Развод. (не) прощу предателя

Глава 5

Виталина

Ровно в четыре я собираю сумку. Раньше положенного на час. Специально. Намеренно. Ни на кого не смотрю, не прощаюсь. Мне нужно уйти, пока остальные не начали собираться. Бежать от этих стен, пропитанных ложью, от этих сочувствующих или злорадствующих взглядов. Каждый взгляд — словно игла, вонзается в кожу.

Мне нужно время, чтобы все обдумать. Прийти в себя. И есть лишь одно место, где я могу это сделать.

Я выхожу из офиса, и первый глоток свежего, прохладного воздуха кажется спасительным. Но он не очищает лёгкие. Всё ещё кажется, что я дышу тем самым спертым, отравленным воздухом из-за праздничного стола.

Сажусь в машину и руки сами по себе выставляют на навигаторе адрес родителей. Далеко. Час езды, а то и больше. Но это именно то, что мне сейчас нужно. Дорога, музыка, гул мотора. Все это обычный белый шум, чтобы попытаться не думать. Но мысли, острые и обрывочные, всё равно пробиваются сквозь него, как сорняки сквозь асфальт.

Его сын. Пять лет. Он водил его на горки? Читал сказки на ночь? Вера. Ее торжествующий взгляд. “Я уж думала, ты совсем бесплодна”. Их сплетенные пальцы. Мой ребёнок. Наш. Тот, о котором мы мечтали.

К горлу подкатывает ком. Я смахиваю предательскую слезу и прибавляю громкость музыки.

Родительский дом встречает меня запахом пирогов и старого паркета. Мама открывает дверь, и на её лице сразу же появляется тревога — она с первого взгляда видит, что что-то не так. Всегда видит. Точно так же, как и двадцать лет назад.

— Дочка, что случилось? Ты бледная, как полотно!

Я не могу сдержаться. Всё вываливаю на них срывающимся, путаным потоком слов, заливаясь слезами у неё на плече. Папа молча стоит в дверях гостиной, его лицо становится всё суровее.

Когда я заканчиваю, в комнате повисает тяжелое молчание. И его первой разрывает мама.

— Всё! Тише. Всё, ясно! — её голос дрожит от ярости, она вскакивает с дивана, глаза горят. — Немедленно бросай его! Собирай вещи и возвращайся домой! Предатель! Подлец! Как он мог? Десять лет совместной жизни! Столько попыток. Столько слов поддержки и такое… Да я его самого…

Она заходится в гневе, сжимая кулаки.

Я смотрю на неё, и часть меня жадно ловит ее праведный гнев, хочет в него убежать, сделать всё именно так. Сжечь все мосты, разорвать, уничтожить.

Но тут тихий, спокойный голос отца:

— Таня, успокойся. Не горячись.

Папа не двигается с места, его руки скрещены на груди.

— Как это не горячись?! — мама оборачивается к нему, будто он только что предал её лично. — Ты слышал, что этот негодяй вытворял? А? И ты его защищаешь? Мужская солидарность, да?

Папа лишь усмехается и машет рукой, отмахиваясь от её гнева, как от назойливой мухи.

— При чём тут солидарность? Глупости это все. Я о дочери думаю. И о внуке моем. Или внучке. Кого уж там Бог пошлет, — он смотрит прямо на меня. Его взгляд твердый и спокойный. — Ты беременна, Витуля. Гормоны, стресс… Решения принятые тобой сейчас — самые важные в жизни. Их нельзя принимать сгоряча или под влиянием эмоций. Подумай. Взвесь всё. О ребенке подумай. О себе. Как ты будешь одна? С малышом на руках? С работой? Ну разведетесь. Поделите свой бизнес, квартиры, машины. Придется начинать заново. К нам вернешься? Сомневаюсь. Тебе тут с малышом тяжело будет. Значит, квартира нужна. Пока раздел идет, что будешь делать?

— Ипотека, — тихо говорю.

— Ипотека. Хорошо, а платить за нее как?

— А ну прекрати ее отговаривать! — шикает на него мама.

— Я не отговариваю, а взываю к разуму. Надо остыть. Взвесить все. Поговорить с Алексеем.

Его слова — как ушат ледяной воды. Они не охлаждают ярость, нет. Но они заставляют задуматься. Вырывают из плена эмоций и ставят перед жёсткими, практичными фактами.

— Значит, что, простить его надо? — шипит мама. — Из-за денег? Из-за удобства?

— Я не говорю, что простить, — спокойно отвечает папа. — Я говорю — подумать. Не рубить с плеча. Решение должно быть твоим, дочка. Взвешенным. Таким, о котором ты не пожалеешь через год или через пять лет, когда твой ребенок спросит, где папа.

Я смотрю то на разгневанное, полное боли лицо мамы, то на сдержанное, практичное лицо отца. И впервые за этот кошмарный день я чувствую не только свою собственную боль. Я чувствую тяжесть ожиданий. От меня ждут разных решений. Мама ждет мести и разрыва. Отец — холодного расчёта и осторожности.

А чего жду от себя я?

Я закрываю глаза. Передо мной встают весы. На одну чашу ложится вся наша любовь, десять лет жизни, общие мечты, бизнес, который мы строили вместе, его теплые руки, его смех над ухом по утрам. Всё, что было моим миром.

На другую чашу с грохотом падает одна-единственная, но невероятно тяжелая гиря: его ребенок. И ещё одна чуть меньше, но от этого не менее тяжелая — предательство. Не мимолетная измена, не случайная связь. А продуманная, длившаяся годами ложь. Двойная жизнь.

Как простить это? Как смотреть на него, зная, что всё это время у него была другая семья? Как доверять?

Но как отпустить? Как вычеркнуть из жизни человека, который был ее центром?

— Я не знаю, — тихо говорю я, и мой голос звучит потеряно. — Я не знаю, что делать.

Мама обнимает меня, гладит по голове.

— Всё решится, дочка. Всё наладится.

Но в её голосе нет уверенности. Есть только боль за меня. И я понимаю, что не наладится. Уже никогда не будет так, как раньше. Какой бы путь я ни выбрала, он будет трудным. И боль будет моей постоянной спутницей.

Я сижу между своими родителями, и мне так же одиноко, как и в пустой спальне прошлой ночью. Потому что этот выбор — только мой. И его не сделает никто, кроме меня.

Глава 6

Виталина

Еще один день. Я все еще жива и за эту ночь обрела еще больше уверенности в себе. Странно, но мир вокруг меня не рухнул. Земля не разверзлась под ногами. Все, как и всегда. С одним лишь отличием. Теперь я могу рассчитывать только на себя.

Сегодня я ночевала в своей девичьей комнате, среди пожелтевших постеров и старых книг. Казалось, что здесь, под родительским крылом, можно спрятаться от всего.

Молча поднимаюсь с кровати, подхожу к зеркалу и собираюсь на работу. Тщательно наношу тональный крем, пытаясь скрыть следы бессонной ночи. Подводка — четче обычного. Помада — яркого, уверенного цвета. Это мой боевой раскрас. Я не отступлю. Не покажу им, как мне больно. Пусть думают, что мне плевать. Пусть видят холодную, собранную, неуязвимую Виталину.

Ладонь на мгновение ложится на еще плоский живот.

— Ради тебя, малыш, — шепчу я почти беззвучно. — Я буду сильной. Для нас обоих.

— Вита, ты уже уезжаешь? — мама останавливает меня у выхода.

— Да. Я не позволю одним поступком перечеркнуть годы моей работы.

— Ты права. Разберись там со всем и знай, что мы всегда рады видеть тебя в нашем доме.

— Знаю, мамуль. Спасибо. Обними за меня папу.

— Конечно, вот еще, — она протягивает мне аккуратный контейнер с плотной крышкой. — Я собрала тебе обед. Не ешь где попало. В твоем положении лучше следить за тем, что ешь.

— Спасибо, — целую ее в макушку и забираю еще теплую еду из ее заботливых рук.

— Витуль, береги себя. Не позволяй никому мотать тебе нервы. Молча киваю и выхожу. Я никому не позволю отнять у меня то, во что я вложила свою душу.

Дорога в офис кажется короче. Я не думаю, просто веду машину на автопилоте. Паркуюсь, захожу в здание. Голова высоко поднята, взгляд устремлен прямо перед собой, в никуда. Я не вижу сотрудников, не слышу приглушенных приветствий. Я — крепость.

И вот я выхожу из лифта на своем этаже, и моя броня тут же дает трещину. Он стоит прямо напротив дверей лифта, будто караулил меня. Алексей. Бледный, помятый, с тенью щетины на щеках. В его глазах читается паника и вина.

— Вита…, — он делает шаг ко мне, но я отступаю. — Подожди. Пожалуйста. Дай мне сказать.

Я не останавливаясь иду к своему кабинету. Он идет рядом, как привязанный.

— Я виноват. Конечно, виноват. Но… это всё получилось как-то случайно… Само…

Я резко останавливаюсь и поворачиваюсь к нему. Мой взгляд, должно быть, холодный, потому что он внезапно замолкает.

— Случайно? — мой голос тихий, но каждый звук отточен, как лезвие. — Случайно ты пять лет ходил к другой женщине? Случайно у вас родился ребенок? Это какая-то удивительная череда случайностей, Алексей. Может, ты просто неудачник, вечно попадающий в нелепые ситуации?

Он смотрит в пол, не в силах выдержать мой взгляд.

— Ты не понимаешь… Все совершенно не так, как кажется, — его голос внезапно обретает стальные нотки.

— Не так, как кажется? Это ты сейчас про нашу жизнь?

— Нет, Вита. Просто… Ты права, у нас с Верой есть ребенок, но…

В его оправданиях проскальзывает что-то новое, какая-то незнакомая нота. Почти нежность.

— Этого достаточно для того, чтобы я подала на развод, Леша. В тот день. В зале, перед всеми гостями, ты не сделал ничего. Она взяла тебя за руку, но ты не одернул ее. Ты не стал оправдываться или как-то реагировать. Ты промолчал. А на следующий день… Ты знаешь, что на следующий день она вышла из твоего кабинета и дерзила мне?

— Я не знал, Вита. Давай я с ней поговорю. До того дня она же молчала. Все было нормально.

— Молчала. Хорошее оправдание. Только она по всей видимости, устала быть в тени. Ты же не думал, что правда никогда не выйдет наружу? А знаешь, что еще интересно?

Он виновато опускает голову вниз. Мотает ей из стороны в сторону и молчит.

— То, что ты никогда не говорил о ней плохо. Ни разу. Даже когда я жаловалась на её наглость, на её странные взгляды. Ты отмалчивался или говорил, что она хороший специалист. Она ведь для тебя особенная, да?

Он молчит. И это молчание — красноречивее любых слов. Да, она для него особенная. Та, что родила ему сына.

Во мне закипает та самая сдержанная до поры ярость. Унижение прошлой ночи, её ухмылка, её слова — всё это вырывается наружу.

— Ты знаешь, что я чувствовала вчера? Знаешь? Унижение. Кромешное, всепоглощающее унижение. Не только из-за твоего предательства. А из-за того, что ты МОЛЧАЛ. Ты сидел и молчал, пока она оскорбляла меня! Пока она намекала на мою несостоятельность как женщины! Ты позволил ей это делать! Ты молчал все эти годы, пока она, должно быть, посмеивалась надо мной в курилке!

Я повышаю голос, но он не срывается на крик. Он становится низким, ядовитым, полным презрения.

— И что теперь? Внезапно проснулась совесть? Или Вера просто устала сидеть в тени и решила поставить тебя перед фактом? Предъявить права? И ты, такой сильный и решительный в бизнесе, просто пошел у нее на поводу? Не смог ей отказать? Сказать “нет”?

Он смотрит на меня, и в его глазах читается растерянность. Он не знает, что ответить. Все мои слова — правда, и он не может с ними спорить. Он чувствует свою вину, и она парализует его.

— Я… я не знал, как тебе сказать, — это всё, что он может выжать из себя. — Я не хотел тебя ранить.

— Не хотел ранить? — я издаю короткий, сухой, безрадостный звук, похожий на лай. — Поздно, Алексей. Ты не просто ранил. Ты уничтожил. Всё. Нашу семью, наше доверие, наше прошлое и наше будущее. Ты отнял у меня даже право на правду. И знаешь, что самое мерзкое? Теперь ты ещё и отец моего ребёнка. И я навсегда привязана к тебе этим.

Я вижу, как он бледнеет еще больше. Мои слова бьют точно в цель. Он не думал об этом. Не думал, что два его мира столкнутся так жестоко и навсегда переплетутся.

Я поворачиваюсь к нему спиной и открываю дверь в свой кабинет.

— Отстань от меня, Алексей. У меня работа. И, похоже, мне теперь придётся работать за двоих.

Я захожу внутрь и захлопываю дверь, не глядя на него. Прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза, стараясь заглушить бешеный стук сердца. Я была сильной. Я сказала всё, что хотела. Но почему на душе всё так же пусто и больно?

Потому что никакие слова уже не исправят того, что он натворил.

Глава 7

Виталина

В офисе ко мне начинают относиться как к хрустальной вазе. Той самой, что чуть не разбилась на их глазах. Взгляды коллег скользят по мне, но довольно быстро отводятся в сторону, полные жалости. Кто-то пытается улыбнуться — получается кривая, несчастная гримаса.

Они все знают о ребенке. О его сыне. И делают вид, что так и надо. Что это — новая нормальность. Я чувствую себя чужой на этом корабле, который сама же помогала строить. Призраком в собственном прошлом.

Вот только теперь мне придется внести значительные коррективы в структуру этого самого “корабля”.

К полудню желудок напоминает о себе легкой тошнотой. Не от голода, а от стресса. Но я должна есть. Ради малыша. Иду в столовую, достаю из сумки контейнер. Мама, как всегда, положила курицу и рис с овощами. Полезно, сбалансированно. Она всегда думает о моем здоровье, а сейчас особенно тщательно.

Разогреваю еду в микроволновке. Монотонный гул заполняет тишину. Я смотрю, как за стеклом крутится тарелка, и чувствую, как по спине пробегает холодок. Я не одна.

Оборачиваюсь. В дверях стоит Марина. Она заходит. Неуверенно садится за стол напротив, но ничего не ставит греть. Просто сидит, сцепив пальцы в замок.

— Вит, давай поговорим, — говорит она тихо. — Мы же не чужие люди. Столько лет вместе работаем. Я считаю тебя своей близкой подругой и…

Я молча достаю свой контейнер и сажусь за стол. Беру вилку, делаю вид, что поглощена рисом. На удивление, сегодня он безвкусен, как опилки.

— Говори, я слушаю, — мой голос ровный, отстраненный. Внутри же все рвется на части. Каждое слово Марины я ловлю как приговор.

Она тяжело вздыхает.

— Вит, прости, что не сказала. Мы все… Леша… Алексей Владиславович, — она исправляется, и это мелкое изменение в обращении режет по живому. — Он просил нас молчать. Уговаривал, потом приказал. Грозил увольнениями.

Я откладываю вилку. Смотрю на нее, но не вижу. Вместо нее представляю его лицо, которое просило их молчать. Как он лгал им. Лгал мне.

— А вы не боялись, что я все равно узнаю, и уволю вас сама? — мой голос полон спокойствия.

— Он… он сказал, что ты ничего не узнаешь, а если и узнаешь, то он решит эту проблему.

— Ясно, — не удивляюсь ее словам. Это очень похоже на моего мужа. — И давно вы все в курсе? — спрашиваю я, и мой голос не дрожит. Словно речь идет о погоде.

Марина смотрит в стол.

— Почти сразу после того, как Вера вышла из декрета. Спустя несколько месяцев после ее выхода.

В голове снова включается адский калькулятор. Полтора года. Их ребенку было полтора года, когда она вернулась к работе. Я делаю глоток воды, но она не лезет в горло.

— Вита, ты редко тут обедаешь, но… слухи поползли с бешеной скоростью. Вера сама начала рассказывать о том, что твой муж с ней. Что у них ребенок. Сначала никто не воспринял ее всерьез, но потом все начали прислушиваться, — продолжает Марина, заламывая пальцы. — У нас компания небольшая, все друг друга знают. И твой муж… он быстро узнал, что Вера рассказывает всем это. Созвал внеплановое совещание и строго-настрого велел оборвать эти разговоры. Сказал, что уволит одного за другим, если хоть слово дойдет до тебя. Тогда мы все и поняли, что это правда. В курилках еще долго перешептывались на эту тему, но в самом офисе никто старался не упоминать об этом.

Я слушаю это и чувствую, как почва уходит из-под ног. Он не просто скрывал. Он выстроил целую систему обороны. Защищал свою тайну. От меня.

— А где была я во время этой бури? Пока все еще кипело и бурлило. Вы же не замолчали в одно мгновение. Где была я? — спрашиваю, уже зная, что она ответит.

Марина смотрит на меня с бесконечной жалостью.

— Ты… в тот момент ты пропадала в больницах. Тогда ты редко бывала в офисе. Вы пытались завести ребенка и…

— Не продолжай, — обрываю ее. Голос срывается, и я ненавижу себя за эту слабость. — Спасибо, что сказала. Хотя бы это. И сейчас, а не через пять лет.

Я встаю, отодвигаю стул. Есть больше не хочется. Тошнота подкатывает с новой силой. Я подхожу к холодильнику, убираю почти полный контейнер с рисом и курицей. Руки дрожат.

— Вита, прости, я не хотела…, — слышу за спиной ее голос, полный искреннего раскаяния.

Но я уже не могу её слушать. Я выхожу из столовой, оставляя ее там наедине с угрызениями совести. В коридоре я прислоняюсь к прохладной стене, закрываю глаза.

Он угрожал увольнениями. Он заставлял их молчать. Пока я лежала в больнице после очередной неудачной процедуры, он собирал совещание, чтобы сохранить в тайне своего сына. Он выбирал свою ложь снова и снова. Каждый день.

И самый страшный вопрос, который теперь разрывает меня изнутри: а кого он защищал в тот момент? Веру и свою ложь? Или всё-таки меня? И я пока не знаю какой из этих ответов будет хуже.

Глава 8

Виталина

Я не замечаю, как наступает вечер. Сегодня я заканчиваю с работой позднее обычного и в какой-то момент даже радуюсь, что смогла не думать о случившемся так долго.

Сегодня я не убежала раньше. Я выстояла. Отсидела все положенные часы, ответила на письма, сделала вид, что все в полном порядке. Тело ноет от усталости, будто я разгружала вагоны, а не сидела за компьютером. Но внутри — холодная, стальная удовлетворенность. Я не сломалась. Не показала им свою слабость. Это все еще моя работа.

Собираю вещи и выхожу из кабинета. Коридоры уже пустынны, только уборщица где-то вдалеке шуршит шваброй. Иду к лифту, нажимаю кнопку. Двери с тихим шелестом открываются. Я захожу внутрь и оборачиваюсь, чтобы нажать кнопку первого этажа.

И в этот миг в проеме возникает он.

Алексей. Его лицо изможденное, глаза запавшие. Он входит в кабину, и дверь закрывается за его спиной. Воздух мгновенно становится густым, трудным для дыхания. Здесь пахнет им, его одеколоном, его усталостью.

Я отворачиваюсь в другую сторону, смотря на цифры над дверью. Они загораются и гаснут. Пятый. Четвертый.

Он молчит. Напряжение нарастает, как гроза перед дождем.

Третий.

Леша резко, почти отчаянным движением, тычет пальцем в кнопку “СТОП”. Лифт с неприятным толчком замирает между этажами. В кабине воцаряется оглушительная тишина, нарушаемая лишь натужным гудением механизмов.

— Вита, выслушай меня. Пожалуйста, — его голос срывается, и в нем слышится мольба. — Нам нужно поговорить. Как взрослые люди. Без эмоций.

Я не оборачиваюсь. Говорю в металлическую стенку, чувствуя ее холод через тонкую ткань блузки.

— Нам не о чем говорить, Алексей. В ближайшее время я подам на развод. Всё решено.

— Вита, не горячись! — он хватает меня за локоть, но я резко дергаюсь, и он отпускает. — Ради Бога. Скажи… Ты правда беременна? Это точно? У нас… у нас правда получилось? У нас правда будет ребенок?

В его голосе прорывается что-то новое, чего я не слышала до этого. Не вина, не оправдания. Настоящее, неподдельное изумление. Даже… надежда. Он рад. В какой-то извилине его души, заваленной ложью и предательством, он по-настоящему рад этой новости.

И это больнее всего.

Я медленно поворачиваюсь к нему. Смотрю в его глаза, ищу в них ту самую радость и ненавижу себя за это.

— У меня будет ребенок, Леша, — говорю я, отчеканивая каждое слово. — У тебя он уже есть. Помнишь? Пятилетний мальчик. От твоей особенной помощницы.

Его лицо искажается от боли, будто я ударила его посильнее.

— Я знаю... Я знаю, что всё разрушил! Я не планировал этого, понимаешь? Ничего такого не хотел! Но я не могу бросить ребёнка! Я не могу!

— Не могу бросить. Это твой выбор. А ты мог не изменять? Или например мог признаться, когда все произошло? Не мог бросить её? — мой голос набирает силу, поднимается, превращается в крик, который отражается от стен тесной кабины. — Ты всё мог, Алексей! Ты всё выбирал сам! И ты выбрал — врать мне каждый день! Выбрал — скрывать своего сына! Выбрал — позволять ей насмехаться надо мной! Ты разрушил всё! Нашу жизнь, наше доверие, наши десять лет! Ты всё уничтожил одним махом! Да ты даже сотрудникам угрожал, чтобы они молчали. О чем ты вообще думал?!

— Я пытался защитить тебя! Не хотел, чтобы ты нервничала, — почти кричит он в ответ, и в его глазах стоит отчаяние.

— ЗАЩИТИТЬ? — я захожусь от истерического, беззвучного смеха. — От чего? От правды? А обо мне и нашем малыше ты подумал?! Что я буду чувствовать, когда мой ребенок подрастет и узнает, что у него есть единокровный брат, о котором его папа молчал все эти годы? Что ты будешь делать, Леша? Делить себя на части? Проводить выходные с одним, а по будням навещать другого? Это твой план?

Он смотрит на меня, и я вижу, что у него нет ответа. Нет никакого плана. Есть только хаос, который он сам и создал.

— Я не знаю…, — он бессильно опускает руки. — Я не думал…

— Вот именно! — выдыхаю я. Вся ярость вдруг уходит, оставляя после себя ледяную, беспросветную пустоту. — Ты не думал. Ни о ком, кроме себя. Включи лифт, Алексей. Я хочу уйти.

Он замирает на секунду, потом медленно, будто его движениям противятся, поворачивается и нажимает кнопку. Лифт с рывком срывается с места.

Он не смотрит на меня. Стоит, уставившись в пол, его плечи сгорблены под тяжестью всего, что он натворил.

Двери открываются на первом этаже. Я выхожу, не оглядываясь. Иду по холодному мраморному полу к выходу.

Сзади не слышно его шагов. Он остался там. В кабине лифта. Со своим раскаянием, своей ложью и своим разрушенным миром.

А мой мир теперь — только я. И мой ребенок. И нам нужно учиться жить в этой новой, страшной реальности. Без него.

Глава 9

Виталина

Я должна вернуться домой, но дом — это теперь то место, где пахнет им. Где на полке лежит его книга, а в ванной стоит его гель для душа. Я не могу туда вернуться. Не хочу. Не сейчас.