укладывали убитых на телеги, чтобы после отпевания похоронить тела на кладбище у ближайшей церкви в деревеньке Хетень. Один из оруженосцев, опиравшийся на обломок копья, махнул рукой молодому Доллаху, пытаясь привлечь его внимание.
— Я видел, как господин защищал наше знамя, когда убили знаменосца, — хрипло крикнул он и указал в сторону невысокого холма, где несколько часов назад шла ожесточённая схватка. — Но там не осталось выживших.
Молодой Доллах придержал коня у группы солдат, перебиравших собранное на поле оружие. Они замерли, ожидая приказа.
— Трое со мной, — коротко приказал он. — Верхом и побыстрее. Темнеет.
— Возьмите факел, господин, — один из солдат протянул всаднику палку с паклей, пропитанной смолой. — Хороший факел! Будет ярко гореть, как огонь Святого Лазаря1[1]!
Грубая солдатская шутка вызвала одобрительные смешки. Усталые люди пытались бодриться, как умели. Несколько факелов вспыхнули одновременно. В их жёлтом свете лица латников казались тёплыми и живыми.
У подножия холма уже залегла глубокая тень. Лошади недовольно фыркали, чуя покойников. Молодой Доллах спешился, передал поводья оруженосцу и первым медленно пошёл вверх по холму, иногда наклоняя факел к земле и пристально вглядываясь в лежащие тела. Его спутники тоже спешились и приступили к поискам, огибая холм по спирали. Они не переговаривались, не рискуя нарушить леденящую тишину, что всегда наступала в местах особо жестоких стычек. Здесь уже не раздавалось стонов умирающих. Жестокое, но совершенно необходимое в таких случаях милосердие заставило выживших добить тех, кто сам молил о смерти. Тех, кто был не в состоянии просить о ней, добивали по суровому закону войны, иначе они всё равно бы умерли в мучениях от потери крови, жажды или были бы съедены волками. Часть мёртвых тел уже лишилась доспехов.
На других ещё оставались какие‑то искорёженные части брони, которые солдаты сочли непригодными. Крестьяне и мародёры, неизбежно появляющиеся на полях сражений спустя сутки‑двое, вскоре заберут и их, разденут павших донага, забрав одежду и всё более‑менее ценное как плату за рытьё могильного рва. Прибудут из соседнего бенедиктинского монастыря монахи, чтобы отпеть павших.
Факел выхватывал из темноты тела убитых: уставившиеся в тёмное небо лица мертвецов, бессильно опущенные плечи лежащих ничком к земле. Некоторых приходилось переворачивать.
Вероятно, снование факелов в темноте привлекло чьё‑то внимание. С другой стороны холма раздался предупредительный возглас оруженосца, и через несколько секунд небольшой, приученный к дисциплине отряд младшего Доллаха уже стоял рядом с командиром, тревожно вглядываясь в ночь и ощетинившись обнажёнными клинками.
— Гаси факелы! — последовал приказ.
Четыре факела одновременно упёрлись в мокрую от крови землю и с шипением погасли. В наступившем мраке пять чужих огней быстро приближались к холму. Самих всадников ещё видно не было, но опасность они тоже почуяли и придержали коней. Приказ молодого командира только что лишил их возможности узнать, какой численности отряд они встретят на вершине. Они остановились чуть поодаль, и Доллах с облегчением выдохнул: всадники пришли без копий. Впрочем, все копья конница переломала ещё в первых атаках.
Один из всадников слегка выехал вперёд, словно хотел получше рассмотреть занявший оборону отряд, и крикнул:
— Имя короля?
Доллах криво усмехнулся.
— Корвин! — прокричал он в ответ и добавил: — Покойный!
В ответ раздался одобрительный смех. Всего каких‑то три месяца назад теперешние противники сражались под знамёнами одного монарха.
— Воистину, брат! — ответил всадник. — Умер Матиаш — и с ним ушла справедливость! Назови своё имя, если оно, конечно, достойно быть названным.
— Гораций Доллах! Сын барона фон Доллаха.
Всадник уважительно кивнул.
— Я видел, что барон Доллах не опустил своего знамени, — заметил он. — Но его доблесть пропала втуне. Какой смысл хранить верность слабому юнцу? Он не удержит отцовскую корону! Сдайся мне в плен, если хочешь жить, и я обещаю принять тебя со всем подобающим достоинством.
Младший Доллах на секунду замер, но потом, словно убеждённый словами говорившего, не торопясь снял с себя шлем и откинул вышитый гербами дорогой подшлемник, подставляя ночному ветру молодое, бледное от усталости и напряжения лицо.
— Тот, кто хочет пленить Доллаха, должен назвать и своё имя, — заметил он, делая шаг вперёд.
Вероятно, всадник расценил это движение как готовность подчиниться его условиям. Победителю легко впасть в самоуверенность. Он спешился, чтобы принять меч побеждённого, и махнул рукой своим людям, делая знак, что опасность миновала.
— Ты должен знать моё имя, — приближаясь, сообщил он. — Тебя пленил сам Пал Кинижи!
Остальные всадники тоже оставили седла, чтобы принять участие в победе над противником. Сдающийся маленький отряд казался им теперь лёгкой добычей.
Но его командир, Доллах, с сомнением склонил голову.
— Может ли верный присяге сдаться в плен тому, кто изменил ей, и при этом сохранить свою честь? — насмешливо бросил он. — Нет, боюсь, мне придётся отказать самому Палу Кинижи!
За его спиной раздались одобрительные смешки.
— Ах ты щенок! — рявкнул Кинижи, выхватывая оружие.
Но в следующий момент холм на мгновение прорезала жёлтая вспышка, словно в него среди ночи ударила молния, и от неожиданности Кинижи замер с рукой, занесённой для удара, да так и остался стоять в нелепой позе с факелом в одной руке и мечом в другой.
От подножия холма со стороны маленького лагеря барона Доллаха раздался топот копыт — к отряду уже спешили на помощь.
— Не убивать, — приказал молодой командир.
Не встретив никакого сопротивления, он подошёл вплотную к застывшему Кинижи и извлёк горящий факел из его руки.
— Самому Палу Кинижи, — назидательно произнёс несостоявшийся пленник, обращаясь к своему неудавшемуся победителю, — стоило бы знать, что изображено на знамени Доллахов и какой девиз начертан на их гербе.
Отряд Доллаха обезоружил прибывших, теперь стоявших неподвижно, подобно статуям. Впрочем, речи они не лишились.
— Проклятый василиск! — прошипел Кинижи, бешено вращая глазами, и крикнул так, чтобы его было слышно и своим, и чужим: — Ты не смог бы победить меня честно!
На холм влетели всадники из лагеря во главе с самим бароном, который услышал последние слова.
— Странно слышать о чести от человека, ещё вчера стоявшего на нашей стороне, — невозмутимо заметил молодой Доллах и повернулся к отцу: — Отец, я вынужден был отвергнуть предложение господина Кинижи сдаться ему в плен.
Барон одобрительно оглядел замерших врагов и подъехал к вожаку.
— А я думал встретиться с тобой на поле боя, Кинижи, — без всякой злобы и торжества заметил он. — Жаль, что грабёж лагеря помешал вам продолжить сражение. И, судя по тому, что вы рыщете тут до сих пор, ни казны, ни короны вы в лагере не нашли.
Кинижи зло осклабился.
— Я уже сказал твоему сыну и повторю тебе: Янош не удержит корону! К чему надеяться на несбыточное? Глупо служить трусу, а ты никогда не был глуп, Доллах! Присоединяйся к нам, и я поручусь за тебя перед Уласло! С твоим чёртовым даром ты будешь принят со всеми подобающими почестями. Король Уласло будет ценить твои дьявольские способности не меньше, чем ценил покойный Матиаш. Ты сможешь достичь при нём многого. Неужто ты веришь, что бастард Матиаша сможет вернуть себе трон? Кидаться в схватку, очертя голову, без надежды на победу — дело молодых, но разве мудрость не подсказывает тебе, какому слабому подобию покойного Корвина ты присягнул на верность?
Барон презрительно посмотрел на говорившего.
— Не знаю, что сказал тебе мой сын, но, судя по тому, как нелепо ты выглядишь, я воспитал его правильно! — Он усмехнулся и продолжил: — Честь Корвина — его дело, какой бы она ни была. До твоей чести мне тоже дела нет. Но честь рода Доллахов — это моя забота.
Он отвернулся, полагая спор оконченным, и оглядел обезоруженный отряд.
— Кто тут с тобой?
Его люди уже сняли с обездвиженных шлемы. На лицах пленённых вызов мешался с испугом.
— Назови своё имя, — приказал молодой Доллах, обращаясь к одному из них, своему ровеснику.
— Молчи! — рявкнул Кинижи, но это не помогло.
— Дьёрд Кинижи! — выпалил молодой, не желая уступать в смелости и чести Доллаху, и бесстрашно добавил: — Старший сын бана2[2] Кинижи, графа Темешского!
Молодой Доллах отвернулся, пряча кривую усмешку. Чужая бравада выглядела слишком жалкой. Самое время, беспомощно стоя соляным столпом, мериться знатностью с баронским родом! Всем было известно, что старший Кинижи происходил из низов, из самых простых, из крестьянских, и лишь доблестью и службой достиг всего, став одним из главных полководцев Чёрной армии. Сам король Матиаш посвятил его в рыцари за пролитую кровь и проявленное в бою мужество. Из уважения к воле покойного никто не стал бы попрекать происхождением того, кто личной отвагой завоевал себе герб. Но Матиаш мёртв, и с этим не поспоришь. А глупая выходка Дьёрда Кинижи только что лишила его всякой надежды на снисходительное молчание.
Старший Доллах не собирался спускать такую дерзость. Он с любопытством нагнулся, пытаясь получше рассмотреть сына Кинижи.
— Как щедра к нам сегодня удача! — презрительно воскликнул он. — Она посылает нам такого ценного заложника! Боюсь, моего баронского титула не хватит, чтобы с подобающей честью принять столь знатную и родовитую особу! Наверняка он будет приятным собеседником в нашем долгом пути, пока будет перечислять подвиги своих родовитых предков до седьмого колена.