Конкурентка

— Что еще за дух старого времени?! Что за бред! — Яна впервые позволяла себе такую грубость в отношении Инессы Трофимовны, но не могла остановиться, ее распирала ярость. — Танец есть танец! Балет в прошлом танцевали люди, а все, что делали люди, могут повторить и современники! В театре полно балерин, которые захотят и смогут танцевать в этой исторической постановке!

Инесса Трофимовна покрылась алыми пятнами. Она уже хотела открыть рот, но Бартынов опередил ее.

— Что вы здесь делаете, Яна Валерьевна? — голос худрука звучал мягко, но ноты его были угрожающими.

— А вы что делаете?! Собираетесь взять в труппу это? А как же настоящие балерины, которые отдали балету всю жизнь!..

Яна заметила, как на этих словах карие глаза девушки сузились, а ее губы искривились то ли в усмешке, то ли в горькой ухмылке.

— Яночка, — пропорции мягкости и угрозы в голосе Бартынова стремительно менялись в сторону последнего, — чего ты так переживаешь? Просто будь самой лучшей. Как и всегда. Это эксперимент, только и всего.

— Вы же понимаете, что это значит. Это проект, и, если он будет успешным, такие балерины заполнят театры – это лишь вопрос времени!

Бартынов вдруг вскинул вверх руку. Этот жест, тот самый жест, он использовал редко, но знал, что работает он безотказно. Яна застыла и замолкла на полуслове.

— Хватит! Идите репетировать, Яна Валерьевна! И помалкивайте. Если хоть один человек узнает, можете попрощаться с этим театром.

Яна сжала кулаки, удерживая рвущуюся наружу ярость.

— Вы помните наше условие? — спокойно спросила девушка, будто все происходящее ее не касалось, и это не она была виновницей конфликта, будто не понимала, что делает. Яна бросила на нее полный ненависти взгляд. — Конфиденциальность. Вы, конечно, уже подписали документ о неразглашении, иначе я бы ничего не показывала, но… Вы точно сможете сохранить все в тайне? Сможете гарантировать это?

— Не волнуйтесь об этом, — голос Бартынова снова пропитался мягкой елейностью. — Все будет в лучшем виде. Извините за эту сцену.

— Мне нужен будет кабинет.

— Конечно, я все организую.

Они говорили так, словно Яны здесь не было. Словно ее слова не значили ничего. Яна взглянула на Аню, которая наблюдала за сценой, но оставалась совершенно бесстрастной, просто послушной куклой. Яна вдруг поняла, что выглядит сейчас точь-в-точь как она. Послушной марионеткой. И это разозлило ее еще больше. Голосом, полным раскаленной стали, она произнесла:

— Я не отдам этой пустышке свое место.

Глава 2

***

Стоило Яне вернуться в танцкласс, как ее тут же обступили артисты. Кружок получился удушающий, давящий. Со всех сторон посыпались вопросы.

— Ну что там?

— Ян, что случилось? Ты бледная…

— Узнала что-то?

Яна двинулась вперед, как ледокол сквозь арктическую толщу.

— Если вам так интересно, сами идите и смотрите!

Паша, все это время стоявший поодаль, проводил Яну внимательным, полным беспокойства взглядом. Когда он смотрел так, будто глазами укутывал ее в теплый плед, Яне становилось не по себе. Она не мерзла, ей было без надобности. Лучше б он ходил утром на дополнительные репетиции.

Она прошла к лавке с вещами, взяла бутылку и сделала щедрый глоток, стараясь не сталкиваться ни с кем взглядом. Артисты, не дождавшись ответа, переглянулись, кто с осуждением, кто с насмешкой, и разбрелись по своим местам.

— Может, ее все-таки увидели и сняли с роли? — предположила Олеся, она знала, что Яна ее слышит, но, кажется, от этого ей было даже приятнее. Яна же не обращала внимания, уж кто, а Олеся точно этого не стоила.

— Ага, мечтай, — с досадой ответила Женя. — Максимум выговор сделали…

— Никогда не видела ее такой… растерянной, — сочувственно заметила Сонечка.

Яна поморщилась. Уж какой, а вот растерянной она точно не должна выглядить ни перед кем. Она метнула в Сонечку полный угрозы взгляд, и та тут же отвернулась замолкнув.

Еще десять минут артисты слонялись по танцклассу. Без четких указаний, уже размятые и готовые к работе, они не знали, чем себя занять. И потому восприняли возвращение Инессы Трофимовны с радостью и оживлением. Жить в линиях и стойках им было куда привычнее и понятнее.

Но стоило следом в танцкласс шагнуть незнакомке в белом тренировочном костюме, – видимо, Аня успела переодеться, – как все вокруг сразу стихло, наполнилось интересом, но тяжелым, колким. В любой момент он грозился обратиться враждебностью.

— Это Анна, — Инесса Трофимовна указала на балерину. — Ваша новая коллега. Она будет танцевать во втором составе как солистка, вместо Маши.

Волну возмущения и переглядок, прокатившуюся по труппе, не смог сдержать даже авторитет Инессы Трофимовны.

— Ее назначили из Москвы, — уже тверже произнесла Инесса Трофимовна, и в тоне звучал угрожающий призыв успокоиться. — Но это ненадолго.

Дождавшись, пока волнение уляжется, Инесса Трофимовна обратилась к Ане.

— Вставай туда, — она указала на пустоту в самой последней линии. — Пусть тебя и рекомендовали, но в этом классе каждый заслужил свое место. Тебе придется сделать то же самое. Понятно?

— Благодарю, — ответила Аня и встала, куда велела Инесса Трофимовна.

Яна цепко всматривалась в Аню, и с каждой минутой бездна страха в ее душе становилась все темнее и глубже. Весь вид Ани, ее голос и жесты, все выглядело совсем по-человечески. Если не знать правды, не понять, что она неживая.

Инесса Трофимовна хлопнула в ладоши.

— Продолжим занятие! Пожалуйста, кордебалет, мужчины!

Репетиция понеслась привычным чередом. Но Яна знала, что все уже бесповоротно изменилось.

***

Пока Инесса Трофимовна отрабатывала мужскую партию кордебалета, балерины рассыпались по периметру наблюдая. Сонечка, Олеся и Женя заняли место в привычном им уголке.

Ярость, отчаяние и обида клокотали внутри Жени, испытывая на прочность ее самообладание. Она почти получила второй состав!.. Почти. Всегда на ее пути возникало это проклятое «почти».

Невинный и смиренный вид Ани, замеревшей у стены, будил в Жене порыв схватить новенькую за светлые патлы и хорошенько макнуть в унитаз, полный дерьма. Погасить эту слепящую глаза кротость.

Утешало лишь одно – растерянное и полное сомнений лицо главной соперницы.

— Гляньте, какая рожа у нее. — Женя усмехнулась и кивнула в сторону Яны. — Наконец-то кто-то с нее сбил всю спесь.

— И чего ты радуешься? — отозвалась Олеся. — Не Артышева, так другая. Если будут новые приходить, мы до главных ролей не дотанцуемся.

Мы? Женя взглянула на Олесю. Кажется, падение Маши даже у нее расшевелило какие-то амбиции. И такое лучше сразу пресекать.

— Лесечка, ну тебе нужно будет постараться… А я в следующий раз точно буду вторым составом. Эта выскочка здесь ненадолго, — и Женя тут же поморщилась от того, сколько надежды просочилось в последнее. Опять она надеялась не на себя, а на чудо извне.

Олеся ничего не ответила, только усмехнулась, но Женя видела, как затаился яд в глубине ее карих глаз.

— А мне и не надо основных, вторых составов, — вдруг встряла Сонечка, совершенно не ощущая щепетильности момента. — Я люблю и так. Главное – танцевать.

— Редкий ты зверь, Соня, — равнодушно ответила Женя, даже не взглянув на нее.

— По-простому – дура, — любезно перевела Олеся.

Сонечка потупила взгляд, но ничего не ответила.

Когда мужской кордебалет закончил, Инесса Трофимовна бросила взгляд на большие старые часы. Она хлопнула в ладоши, привлекая внимание, хотя в этом не было никакой необходимости. Она и так безраздельно владела всем вниманием в классе.

***

— Мы сегодня потеряли много времени... — раздраженно произнесла Инесса Трофимовна. — Кордебалет, девушки, повторите вашу партию без меня. А Яна пока покажет Ане, как танцевать соло.

Яна замешкалась, прежде чем двинуться к центру класса. Показывать партию означало буквально отдавать свое место, элемент за элементом. Но не подчиниться она не могла. Споры только пошатнут и без того теперь некрепкое положение. Нужно было все обдумать, решить, как лучше действовать.

Яна не страшилась конкуренции с другими балеринами, но та всегда была на равных. Сейчас перед глазами стояли только эти ужасающие тридцать два двойных фуэте, и все внутри цепенело. Что делать с заранее непобедимой соперницей, Яна не могла и представить.

Танцкласс словно разделили невидимой линией. Кордебалет занял место ближе к концертмейстеру Людмиле Павловне, а Инесса Трофимовна, Аня и Яна ушли ближе к зеркалам.

На такие случаи здесь стояла небольшая колонка, которую Инесса Трофимовна не хотела брать до последнего, настаивала на втором зале для репетиций, но Бартынов красноречиво убедил, что бюджета у театра было только на колонку, и Инессе Трофимовне пришлось смириться. Сейчас она уже забыла об этом и с удовольствием пользовалась предоставленной возможностью.

Этот случай всегда казался Яне забавным, но теперь она смотрела на колонку как на мрачное предзнаменование.

Инесса Трофимовна включила нужную композицию, а следом ожила Людмила Павловна и застучала по клавишам рояля. Музыка разлилась по танцклассу, и кордебалет пришел в движение.

Рояль перебивал звук из колонки, нарушал ритм, но Яна могла станцевать свою партию и в полной тишине. Яна двигалась, сосредотачивая все внимание на теле и балансе. Старалась, чтобы каждый жест даже на таком прогоне работал на одну-единственную цель – передать эмоцию, суть изображаемой героини.

— Тебе что, хочется танцевать в кордебалете? — строгий голос Инессы Трофимовны выдернул Яну из процесса. Она вздрогнула и замерла. Что она сделала не так? Где ошиблась?

Но Инесса Трофимовна обращалась вовсе не к ней, а прожигала глазами Аню, которая только теперь отвела взгляд от кордебалета и посмотрела на балетмейстера.

— Я буду танцевать там, где вы скажете, — Аня говорила совершенно бесстрастно. — Вы создаете танец и лучше знаете, куда поставить каждого участника. Я всего лишь инструмент вашего замысла.

Инесса Трофимовна растерялась на миг, а потом ее губы сомкнулись и вытянулись в тонкую линию. Она была в бешенстве.

— Я тебя поставила танцевать соло во втором составе, — процедила она. — Так и учи эту партию. Или ты думаешь, что, если тебя назначили, с тобой кто-то будет цацкаться?

— Я знаю партию, — прозвучало наивно, бесхитростно, без тени пререкания. Такой тон взбесил бы кого угодно, и Инесса Трофимовна предсказуемо вскипела.

— Стоп! — разнеслось по классу как гром. Музыка оборвалась, кордебалет замер. Снова образовалась эта тяжелая давящая тишина. От крика внутри зашевелилось что-то болезненное… Яне стало неуютно, захотелось исчезнуть и спрятаться. Но уйти она не могла.

— Показывай, если знаешь! — по кивку Инессы Трофимовны Людмила Павловна начала играть соло-партию Яны. И Аня мгновенно подхватила. Яна с ужасом узнавала в ее движениях свои, даже те, показать которые она еще не успела.

Инесса Трофимовна досмотрела до конца. Губы ее постепенно разжались, оставив лишь колкие, искрящиеся глаза. Никто из посторонних никогда бы не понял, что это за выражение, но каждый в танцклассе знал – это была самая редкая эмоция балетмейстера – восхищение.

— Хорошо… — задумчиво и скорее даже самой себе произнесла Инесса Трофимовна. — Когда ты успела ее выучить?

— В интернете есть видеозапись спектакля, — так же бесстрастно ответила Аня. Она оказалась равнодушна и к чужой ярости, и к чужому восхищению.

— Вы закончили? — Инесса Трофимовна перевела взгляд к остальным так быстро, что балерины из кордебалета растерялись на мгновение, затем торопливо закивали вразнобой, несмотря на то что, вообще-то, их прервали. — Постройтесь.

Когда Аня направилась к своему месту в последней линии, Инесса Трофимовна выдала неуверенное, короткое:

— Стой…

И Яна уже поняла, что это значит.

Аня подчинилась, замерла на месте и уставилась этими раздражающе-ясными голубыми глазами, ожидая дальнейших указаний.

— Вставай рядом с Яной, в первую линию.

Под колкие взгляды и шепотки Аня прошла, куда сказали, вновь совершенно не обращая внимания на чужие чувства.

Яна заметила, как Женя раскраснелась, давя в себе ярость, а Олеся неприятно усмехнулась, глядя на нее.

Знали бы они, подумала Яна.

— Перерыв полчаса, — объявила Инесса Трофимовна. — Готовьтесь к прогону на сцене.

***

Паша нагнал Яну в коридоре.

— Стой, Ян… Да подожди ты!..

Яна резко остановилась, будто внутри сработал стоп-кран, Паша успел замереть в последний момент, чтобы не влететь в нее. Он с детства хорошо чувствовал свое тело, и минимум пару раз это спасало его в критических ситуациях.

— Что? — раздраженно выпалила Яна. Она и в обычные дни была напряженной, нервной. Но сегодня и вовсе походила на струну, готовую вот-вот порваться.

— Ты сама не своя, и я просто… — уверенность Паши испарялась, стоило ему выйти из танцкласса и остаться с Яной наедине. Он неловко замялся. — Тебе что-то сказали?.. — он хотел сказать другое. Хотя бы то, что волновался о ней, найти слова поддержки, но сказал, что решился.

— Сегодня будь внимательным, — напутствовала Яна. — Нужно сделать все хорошо. Нет… Идеально.

Паша знал, что Яна не воспринимает его мнение всерьез из-за его, как она считала, легкомысленного отношения к делу. Но все же мягко улыбнулся и заверил:

— Мы и так хорошо танцуем.

— Идеально, — напомнила Яна. — Я ведь сказала – идеально. Время для «хорошо» уже ушло. Этого недостаточно.

Паша вздохнул. Ему очень хотелось подарить Яне хотя бы частицу покоя и радости от работы. Увидеть ее улыбку, услышать, как она смеется. Но подобные эмоции у Яны он видел только, если это чувствовала ее героиня на сцене.

— Она чья-то дочь или типа того?

— Какая разница, — взвилась Яна. — Сосредоточься на работе. А если тебе так интересно, сходи и сам спроси у нее.

Яна развернулась и двинулась прочь.

— Погоди…

— У меня нет времени, — отмахнулась она.

Паша смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом, а затем, чертыхнувшись, ушел в противоположном направлении.

***

Нужный кабинет Яна нашла довольно быстро. И чем ближе приближалась к двери, тем больше набирала ярости. Она ворвалась без стука, как фурия.

— Какого черта?! — зашипела она. — Что все это значит, Ева?!

Какая-то маленькая, и, видимо, самая наивная часть Яны, все еще надеялась, что она обозналась. Но, конечно, нет. Разве она могла?..

— О, я тебя ждала, — Ева поправила очки в черной оправе и дружелюбно улыбнулась. Ни появление Яны, ни ее экспрессия, не удивили и не проняли новоиспеченную хозяйку кабинета. Ева продолжила подключать тонкие провода к крупной электронной установке, в которой компьютер угадывался лишь отчасти, больше напоминая электронного мутанта с наростами деталей неизвестного назначения. Вся эта гудяще-светящаяся махина с тремя экранами выглядела внушительно и чужеродно. Особенно здесь, в старом кабинете театра, не видевшем ремонта, кажется, со времен постройки.

— Ответь на вопрос, — отрезала Яна.

— Ты была на презентации, насколько я помню.

Ева клацнула по клавиатуре, и все три экрана разом зажглись, затопив ее лицо ярким голубым светом. Холодным и чужим, сделав и саму Еву холоднее, отчужденнее. И Яне вдруг отчаянно захотелось увидеть ее не так, а на сцене. Под лучами горячих и теплых софитов. И самой немного согреться, прогнать тот холод, что сквозняком гулял в груди при мыслях о Еве.

Яна тяжело выдохнула и спросила уже спокойнее, вкрадчивее, надеясь на искренность:

— Зачем ты здесь?

Но Ева не услышала или не захотела, продолжая смотреть в экран. В стекле ее очков замелькали блики всплывающих окон.

— Я же сказала, нам нужно провести исследования. В столицах это сделать проблематично.

— Ты могла выбрать любой театр, — Яна понимала, что, даже если Ева говорит правду, истинные ее мотивы были глубже. Не могли быть не. — Но приехала именно сюда. Что тебе нужно?

Ева вздохнула и, наконец, взглянула на Яну.

— Ты разве не рада увидеть родную сестру?

От этой лживой легкости в ее голосе, Яна едва не закатила глаза. Она не собиралась играть в спектакле «долгожданное воссоединение сестер». Это было не о них. Сестрами они были только на словах.

— А ты не сочла нужным раскрывать себя... Инесса Трофимовна ведь тебя не узнала?

— Брось, — улыбнулась Ева, и совсем без горечи добавила: — Театр не помнит профнепригодных.

Эти слова заронили в душу Яны еще больше сомнений. Ева могла назвать иное, например, что уехала из города в колледж еще совсем подростком, прошло много лет, она изменилась. Или что раньше она тратила уйму времени, чтобы зализать свои непослушные кудри в балетную прическу, и плакала, когда та не выходила. Но на занятия она исправно ходила с шишкой, и никто не видел ее с таким пышным ореолом волос, как сейчас. Но сказала она именно то, что сказала. Ей все еще было больно.

— И с фамилией не возникло вопросов? — уточнила Яна.

Ева подняла правую руку. На безымянном пальце сверкнуло обручальное кольцо.

Яна хмыкнула.

— И даже на свадьбу не позвала? — в голос просочилась язвительность. — Разве была бы не рада увидеть родную сестру?

Ева не торопилась отвечать. Она опустила руку, и на ее лице поселилось странное, вопросительное выражение. Яна решила не гадать, что оно значит, в конце концов, все это не имело значения. Она пришла сюда не за этим.

— Ты привела в театр это, чтобы уничтожить меня? — Яна старалась придать голосу силы, но в него вдруг просыпались крупицы страха. Каждый раз, думая об Ане, она вспоминала эти безумно-точные фуэте. Раз, два, три… — Да что меня, весь балет! Ты же понимаешь это? К чему все придет? Неужели настолько ненавидишь его?

Ева мягко покачала головой, будто услышала лепет неразумного ребенка.

— Все ровно наоборот. Я создала Аню из своей любви к балету. Вложила в нее все, что сама хотела воплотить. Поверь мне, Аня улучшит балет. Изменит его.

— Создала?.. — удивилась Яна. — Я думала, ты что-то вроде представителя компании или консультанта.

— Я ведущая разработчица, — улыбнулась Ева. Глаза ее светились гордостью.

У них с мамой были похожие глаза, и в целом они были похожи. Но Яна никогда не помнила такого выражения лица у матери.

— Так, ты не просто притащила ее сюда. Это все твоих рук дело… И ты назвала ее Аня? Серьезно?

— Хотелось добавить что-то и от тебя. Думала, ты оценишь… В конце концов, мама всегда ставила тебя в пример. И заслуженно, верно? Недосягаемый идеал…

Слова царапнули изнутри. Яна никогда не хотела быть недосягаемым идеалом. По крайней мере, не для Евы.

— Прекрати, — Яна взмахнула рукой. Сделала тот самый жест непроизвольно. Ева тут же замолчала, но посмотрела печально, словно с жалостью. Совершенно Яне не нужной. Раздражающей. — Можешь рассказывать эти сказки кому угодно. Ты пришла не делать балет лучше, ты пришла его уничтожить. А вместе с ним и меня, и все то, что мама в нем любила. В тебе говорит обида, а не любовь.

— Ты вольна думать что угодно…

— Твоей железке тут не место. Я не дам себя заменить. Не дам этому захватить балет!

Ева устало вздохнула.

— Вообще-то, она скорее пластиковая… И это не борьба, Яна. — она улыбнулась. — Это мой подарок.

Внезапный стук в дверь не дал Яне сказать, что она думает по поводу такого подарка. Дверь открылась почти сразу, не дожидаясь разрешения. На пороге показалось двое мужчин-монтировщиков. Вместе с ними кабинет заполнил запах пота и перегара. Яна поморщилась. Кажется, она узнавала их лица, но помнила смутно.

— Так это, мы, это… — один из них почесал затылок, — закончили, повозиться пришлось… можете взглянуть.

— Благодарю, — Ева вежливо улыбнулась из-за стола. И с тем же выражением, от которого у Яны едва не хрустнули от злости зубы, сказала: — Думаю, нам пора заниматься делами. Тебе – своим, а мне – своим.

Слова всколыхнули в памяти воспоминания. Именно это сказала Еве мама, когда стало понятно, что балериной той не стать. Ее отчаянные рыдания на мгновение зазвенели в голове.

Когда сестра прошла мимо, Яна почти рефлекторно оценила состояние ее тела.

Частично фигуру скрывал черный костюм модного фасона, но даже так, Ева выглядела все такой же стройной, не потеряла былую форму. Скорее всего, она занималась до сих пор. Но спина, ее слабое место – также никуда не исчезла. В юности Яна не совсем понимала категоричность матери, но сейчас видела все ясно.

Хорошее, тренированное тело, почти идеальная осанка, но… Что-то не давало костям и мышцам выстроиться в красивый силуэт. Странная, непонятная кривизна, совершенно неважная для обычной жизни, но для балета – фатальная. Эта кривизна нивелировала весь труд и усилия, лишала облик необходимой легкости. Лишала Еву мечты.

У Евы было неподходящее для балета тело. И все. Бескомпромиссный, как законы физики, приговор.

Но балерин учат с физикой соперничать. И поначалу Ольга Артышева надеялась, что со временем осанка выправится, и продолжала обучать Еву. Но сколько бы та ни старалась, оказалось, что исправить это нельзя. Тело осталось глухо к упорному, изматывающему труду, как тысячелетняя неприступная гора.

Ева любила балет не меньше Яны, не меньше матери. Это было чертовски несправедливо. И Яне было очень жаль. Правда, жаль.

Ева будто почувствовала на себе этот взгляд, обернулась и передернула плечами, словно хотела отбросить от себя чужое сочувствие.

Когда она вышла, Яна постояла одна еще мгновенье, а затем один из монтировщиков показался в проеме двери.

— Так это… Яна Валерьевна, дайте пройти…

Монтировщик занес в кабинет тяжелую, увесистую вязку проводов и бросил ее на пол. Яна шагнула из комнаты. Провода, как маленькая речушка, текли по коридору и скрывались в темноте лестничного прохода.

***

Бартынов присутствовал на прогонах редко. Но когда приходил, смотрел их со снисходительным терпением. Виденное им десятки, если не сотни раз действие об одном и том же давно наскучило, и без нужды он сюда не являлся.

Он, делая вид, что крайне заинтересован прогоном, изредка поглядывал на строгий профиль Инессы Трофимовны, примеряясь, как бы поудачнее преподнести свое предложение.

— Да говорите уже! — не выдержала Инесса Трофимовна, голос ее сочился раздражением. Бартынов усмехнулся. Все же долгие годы работы не прошли для них даром. Его видели насквозь.

— Инесса Трофимовна, милая, не хотите ли испытать наше новое приобретение?

Балетмейстер всплеснула руками.

— Как заговорили, а! Как заговорили! А когда я просила расписание послабже для Яны, кто мне говорил: «Да кроме нее ни на кого не ходят! Кассу надо держать!» Было? А сейчас что? Ее в сторону? Она свое место заслужила.

Бартынов удивился. Он еще даже не сказал, что именно хочет сделать, а его уже разгадали.

— Ну, Инесса Трофимовна, дорогая, ну было, каюсь. Но ведь это временно. Просто эксперимент! И ведь, правда, на Артышеву только и ходят! Потомственная балерина, легенда наша. Вы же знаете, я же про все должен думать. И про искусство, и как стены починить, и чем зарплату…

— Ну, не начинайте, про искусство! — Инесса Трофимовна поморщилась и махнула рукой, вкладывая в этот жест все свое пренебрежение к дельцам Бартыновского типа и к необходимости считаться в искусстве с таким неприятным ей понятием “коммерция”. — В вас искусства!...

Бартынов всегда считал себя человеком с самоиронией, и потому на подобное пренебрежение только посмеивался. Все это искусство без денег не живет, как бы кому это не нравилось. И даже гордой Инессе Трофимовне нужно было есть, чтобы на следующее утро со степенным видом не давать балеринам спуску.

— Инесса Трофимовна, не обижайте почем зря. Я, может, о деньгах думаю, но и понимаю в прекрасном. Скажите, плоха разве новая балерина?

— Хороша, хороша... — Инесса Трофимовна скрестила руки. — Настолько хороша, что страшно на нее смотреть. В мое время это были только фантазии. А вот она – стоит передо мной. Мороз пробирает...

— И прекрасно, — губы Бартынова растянулись в улыбке. — Разве не в этом смысл искусства? Завораживать, будоражить, впечатлять. А вы говорите, что не понимаю ничего.

Инесса Трофимовна не ответила. Все это время она не отводила цепкого взгляда от сцены. Бартынов не видел ее глаз, но почувствовал брешь в чужой броне.

— Мы не знаем, что взбредет в голову этим разработчикам завтра, — продолжал Бартынов. — Может, решат, что узнали все, что им нужно. Да и вообще, в нашей стране – что постоянно, то не вечно. Давайте пользоваться шансом, пока он есть. Что скажете?

***

Обычно Женя смотрела на сцену во время прогонов. Следила, кто в какой форме, где у кого проблемы. Пыталась смотреть на всех взглядом Инессы Трофимовны, найти какую-то подсказку, что она могла бы сделать, чтобы стать лучше. Получить свой шанс пробиться дальше.