- -
- 100%
- +
Виталина
Идеальные моменты всегда пахнут предательством, но не в моей жизни. Потому что у нас все иначе. Потому что я люблю своего мужа, а он любит меня или…все не так?
Последние лучи солнца в стеклянных стенах нашего офиса кажутся такими же блеклыми и натянутыми, как и улыбка моего мужа. Воздух гудит от смеха, звона бокалов и музыки, но я уже чувствую под собой зыбкость того льда, по которому иду. Еще секунда — и он треснет.
Сегодня десять лет нашей совместной компании. Десять лет, которые мы с мужем строили ее буквально с нуля. С двух старых компьютеров в съемной квартире.
Десять лет нашей совместной жизни с Алексеем. И столько же лет крепкого и счастливого брака. Я обнимаю себя за плечи, ловя это мгновение, пытаясь вдохнуть его в себя и сохранить навсегда.
Мой взгляд скользит по лицам за длинным праздничным столом. Здесь только свои. Самые близкие люди, которые прошли весь путь вместе с нами. Кто стал нашей семьей. Илья, наш техдир, с которым мы ночами сидели над первым сайтом, заедая стресс пиццей. Марина, которая пришла к нам робкой практиканткой, а теперь рулит целым отделом. Еще несколько самых близких сотрудников. И он. Алексей Владиславович. Мой Леша.
Он сидит во главе стола, его поза расслаблена, но в осанке читается несомненная власть. Он ловит мой взгляд, и его глаза сужаются от теплой, до боли улыбки. Мое сердце делает тот самый, особенный толчок, как в двадцать восемь лет, когда он впервые притянул меня к себе и поцеловал.
И сегодня, прямо сейчас, я подарю ему самый главный сюрприз в нашей жизни.
Ладонь сама ложится на низ живота, где уже живет, тихо пульсируя, наше чудо. Десять лет надежд, горьких слез по несостоявшимся детям, бесконечных визитов к врачам и молчаливой поддержки его сильной руки на моем плече. Все это заканчивается. Прямо сейчас. Я подхожу к нему сзади, касаюсь его плеча. Он оборачивается, и его глаза, такие ясные и любимые, вопрошают. Запах его одеколона, знакомый и родной, кружит голову.
— У меня для вас сюрприз, — я поднимаю бокал с соком, и голос едва не срывается. — Мы ждём ребёнка.
На секунду воцаряется тишина. Потом аплодисменты. Коллеги поздравляют, хлопают по плечу, но мой муж…
— Леш, — выдыхаю я. — У нас наконец-то получилось. Тесты, анализы, бесконечные УЗИ… Больше никакого отчаяния. У нас будет малыш.
Я жду. Жду, когда его лицо озарится ослепительной радостью. Как он вскочит и обнимет меня так, что закружится голова! Как засмеется тем своим смехом, который слышу только я, счастливым и немного смущенным.
Но ничего этого не происходит.
“Почему ты молчишь?” — хочется закричать, но слова застревают в горле.
Его рука, которая только что лежала на столе расслабленно, вдруг сжимается в белый, костяной кулак. Я вижу, как буквально на глазах от его лица отливает кровь. Он не просто бледнеет — он становится серым, восковым, как манекен. Его взгляд, только что такой живой и теплый, стекленеет, упираясь в меня, но не видя. В его глазах читается чистый, нефильтрованный ужас.
Внутри меня все обрывается и падает в ледяную бездну.
— Ты…, — мой голос звучит хрипло, чуждо. — Ты не рад? — мой голос, как тонкая стеклянная нить. Он делает глоток вина. Рука дико дрожит, и он ставит бокал, чтобы скрыть это.
— Это... неожиданно.
Во мне что-то сжимается в ледяной ком.
— Неожиданно? — я задыхаюсь от непонимания. — Десять лет попыток, Леша. Два ЭКО! Это для тебя "неожиданно"?!
Он отводит взгляд. И этот жест говорит обо всем намного больше, чем слова.
— У тебя будет первенец! — договариваю я почти шепотом, хватая его холодную руку.
Из-за его спины раздается тихий, сдавленный звук. Как кошачье мурлыканье. Это смеется Вера. Его помощница.
Она откинулась на спинку стула, вращая в длинных пальцах ножку бокала. Ее глаза холодные и насмешливые. Они ползут по моему лицу, и в них я читаю не просто злорадство, а торжество.
— Ой, а разве Леша тебе не сказал? — ее голос сладок, как сироп, и так же ядовит. — Ты с этим немного опоздала. Лет так на пять, не меньше. Мы же с тобой, можно сказать, коллеги по несчастью. Только моя часть “несчастья” уже ходит в старшую группу садика. Поздравляю, кстати. Теперь у Леши будет двое детей.
Алексей резко дергается, как от удара током. Он оборачивается к ней, и на его сером лице зажигается дикая, животная паника.
— Вера, помолчи! — шипит он сквозь стиснутые зубы, и его шея напрягается.
— Да ладно тебе, Леш. Разве ты не ждал этого момента?
— Замолчи уже! — рычит он, с грохотом ударяя бокал о стол.
Но она лишь лениво отмахивается, как от надоедливой мухи. Ее ухмылка становится только шире.
— Да ладно тебе. Хватит уже это скрывать. Думаю, давно пора было рассказать твоей законной жене правду.
И тогда происходит то, от чего мое сознание начинает медленно и необратимо трескаться, как лед под ногами. Ее худая рука, с идеальным маникюром кровавого цвета, медленно, демонстративно ложится поверх его сжатого кулака.
Она не просто кладет ее. Она разжимает его пальцы своими и сплетается с ними. Пальцы в пальцы. Ее тонкие и холодные, в его сильных, знакомых до каждой черточки пальцах. И он… он не отдергивает руку.
Тишина за нашим концом стола становится звенящей, физически давящей. Илья опускает голову, уставившись в тарелку. Марина делает вид, что что-то ищет в сумочке, ее щеки пылают. Кто-то торопливо заводит разговор о футболе, но голос дрожит. Они все знают. Они всё знают!
— Леша…, — мой собственный голос доносится до меня из какой-то далекой трубы, хриплый, разбитый. — Объясни. Объясни, что это значит.
Лицо Кати из отдела маркетинга перекошено от жалости. Она осторожно трогает мое плечо, что-то шепчет, пытается отвести в сторону. Но я сбрасываю ее руку. Я не могу пошевелиться. Мой взгляд прикован к этому жуткому зрелищу. К их сплетенным рукам.
Вера издает театральный вздох, полный пресыщенного скучания.
— Да забей ты уже, — тянет она, отхлебывая вина, будто обсуждает погоду. — Не устраивай истерик. Это так вульгарно. Тут, в общем-то, все в курсе. У твоего идеального мужа давно есть ребенок. Сын. Прелестный мальчик, — она делает паузу, чтобы насладиться эффектом. — И он от меня. Ну или, если угодно, то мой ребенок от твоего мужа. Тут, как тебе больше нравится.
Мир не просто рушится. Он взрывается. Миллионами острых осколков, которые с медленной скоростью впиваются в меня, в самое нутро. Звуки вечеринки тонут в нарастающем гуле в ушах. Перед глазами плывут красные пятна. Я вижу их руки. Вижу ее торжествующую, хищную улыбку. Вижу лицо моего мужа, искаженное не раскаянием, а страхом. Страхом быть пойманным.
И вдруг я понимаю, что не могу дышать. Воздух больше не проходит. Легкие, сжаты ледяными тисками. Во рту пересыхает, горло сжимается в спазме. Это не метафора. Это физиологический шок, от которого темнеет в глазах, а ноги становятся ватными.
— Первенец…, — вырывается у меня хриплый, бессмысленный лепет. — Наш ребенок. Он же… первенец…
Вера смотрит на меня с нескрываемым презрением.
— Ну, если только для тебя.
И это последний, добивающий удар. Мое тело наконец подает сигнал бедствия. Я чувствую, как земля уходит из-под ног, а столпотворение лиц вокруг закручивается в темную, беззвучную воронку.
Последнее, что я вижу перед тем, как все поглощает чернота, — это их сплетенные руки и тонкий золотой браслет на ее запястье. С двумя подвесками. Мишка… и точная миниатюрная копия тех запонок-якорей, которые я, подарила Леше на пятую годовщину свадьбы.
Глава 2
Виталина
Сознание возвращается ко мне волной. Тело ноет, меня качает на ходу. Я понимаю, что нахожусь на заднем сиденье его машины. Значит, он вынес меня из этого кошмара. Вынес, как вещь. Как проблему, которую нужно срочно убрать с глаз долой.
Меня окружает терпкий, дорогой аромат его автомобильного освежителя, смешанный с едва уловимым запахом его кожи и любимого одеколона. Этот запах — дом. Безопасность. На секунду безумная надежда прожигает мозг: кошмар. Мне все это приснилось. Сейчас полностью открою глаза, и все будет как прежде.
— Вита, ты как?
Его голос. Взволнованный, натянутый, но такой родной. Рука касается моего лба. Его большая, теплая ладонь, которой он так часто гладил мои волосы.
Рефлекторно я хватаю его руку, прижимаю к щеке, к губам, ищу спасения в этом прикосновении. И в ту же секунду перед глазами, будто на внутренней пленке, вспыхивает картинка: его пальцы, сплетенные с длинными, ухоженными пальцами, с маникюром цвета крови.
Я отшвыриваю его руку, как обожженную. Резко сажусь на заднем сиденье, голова кружится, в висках стучит.
Он сидит на месте водителя. Не рядом. Не обнимает меня, не пытается утешить. Он — там. Отдельно. Отгороженный подлокотником и пятью годами лжи.
— Ты переутомилась, — говорит он, не оборачиваясь, глядя прямо перед собой на темную улицу. Голос глухой, без эмоций. — Давай домой.
Заводит двигатель. Я пытаюсь глубоко вдохнуть, привести в порядок хаос в голове, но мысли путаются, плывут, как в густом тумане. Во рту противно и сухо. Состояние, будто я перебрала на вечеринке, но я же… я не пила. Ни капли. Ради малыша. Ради нашей с ним мечты. Значит, это не опьянение. Это — отравление. Отравление правдой.
Он молчит всю дорогу. Я смотрю на его затылок в свете уличных фонарей. Этого человека я знаю, кажется, лучше, чем саму себя. Каждую родинку, каждую морщинку. А сегодня вижу впервые.
Машина останавливается у нашего дома. Того самого, который мы выбирали вместе, в который въезжали, смеясь и целуясь, который обустраивали с любовью, мечтая заполнить его детскими голосами. Фасад кажется мне чужим и пугающим.
Он выходит и открывает мне дверь. Ведет себя с преувеличенной осторожностью, будто я хрустальная ваза, которая вот-вот треснет. В коридоре он молча наклоняется, чтобы помочь мне снять туфли. Как всегда. Привычно. По-домашнему, но сегодня его пальцы касаются моей лодыжки, и я вздрагиваю.
Он провожает меня в спальню. Та самая комната, где мы пытались зачать ребенка. Где плакали от отчаяния и держались друг за друга, как тонущие. Он усаживает меня на край кровати, на наше брачное ложе, и отступает на шаг, словно боясь подойти ближе.
И вот тут тишина взрывается.
— Объясни, — мой голос звучит тихо, но это тишина после грома. В нем нет ни слез, ни истерики. Только лед. — Немедленно. С начала и до конца. Кто этот мальчик? О ком говорила Вера?
Он отводит глаза и смотрит в окно на спящий город.
— Не всё так однозначно, Вита…, — начинает он, и это первое, что он говорит мне после всего. Не “прости”, не “я люблю тебя”. “Не так всё однозначно”.
— Я не хотел, чтобы ты узнала так. Я… я вообще не хотел, чтобы ты узнала.
Во мне что-то обрывается.
— То есть ты планировал продолжать этот... этот фарс? До старости? Пока твой сын, что… Не женился бы? Или ты оттягивал бы все и дальше?
Он молчит. И этот молчаливый ответ страшнее любых слов.
И тут мозг, отказывавшийся работать, вдруг включает адскую калькуляцию. Пять лет. Его сыну пять лет. Сейчас. Значит, он родился… тогда. Пять лет назад.
Пять лет назад. Это был пик наших попыток. Месяцы, наполненные графиками базальной температуры, гормональными препаратами, которые делали меня нервной и отекшей, бесконечными УЗИ и двумя провалившимися ЭКО. Это были ночи, когда я рыдала у него на груди, а он гладил мои волосы и шептал: “Ничего, ничего, родная, все получится, мы справимся”. Он утешал меня, целовал мои мокрые от слез щеки, говорил, что я самая сильная женщина на свете… а сам в это время…
— Ты… отчаялся? — вырывается у меня. Голос срывается, предательски дрожит. — Через пять лет? Решил, что я бесплодная неудачница, и пошел заводить ребенка на стороне? Пока я лежала в клиниках, ты… ты был с ней?
Он закрывает лицо руками. Его плечи сгорблены.
— Нет! — это звучит почти как крик. — Все не так! Просто… так получилось. Я же говорю, что все не так однозначно, Вит.
— Так получилось! — я вскакиваю с кровати, и голова снова идет кругом, но я не чувствую ничего, кроме белой, холодной ярости. — Ребенок не появляется от “так получилось”, Алексей! Ты все это время жил двойной жизнью! И все они… все на работе знали? Илья? Марина?
В голове тут же проносятся воспоминания. Леша. Мой Леша, который так не любит, когда кто-то уходит в декрет… Всегда ворчит, разоряется, что сложно найти специалиста. И Вера. Когда она сказала, что ждет ребенка, он никак не отреагировал. А потом декрет и ни единого слова от него.
И сейчас он молчит. Снова его молчание кричит громче слов.
Я отступаю от него, к стене, как от прокаженного.
— Уходи, — шиплю я. — Вон из моей спальни. Я не могу на тебя смотреть.
Он пытается что-то сказать, протягивает ко мне руку.
— Виталина… тебе нельзя нервничать. Если то, что ты говоришь, действительно правда… если ты не ошиблась… Черт! Виталина, остынь. Давай не будем сейчас об этом!
Если правда… Он все еще сомневается. Или просто-напросто не хочет, чтобы это было правдой?
— Убирайся! — выкрикиваю я, и он оставляет меня в комнате одну.
Дверь за ним тихо закрывается.
Я остаюсь одна. В тишине нашей спальни, которая больше не наша. Медленно сползаю на пол, обхватываю колени руками и наконец-то разрешаю себе тишину. Тело содрогается от беззвучных, сухих рыданий. В голове проносятся обрывки мыслей: развод, адвокаты, как делить эту квартиру, которую я сейчас ненавижу больше всего на свете, этот бизнес, который мы строили вместе.
Рука машинально тянется к телефону, чтобы позвонить маме, подруге, хоть кому-нибудь... Мой взгляд падает на экран. На нем как по злому року судьбы светится уведомление из приложения для беременных, которое я скачала сегодня утром, как только подтвердилась беременность: “Не забывайте, сейчас вы отвечаете за двоих! Сохраняйте спокойствие и хорошее настроение”.
А потом рука снова ложится на живот. На нашего ребенка. Нашего настоящего, долгожданного ребенка, зачатого в любви и надежде, которая оказалась фальшивкой. И вдруг сквозь горечь и боль пробивается новый, еще чужой импульс. Я медленно поднимаю голову, вытирая щеки тыльной стороной ладони. Слез больше нет. Есть только он. Мой малыш. И я теперь единственная, кто будет его защищать.
Визуал Виталина
Знакомимся!
Виталина. 38 лет. Считала свой брак идеальным, пока не узнала страшную правду
Визуал Алексей
Алексей. Муж нашей героини
Как вам визуалы? Может, есть кто-то еще, кого бы вы хотели увидеть?))
Глава 3
Виталина
Ночь оказалась намного хуже, чем я могла себе представить. Хуже любого кошмара. Потому что кошмар всегда заканчивается, стоит только проснуться. А это — нет. Это новая реальность, липкая и отвратительная, как паутина, в которой я запуталась с головой.
За всю ночь сна не было ни на одну секунду. Веки слипаются от усталости, но стоит их закрыть, как на внутреннем экране вспыхивает картинка: его рука, ее рука, их пальцы, сплетенные в чудовищный, постыдный союз. Я ворочаюсь, пытаюсь найти место на простыне, которое не пахнет им, но его запах везде. Он въелся в подушки, в одеяло, в воздух этой комнаты, этой жизни, которую я считала своей.
Под утро я просто лежу, уставившись в потолок. Внутри — ледяная пустота. Все чувства выжжены дотла, осталась только серая, безжизненная зола. И тихий, настойчивый голос, который шепчет: “Что дальше?”
Идти в офис? Мысль кажется абсурдной. Как я могу переступить порог того места, где все это случилось? Где каждый угол, каждый взгляд будут мне это напоминать. Но сидеть здесь, в этой ловушке из его лжи, тоже невозможно. Я должна двигаться. Делать что-то. Хотя бы для видимости. Чтобы показать всем, что я не сломалась. Что я стою на ногах.
Иду в ванную, привожу себя в человеческий вид. Потом завтрак. Кружка чая и больше ничего, потому что в горле все еще стоит ком его предательства.
Я надеваю серый костюм — броню, которая сегодня кажется тонкой и хлипкой. Крашусь, пытаясь скрыть синяки под глазами и мертвенную бледность. Мои руки дрожат. В отражении в зеркале — чужая женщина с пустыми глазами.
— Им должно быть стыдно, — вдруг проносится в голове резкая, ясная мысль, и от нее по телу разливается короткая, отрезвляющая волна гнева. — Не мне. ИМ. Они знали. Все они. И молчали. Смотрели мне в глаза, улыбались, праздновали наши успехи… и знали, что мой мир в этот момент трещит по швам.
Этот гнев, едкий и горький, как желчь, дает мне силы дойти до машины, доехать до офиса, войти в лифт.
Сердце колотится где-то в горле, ноги ватные. Я вхожу в приемную, и на меня сразу обрушивается гробовая тишина. Не та праздничная, что была вчера, а тяжелая, затхлая, полная недосказанности. Коллеги замирают на полуслове, кто-то торопливо отворачивается к монитору, кто-то делает вид, что лихорадочно ищет бумаги. Их лица выражают неловкость, жалость, а у некоторых — даже любопытство, приправленное злорадством.
Я иду сквозь этот молчаливый строй, высоко подняв голову, хотя мне хочется сжаться в комок и провалиться сквозь землю. Мой кабинет — моя крепость. Еще несколько шагов.
И тут открывается дверь в кабинет Алексея, и выходит она. Вера. Вроде все как всегда, но теперь я знаю правду и догадываюсь, что именно она там делала.
Сегодня она в другом платье, но с той же самой наглой ухмылкой на лице. В руках она держит папку, ее каблуки уверенно стучат по паркету. Она направляется прямо ко мне, будто ждала.
Останавливается в шаге, оглядывает меня с ног до головы пренебрежительным взглядом.
— Оу, смотрите, кто пришел! — ее голос приторно сладкий. — Я думала, что ты сегодня будешь отлеживаться. Набираться сил. Может, рыдать в подушку. Или тебя ничуть не удивила вчерашняя ситуация?
Я не отвечаю. Сжимаю пальцы в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль помогает не расплакаться.
Она делает шаг ближе, понижая голос до интимного, проникновенного шепота, который слышу только я.
— Ты вчера так трогательно говорила про своего “первенца”. Жаль, что он первенец только для тебя. А все остальное всего лишь ложь. Как и твой муж. Как твоя счастливая семья, — она усмехается. — Наверное, обидно. Столько лет лжи, а оказывается, что…
— Он все еще мой муж, — обрываю ее.
— Ошибаешься. У нас с ним общий ребенок. Это навсегда. А твой… твой пока еще даже не родился. И кто знает… может, после стольких попыток и не родится, — подмигивает она, и я интуитивно прикрываю живот рукой.
От ее слов по коже бегут мурашки. В горле встает ком. Я чувствую, как красные пятна заливают шею и лицо, но сдерживаюсь. Молчу.
Она видит, что не добилась реакции, и ее глаза сужаются. После чего бросает последнюю, убийственную фразу, бьющую точно в самое больное, в мое десятилетнее бесплодие, в мои самые страшные страхи и комплексы.
— Вообще, честно говоря, удивительно, что у него с тобой вообще что-то получилось. Я уж думала, ты совсем бесплодна.
Этот удар настолько подлый, настолько точный, что у меня перехватывает дыхание. Весь мой гнев, вся боль, вся ночь унижений — все это клокочет внутри и рвется наружу. Рука сама по себе дергается, и я едва успеваю поймать себя на диком, первобытном желании ударить ее, стереть с ее лица эту мерзкую улыбку.
Я делаю шаг назад, задыхаясь. Глотаю воздух, чувствуя, как слезы предательски подступают к глазам, но я не позволю ей их видеть. Ни за что.
— Кончай этот дешевый спектакль, Вера, — слышу я свой собственный голос, тихий, но звенящий от ненависти. Он кажется мне чужим. — Ты получила то, что хотела? Теперь отойди с моей дороги. У меня работа.
Я обхожу ее, чувствуя тяжелый взгляд у себя на спине. Он жжет, как раскаленное железо. Я захожу в свой кабинет, закрываю дверь и прижимаюсь к ней спиной, дрожа всем телом.
Вокруг тишина. Только бешеный стук сердца в ушах. Я не выдержала. Я почти сорвалась. Я могла своими поступками навредить нашему малышу.
Нет. Уже не нашему.
Моему. Я могла навредить своему малышу.
Но Вера знает, куда бить. Она знает все мои больные места.
Я медленно сползаю по двери на пол, обхватываю колени руками и наконец-то позволяю себе заплакать. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал за дверью. Потому что теперь за этой дверью — враги.
А внутри растет холодная, стальная решимость. Они все думают, что я сломлюсь. Что я — жертва. Алексей, Вера, все эти молчавшие годами предатели, которых я считала своей семьей, но они ошибаются.
Мои пекрасные!
Моя новинка очень нуждается в вашей поддержке в момент старта. И если у вас нажаты три волшебные кнопочки, как на картинке внизу, то вы уже безумно мне помогли. И я вас всех искренне благодарю и посылаю лучики солнца. А если еще нет, то я буду безмерно вам благодарна за звездочки и комментарии)))
Глава 4
Виталина
После обеда в офисе наступает сонная, залитая солнцем тишина. Я пытаюсь сосредоточиться на отчете, но цифры плывут перед глазами, не складываясь в смысл. В голове стучит одна и та же мысль: за стенкой — он. Всего в нескольких метрах. И между нами — пропасть.
И тут, как по какому-то ужасному, заезженному сценарию обычного дня, дверь приоткрывается. Он всегда так заходил после ланча. Просто поговорить, отвлечься, поделиться мыслями.
“Вита, послушай, что придумал”, — всегда говорил он, и его глаза сияли.
Сегодня он входит неуверенно, почти крадучись. Звук открывающейся двери заставляет меня вздрогнуть, как от выстрела. Ручка выскальзывает из онемевших пальцев и с глухим стуком падает на пол.
Как же теперь смешно и нелепо, что наши кабинеты по-соседству. Что эта стена такая тонкая. Что он может вот так просто войти, как будто ничего не произошло. Как будто вчера он не перечеркнул нашу жизнь одним махом.
Он закрывает за собой дверь, останавливается у входа, не решаясь подойти ближе. Его взгляд — виноватый, усталый, вымученный. Таким я его никогда не видела. Он всегда был уверен в себе, как скала.
— Вита, — его голос тихий, хриплый. — Послушай меня, пожалуйста. Нам нужен разговор.
Я не отвечаю. Просто смотрю на него, впитывая каждую деталь его лица, пытаясь найти в нем того мужчину, которого любила. И не нахожу.
— Надеюсь, тебе… легче, — он запинается, понимая, насколько это звучит нелепо. — Ты… ты уверена, что беременна? Может, стоит перепроверить? Сходить к врачу?
Его вопрос обжигает меня изнутри ледяным презрением.
— Тебя это уже не касается, Алексей, — мой голос плоский, без единой эмоции. — Результаты моего здоровья тебя больше не должны волновать. Или ты теперь на всех женщин заводишь медицинскую карту?
Он вздрагивает, будто я его ударила. Проводит рукой по лицу.
— Я понимаю, что виноват. Безмерно. И я это признаю. Да, у меня есть ребенок. Это мой сын, и я его отец. И я буду за него отвечать. Это не обсуждается.
Вот он. Приговор. Произнесен его собственными устами. Не “была ошибка”, не “она сама виновата”. А четкое, ясное: “мой сын, я отец, буду отвечать“.
Во мне что-то обрывается, и ледяная стена сдерживания дает трещину. Голос срывается на высокую, истеричную ноту.
— Отвечать? КАК?! То есть ты будешь жить на две семьи? Приезжать ко мне на выходные, а к нему — в будни? Или мы будем делить тебя по графику? Первого и пятнадцатого — у меня, остальное — у Веры? Это твой план, Леша?
— НЕТ! — он почти кричит, но сразу же сбивается на шепот, боясь, что услышат за дверью. — Нет, я не буду жить на две семьи. Я пока не знаю, как это будет… Но я не откажусь от сына. Я не могу его бросить. Тем более, пока ты не узнала, все же было нормально. Я же как-то справлялся.