Моя любовь, моё проклятье

Кровь вновь прихлынула, и тело сразу ожило, забив на волю хозяина. Пах стремительно наливался жаром и тяжестью, так что ситуация грозила вот-вот стать бесповоротной и непоправимой. Впрочем, непоправимое уже случилось, но пусть оно хотя бы не повторится!

Ремир осторожно высвободил руку, сдвинул её ногу и, призвав всю силу воли, встал с дивана, изнемогая от мучительного и острого желания. Голова еле соображала.

Одежда и его, и её беспорядочно валялась по всему полу. Брюки и рубашку, точно изжёванные, достал из-под дивана, даже стыдно надевать, а носков он и вовсе не нашёл. Но пока оставались хоть крупицы разума в дурной голове, Ремир поспешно оделся, только вот перед тем, как малодушно сбежать, зачем-то остановился, снова посмотрел на неё, на спящую. И в груди так остро, так пронзительно защемило, что до боли захотелось наплевать на всё: на здравомыслие, на положение и работу, на прошлое, наконец. Наплевать и остаться с ней. И чтобы они опять, как вчера ночью... Потянулся невольно рукой к её волосам, размётанным по подушке, но тут же спохватился.

«Что ты творишь?! Прекрати, идиот!», - стиснув челюсти, приказал себе он и решительно вышел из комнаты.

К счастью, замок на входной двери оказался с защёлкой, иначе пришлось бы её будить, а Ремир даже помыслить не мог, как теперь, после всего, в глаза ей взглянуть, не то что заговорить.

Он тихо выскользнул в подъезд и осторожно затворил за собой дверь.

Несколько минут он петлял по дворам - спросить дорогу было не у кого.

Наконец вышел к автобусной остановке, тоже безлюдной. Собственно, чему удивляться - суббота, пять утра. Хотя даже и пяти, наверное, ещё нет. Он поднял запястье, но часов не обнаружил. Здорово! Похлопал по карманам - ни портмоне, ни телефона при нём тоже не оказалось. Вообще замечательно! Забрался к чёрту на рога, и куда теперь?

Он растерянно оглянулся. Никого. Ни дворников, ни бомжей, ни собак. И что делать? Как из этой дыры выгребать без денег, без связи, ещё и без носков? Главное, и в какую сторону-то идти не знал, поскольку не бывал тут ни разу, а внутреннего компаса, к сожалению, не имел.

В конце концов, решил дождаться тут, на остановке, хоть кого-нибудь. А там попросить телефон, позвонить Максу, пусть приедет заберёт.

Прождал по ощущениям полчаса, не меньше, озяб до дрожи, когда наконец увидел двух парней лет восемнадцати-двадцати в трениках и олимпийках. Рванул к ним:

- Эй, пацаны! Стойте!

Они остановились, уставились на него с прищуром, мол, кто такой и что надо?

- Дайте телефон позвонить?

Они недоумённо переглянулись, хмыкнули.

- А ты ничего не попутал?

- А-а, ну да - пожалуйста.

- Такой большой дядя... свой надо иметь, - ухмыльнулся один, зачем-то обходя его со спины.

Второй тоже криво улыбнулся и, оглядев Ремира с ног до головы, придвинулся ближе:

- Хорошие у тебя ботиночки. Сразу видно - дорогие. Дай поносить?

- Ты охренел, что ли? У тебя...

Договорить ему не позволили. Тот, что со спины, вдруг резко ударил по почкам, видимо, ногой. Ремир охнул, задохнулся и тут же получил удар самодельным кастетом в челюсть. Хорошо хоть, в последнюю секунду сработала реакция, и он успел отклонить голову назад, а иначе перелома точно не избежал бы. А так отделался лишь разбитой губой.

Ну а дальше пошло по накатанной: отключить на время ощущение острой боли в пояснице, предельно сконцентрироваться, круговой блок, удар ребром ладони в шею тому, что с кастетом, и тут же, в довесок - хидза-гэри* (удар коленом) в лицо. Молниеносный разворот - блок - выпад - удар. Сотомаваши** (маховый круговой удар ногой), и тот, что напал сзади, хватая воздух ртом, корчится на земле.

Морщась от спазма в пояснице, Ремир наклонился к одному из поверженных, обшарил карманы, выудил сотовый.

- Сссука, - прошипел пацан. - Я тебя ещё найду.

Ремир на него даже не взглянул, набрал по памяти номер Астафьева, выслушал пятнадцать безответных гудков. Повторил ещё пару раз. Выругался. Пацаны тем временем с трудом, кряхтя, стали подниматься с земли. Ремир набрал телефон службы такси. С ними повезло больше - ответили сразу.

- Где вы находитесь? - вежливо спросил диспетчер.

Ремир заозирался - самому бы понять, где он находится.

- В Новоленино. На остановке.

- Пожалуйста, сообщите точный адрес.

- Эй, пацаны, - позвал он парней, - это что за место?

- Пошёл ты, козёл, - отозвался один, сплюнув.

Но тут на глаза попалась табличка с номерами маршрутов и названием остановки.

- Спутник... Остановка «Спутник»! - радостно прочёл он.

Потом подошёл к парням, но бить передумал. Швырнул им небрежно телефон, а там уже и такси подоспело.

А дома его ждал сюрприз в лице Наташи. Ремир чертыхнулся про себя: когда, зачем дал ей ключи?

- А предупредить о своём визите нельзя было? - буркнул.

- Я звонила тебе, ты не отвечал, - с упрёком сказала она. - Ты вообще где был? Ты подрался? А Астафьев где?

«Сказать ей правду? - подумалось вдруг. - Нет, потом, сейчас нет никаких сил выяснять отношения».

Он скинул туфли и прошлёпал босиком в ванную. Наташа за ним.

- Куда ты? Я же тебя спросила...

- Сейчас я хочу помыться и лечь спать. Всё. Остальное - потом.

- Он хочет! А я тут, значит, сиди в неизвестности, умирай от волнения... - начала заводиться Наташа.

Ремир посмотрел на подругу устало. А Макс ведь прав, Наташа и впрямь чем-то походила на Горностаеву, если приглядеться. Не совсем, но нечто общее явно угадывалось. И тут же поймал себя на мысли, что впервые, подумав о Полине, испытал не злость, а волнение. Сердце так и ёкнуло. Ну, не идиот ли?

- Слушай, иди к себе?

- Что?! Ну, знаешь ли... Может, мне вообще уйти? Навсегда?

- Давай. Ключи только верни.

Ключи Наташа вернула, запульнула их в него с яростью, с красноречивыми, трёхэтажными эпитетами. Как ещё увернулся. Захлопнул дверь ванной. Наташа продолжала стучать и ругаться, а перед глазами всё равно стояла Горностаева. Да такая, какой прежде, до вчерашней ночи, он её не видел. Разделся перед зеркалом, осмотрел себя, как будто с удивлением: она спала у него вот тут, на груди, целовала его... в голову снова ударила кровь, внизу живота тягуче заныло.

"Так нельзя!", - рассердился он на себя.

Чтобы стряхнуть наконец наваждение, Ремир долго терзал вероломное тело контрастным душем, резко переключая ледяную воду на кипяток и обратно.

За дверью вроде всё стихло. Однако, когда он вышел из душа, Наташа всё ещё сидела в комнате. С виду вполне спокойная, но Ремир знал по опыту - спокойствие это обманчиво и влёт может вылиться в очередной скандал с воплями и швырянием всего, что под руку попадёт.

Интересно, какая Горностаева, когда злится? Почему-то вдруг некстати представилось, как зелёные глаза полыхают огнём.

- Кто она? - без всяких переходов холодно спросила Наташа, выдернув его из мыслей. - От твоей рубашки так и разит женскими духами, и на воротнике помада...

До чего же не хотелось сейчас ввязываться в эти выяснения! Да и вообще ничего не хотелось. Хотелось побыть одному, спокойно подумать... И помада, кстати, не её, точно. Она не накрашенная была совсем, это он почему-то запомнил.

- Какая-нибудь шлюшка с работы? - с презрением сказала, как плюнула Наташа.

- Ты же собиралась уйти? - вскипел Ремир. В глазах сверкнула злость.

Моментально уловив перемену его настроения, Наташа замолчала, поднялась с дивана, прошествовала в прихожую.

- Я всё равно выясню, - процедила тихо, а на пороге бросила: - Мало тебе наваляли!

- Мало-мало, иди уже.

Прямо удивительно, что она даже ничего не разбила.

Расстались они раз в двадцатый, но только теперь возникло уверенное ощущение, что навсегда. И никакой досады, никакого огорчения. Наоборот, казалось, будто он оставил старый, громоздкий и тяжёлый чемодан, забитый всякой ненужной дребеденью, и теперь шагает налегке.

***

Ближе к вечеру к нему заскочил Макс. Принёс пиджак, оставленный в ресторане. Но ни телефона, ни портмоне в карманах не оказалось. Значит, оставил у неё? Ну, здорово!

Как было бы хорошо, никогда больше с ней не видеться. И пусть бы даже сначала было плохо. Пусть бы даже очень плохо. Он бы перетерпел. Когда её нет, он хотя бы сам себе хозяин.

А при мысли, что хочешь-не хочешь, а предстоит-таки с ней встретиться, ну и конечно, объясняться, о чём-то говорить, да и не о чём-то, а том, что между ними произошло, и при этом в глаза её смотреть, внутри всё тотчас обмирало. И жарко становилось, хоть снова под ледяной душ.

Ещё вопрос: что вот он ей скажет? Правду?

"Я тебя ненавижу-презираю, но меня к тебе невыносимо тянет, потому так и случилось. Прости, этого больше не повторится" Или: "Извини, я был просто пьян".

Всё это какой-то тупой, беспомощный лепет. Самому аж противно. Да и какой бы она ни была, любые его слова ранят её чувства. Хотя какие там чувства могут быть? Ведь наверняка с её стороны был голый расчёт. Причём с первого дня предсказуемый. Она ещё на собеседовании наглядно продемонстрировала свои намерения. А вдруг нет? В ту ночь она казалась такой настоящей...

"Не будь идиотом! - обрывал он себя зло, не позволяя размечтаться. - Она тебе и в лагере казалась настоящей".

Такие, как она, твердил, в принципе неспособны на искренние чувства. Только зачем ей...? И тут же вспомнились слова сисадмина Жмурова про её интригу с замдекана, про то, как она училась, не учась...

Всё же очевидно, с горечью подумал он. Полина и тут, наверняка, решила пойти проторённой дорожкой. Тем более он накануне объявил, что увольняет её. Неужели она всерьёз думала, что после этого он переменит решение? Да он теперь наоборот ещё твёрже решил от неё поскорее освободиться.

Ещё и Астафьев вцепился, как клещ: куда пропал вчера? Что с таблом? Кто начистил? Почему не отвечал на звонки? Где ночевал? У кого? Уж не в Новоленино ли? Колись! Ведь в Новоленино же? По лицу видно!

Ремир отпирался. Не хотел насмешек, взглядов "я-так-и-знал", непрошенных советов и всяких пошлых комментариев, которые всенепременно так и польются из Макса.

Ну а главное, было почему-то очень стыдно за то, что случилось. За то, что оказался таким безвольным и не смог устоять перед ней. И за то, что сбежал, стыдно. Даже перед самим собой стыдно. Так что нет, пусть уж лучше никто не знает, где и с кем он вчера ночь провёл.

Только Астафьев, как показалось Ремиру, не очень-то ему поверил. Да и плевать.

В воскресенье Долматова вообще никто не тревожил - вот она жизнь без телефона во всей красе. Хотя спокойно всё равно не было. Он буквально места себе не находил. Изо всех сил старался не думать про пятницу, пытался отвлечься на одно, на другое, но что бы ни делал - никуда не мог деться ни от этих мыслей навязчивых, ни от ноющего чувства в груди, ни от томительного жара, что время от времени накатывал волной. Тут ничто не помогало: ни тренировка с усиленной нагрузкой, ни контрастный душ.

И ведь как знал, когда не хотел идти на этот корпоратив! А ночью и вовсе снилась всякая пошлость.

В понедельник они съездили с Максом на могилу к отцу, ну а следующий день он провёл у матери, с которой по негласному соглашению встречался раз в месяц.

Вообще, длительные праздники его утомляли. Иной раз он просто не знал, чем себя занять. А когда на сердце мятежно, вот как сейчас, когда неясное волнение прямо изводит всего, праздничное безделье и вовсе было невыносимым.

Так что в среду на работу Ремир летел чуть ли не с радостью.

***

В десять утра Алина вместе с кофе принесла ему пакет.

- Доброе утро, Ремир Ильдарович! Вот - с охраны позвонили, передали. Сказали, что вы в пятницу в ресторане оставили.

В пакете оказались портмоне, часы и телефон.

Ну надо же, удивился Ремир. А он ожидал, что Горностаева не преминет вручить потерю лично, а заодно и поговорить о своём положении. Он, конечно же, испытал облегчение, но вместе с тем и лёгкое чувство досады, что ли. Чего уж сам от себя не ожидал.

- Ремир Ильдарович, вы в курсе, - вывела его из раздумий Алина, - что в ресторане в пятницу опять произошёл скандал с участием Горностаевой?

- Нет, - мотнул он головой. А внутри всё напряглось.

- Может, это случилось уже после вашего ухода?

- Случилось - что?

- Её застукали в женском туалете вместе с Хвощевским прямо во время... ну вы сами понимаете.

Алина вышла, заявилась главбухша. Принесла документы, что-то долго и нудно втолковывала, а Ремир с трудом ухватывал суть её слов. Пару раз даже поддакнул невпопад.

После неё пожаловал Макс с дурной вестью: под Читой на станции крупная поломка. Надо срочно выдвигаться, причём самому Ремиру, так как грядут разбирательства с надзорными органами.

Поэтому до обеда Долматов работал в режиме цейтнота: делал всё, что можно было сделать, созванивался, раздавал чёткие указания, рассылал по службам и отделам распоряжения, подписывал срочные бумаги, в том числе и пакет документов к тендеру с Авиазаводом.

- Напоминать не нужно, что всё это надо прошить, запечатать, заклеить в плотный, непрозрачный пакет и лично отвезти в комиссию по госзакупкам?

- Да-да, - с готовностью закивала Лиза, - я знаю. Сама сегодня же отвезу.

- Паспорт при себе есть?

Она снова кивнула.

Всё-таки, подумал он, плохо, что в такой момент вместо надёжной Штейн осталась эта придурковатая Лиза.

- Тогда ступай, действуй. И давайте без сцен и мордобоя, ясно?

Лиза в третий раз кивнула и удалилась.

На обед куда-то ехать времени не оставалось, поэтому в кои-то веки решил спуститься в кофе-бар, быстро перекусить и в путь. Как только он подошёл к стойке, тотчас все оживлённые разговоры разом смолкли. Оглянулся - дамы из бухгалтерии, маркетинга, коммерческого, планового сосредоточенно жевали, не поднимая глаз от тарелок. Вспомнились слова Макса.

«И впрямь, как бы не подавились», - хмыкнул он и отошёл к дальнему столику, чтобы не смущать сотрудниц.

Постепенно атмосфера разрядилась, и девушки вновь начали шушукаться и посмеиваться. Говорили они тихо, но обрывки всё равно долетали: «Горностаева... Хвощевский... туалет...».

- Вон она! Пошла... - довольно громко воскликнула Инга Миц.

И все как по команде устремили взгляд в сторону холла.

И правда, мимо увитой лианами перегородки, отделявшей холл от кофе-бара, прошла Горностаева. Видимо, и она уловила возглас Миц, потому что на миг приостановилась и обернулась. Взглянула на неё, а его, похоже, не заметила. И лицо у неё такое было, что в груди больно сжалось.

Затем она направилась к лифтам, волоча за собой шлейф смешков, шепотков, оскорблений...

С трудом доев несчастный бургер, Долматов поднялся к себе. Сунул в портфель нужные документы, смену белья, зубную щётку, благо всё это предусмотрительно хранилось «на всякий пожарный» в комнате отдыха. Напоследок, уже перед самым выходом, попросил Алину призвать Никиту Хвощевского.

Тот явился незамедлительно и с виду не то чтобы робел, но заметно нервничал.

- Что у вас произошло с Горностаевой?

- Ничего, - покачал головой Никита.

- Уточню: в пятницу, в уборной ресторана.

- Да ничего такого, - отвёл глаза Хвощевский.

- А если её спрошу?

Никита закусил губу.

- Я не хотел... я просто напился, перекрыло меня... И ничего такого я не сделал, так только...

Ремир сжал кулаки до онемения, стиснул челюсти до скрежета, пытаясь совладать с собственным гневом, яростно пульсирующим в висках. Неудержимо захотелось вытрясти всю душу из этого Хвощевского. Но нельзя, нельзя.

- Ничего такого не сделал... - процедил Ремир зло. - Сюда подойди.

Хвощевский приблизился к его столу.

- Ты в курсе, что из-за твоего «перекрыло меня», её сейчас на каждом углу обсуждают?

Он потупил взгляд.

- Сейчас я включу громкую связь, и ты перед ней извинишься. Минуту тебе на размышления. Хорошо подумай, что сказать. Учти, мне не надо, чтобы тут сплетни разводили вместо того, чтоб работать.

Хвощевский густо покраснел.

- Готов?

Ремир включил громкую связь:

- Полина Андреевна Горностаева, прошу минуту внимания. Вам желает кое-что сказать господин Хвощевский.

Никита склонился над микрофоном и глухим, надтреснутым голосом произнёс:

- Полина, простите меня, пожалуйста, за... тот неприятный инцидент... в пятницу... за то, что оскорбил вас своим поведением. Мне очень стыдно. Я поступил как последняя ско...

- Хватит, - Ремир выключил тумблер. - Это уже перебор. Выражения-то подбирай в эфире, не на кухне. Ну всё, ступай, последняя скотина. Стой. Ещё одно - чтоб к ней больше близко не подходил.

Хвощевский вдруг вспыхнул, немного помешкал, но всё же разотважился и выпалил:

- Вы не имеете права запрещать...

- Зато имею право уволить тебя по такой статье, что ты вообще работу не найдёшь, - Ремир поднялся из-за стола, закинул на руку пиджак, взял портфель. - Вон отсюда.

Хвощевский скрылся. Следом за ним вышел Долматов.

- Ремир Ильдарович, вы надолго уезжаете? - спросила Алина.

- Дня на два...