Раньше чем ты успеешь представиться
- -
- 100%
- +
Двигались они медленно, в четверть шага. Танец здесь был предлогом: другой близости, кроме разрешённой — на глазах у вахтёра, у пары со скованной спиной, у всего этого маленького мира, состоящего из полотенец, трёшек и облупленного штакетника, — не полагалось.
— Ты хорошо танцуешь для того, кто явно не танцевал, — Маргарита смотрела не на него, а в район его ключицы.
— Откуда ты знаешь, что не танцевал?
— По рукам. Держишь так, будто боишься разбить.
— А надо иначе?
— Надо расслабиться. Я не фарфоровая.
Он попробовал расслабить руку, и вышло хуже: ладонь легла плотнее, и под пальцами напряглась и снова опала её талия. Вдох, выдох, обыкновенное дыхание, и он слышал его сквозь блузку ладонью, а не ухом.
Пахло от неё морем, не выветрившимся за день с кожи, и ландышем, дешёвым и аптечным. Такие духи продавались, надо думать, в единственном киоске посёлка, рядом с мылом и открытками, и все флаконы там пахли на один лад.
Маргарита была ниже его на голову. Когда она чуть склонилась к нему, светлая прядь, выбившаяся из узла ещё на набережной, коснулась его подбородка. Николай не шевельнулся — отодвинуться значило признать, что он заметил.
Плёнка дохрипела последние такты, и наступила пауза: динамик замолчал, готовясь то ли к следующей записи, то ли устав вовсе. Разошлись они не сразу. Стояли ещё секунду, может, две — дольше, чем требовали приличия танцплощадки. Он не снял ладонь с её талии, она не убрала пальцы с его плеча, и оба молча смотрели друг на друга, пока в раструбе сухо щёлкало и шуршала пустая плёнка.
Потом Маргарита шагнула назад первой, спокойно, без суеты, и рука её соскользнула с его плеча так же ровно, как и легла туда.
— Ну вот, — сказала она. — Станцевали.
С площадки они ушли молча, повернувшись оба сразу, без уговора, и пошли в сторону, противоположную набережной, туда, где начинался парк дома отдыха — несколько десятков сосен, посаженных, видимо, при закладке всего хозяйства, и дорожка из бетонной плитки, у которой края давно обкрошились, обнажив ржавую арматуру.
Фонари в парке горели через один, и то тускло, жёлто, и света хватало разве что на то, чтобы различить под ногами обломанные края плитки и сухие сосновые иглы, набившиеся в стыки.
Маргарита шла рядом, не беря его под руку и не отставая. Николай приноровился к её шагу, ровному и неутомимому, каким ходят по делу, а не гуляют. Прогулочного в нём не было ничего.
Дорожка вывела их к спуску, за которым начинался обрыв. Внизу, невидимое в темноте, тяжело и ровно шумело море с долгими промежутками между накатами. Вдоль обрыва тянутся широкий каменный бордюр, ещё тёплый от дневного солнца, и оба сели на него разом, не сговариваясь и не выбирая места. Камень отдавал в ладони дневное тепло, а снизу, от моря, тянуло холодной водорослевой сыростью.
Николай положил руки на нагретый камень, под пальцами он был шершавым, в мелких выбоинах от дождей. Вечер, планы на который Николай весь день вынашивал, обошёлся ему в три рубля. Первый, за который он заплатил сам.
— Слушай, — Маргарита смотрела не на него, а вниз, туда, где шумела вода. — А ты зачем сюда путёвку взял? Скучаешь же весь день. Я вижу.
— Отец дал, — сказал Николай. — За то, что поступил в институт. Я взял.
Сказать можно было красивее: про море и про юг, про то, что давно собирался. Врать Николай умел, но не тогда, когда враньё чего-то стоило, и язык всякий раз запинался о заготовленную фразу, как о порог.
Маргарита сняла сандалию, потёрла большим пальцем подъём и надела обратно. Ремешок она застёгивала на ощупь, не глядя.
— А как называется эта штука, когда смотришь на воду и перестаёшь думать?
— Не знаю. Наверное, никак не называется.
— Должна называться. У всего есть название.
Николай промолчал. Он вырос в убеждении, что у всякой вещи есть имя, дата и источник, а сейчас перебирал про себя слова и все отбрасывал.
Внизу шумело море, размеренно и без усилия. На танцплощадке за соснами динамик наконец замолчал, и стало слышно, как в соснах над обрывом сухо шумит хвоя.
Николай смотрел на тёмную воду и чувствовал, как плечо Маргариты почти касается его плеча. Именно почти, на расстоянии, которое можно было преодолеть одним движением, но ни один из них этого движения не делал.
С парапета они поднялись одновременно и пошли в сторону города. Не в курортную его часть с набережной и домом отдыха, а туда, где стояли пятиэтажки с тёмными подъездами и бельём на балконах, убранным на ночь.
Дом, в котором Маргарита снимала комнату, оказался такой же блочной пятиэтажкой. Крайний подъезд, лампочка над дверью не горела, и ступеньки они нащупывали в темноте. Разговор закончился сам собой, под ногами хрустела мелкая щебёнка, натасканная с дороги.
У подъезда Маргарита повернулась к нему первой, прежде чем он успел придумать, что сказать.
— Я пришла, — сообщила она. — Пока.
Сказано это было ровно, без единой нотки извинения и без неловкости, с какой обычно объясняют кавалеру, почему дальше порога нельзя. Дверь закрывалась по причинам, понятным ей самой.
Николай кивнул. Тон был из тех, с какими не спорят, и возражения он подбирал уже вслед закрытой двери.
Маргарита потянула на себя дверь и ушла в подъезд.
Ещё с полминуты Николай стоял перед подъездом. Руки висели пустые, и он сунул их в карманы. «Пока» было сказано так, что уходить не хотелось, а оставаться было незачем. Потом развернулся и пошёл по улице.
Шагах в десяти от дома его догнал её голос:
— Постой!
Он обернулся. Маргарита стояла у подъезда, дверь была распахнута настежь, свет изнутри падал ей в спину, и Николай видел только силуэт. Узел на затылке разошёлся совсем, и волосы лежали на плечах свободно, ничем больше не удерживаемые.
Бежала она быстро и почти некрасиво, подпрыгивая на неровной плитке тротуара, придерживая одной рукой полу блузки, сандалии хлопали по пяткам. Добежав, не остановилась ни на секунду, чтобы отдышаться или добавить хоть слово: поймала его лицо обеими ладонями и поцеловала первой.
Николай не успел ни сказать что-нибудь, ни удивиться как следует. Удивление пришло позже. В ту минуту он чувствовал только тепло её ладоней на своих скулах, неожиданно горячих после прохладного вечернего воздуха, и вкус её губ, солёный от моря и чуть сладкий. И себя чувствовал тоже: сердце ударило где-то в горле и пошло часто, дыхания не хватило с первой же секунды, и по спине, от затылка вниз, прошла горячая волна, которой он не ожидал и которую не мог остановить.
Пальцы её ушли ему в волосы, на затылок, и она приподнялась на носках, потому что иначе дотянуться не могла. От этого усилия, от того, как напряглись её икры под тонкой тканью юбки, поцелуй вышел отчаянно неловким, и она дважды сбилась, промахнувшись мимо его губ.
Пахло от её волос тем же дешёвым ландышем, что и на танцплощадке, только гуще и ближе, вперемешку с солью и с простым домашним запахом цветочного мыла.
Он положил руки ей на талию, туда же, куда клал во время танца. Только теперь между ладонью и телом не осталось никакого расстояния для приличия — рядом не было ни танцующих пар, ни штакетника вокруг. Маргарита подалась вперёд вся, целиком, не оставив между ними и того малого расстояния, о котором так заботилась на танцах.
Тело отозвалось раньше, чем он успел решить, позволено ли ему так отзываться. Кровь ударила в лицо, уши загорелись, и он на секунду попробовал отодвинуть бёдра, а потом перестал об этом думать.
Поцелуй длился долго. Достаточно, чтобы Николай успел почувствовать, как солёный привкус смешался с прохладой воздуха и как напряглись и расслабились мышцы её спины под его ладонями. Один раз она отстранилась перевести дыхание и тут же вернулась. Собственное дыхание он слышал тоже, громче, чем хотел бы, и ничего не мог с ним поделать.
Кончился поцелуй так же внезапно, как начался. Маргарита отступила на шаг, опустилась с носков на всю ступню и посмотрела на него прямо, снизу вверх, без малейшего смущения. Дышала она часто, и грудь под блузкой поднималась и опадала.
Она молчала. Молчал и Николай: слова казались либо слишком лёгкими для того, что произошло, либо слишком тяжёлыми для десяти дней без фамилий и без будущего.
Лампочка над подъездом, не горевшая весь вечер, мигнула и загорелась. Свет лёг жёлтым пятном на плитку, и в этом пятне были видны её сбитые набок сандалии и его собственная тень, доходившая ей до колен.
Глава 4. В первый раз
Дверь в квартиру открывалась туго. Маргарита толкнула её плечом, привычным движением, за неделю выучив место, где рассохшееся дерево цепляется за косяк.
В прихожей было темно и пахло борщом, въевшимся в обои так основательно, будто обои были сварены вместе с ним. Запах шёл бесплатным приложением к жилью, а за само жильё хозяйка приходила взимать плату раз в три дня, и сегодня был как раз третий. Маргарита нашарила ногой коврик у двери. Калош на нём не было.
— Тут ещё кто-то живёт? — Николай задел плечом вешалку, и на крючке загремела хозяйкина авоська с пустыми банками.
— Сосед. Ему не до нас, — сказала Маргарита. — Не наступи.
Она повела его узким коридором мимо ещё одной двери, за которой бормотало радио, и ключ, вынутый из кармана юбки, тёплый от бедра, вошёл в скважину только со второго раза, потому что в первый она ткнула им в щель между дверью и косяком.
Выключатель щёлкнул. Под потолком загорелась лампочка без абажура — просто цоколь на витом шнуре, и свет упал резко, без пощады. Николай зажмурился и остался на пороге. Маргарите пришлось взять его за рукав. Дверцу фанерного шкафа, который стоял полуоткрытым, она по привычке прижала коленом, но дверца отошла снова. На спинке стула висело дневное платье, брошенное утром.
Кровать была узкая, панцирная. Николай опустился на край, сетка прогнулась под ним чуть не до пола, и он сразу поднялся. Покрывало лежало чужое, застиранное до ровного серого оттенка, какой появляется у вещей от дешёвого мыла и кипятка.
На подоконнике, рядом с засохшей геранью, которую не спас бы уже ни один ботаник, лежала раскрытая книга обложкой вниз. На тумбочке, рядом с розеткой, лежал кипятильник и стоял пустой стакан. Из собственных вещей Маргариты здесь были книга, платье на стуле и решимость, с которой она привела сюда мальчика на семь лет младше себя.
За тонкой перегородкой кто-то закашлялся, сухо и долго, как кашляют по ночам старики, не просыпаясь. Приёмник ожил, поймав середину песни, потом диктор забормотал неразборчиво. В коридоре скрипнула дверь, прошаркали и стихли шаги. Квартира дотягивала ночь по заведённому порядку и оставалась совершенно равнодушна к тому, что происходило за закрытой дверью.
Маргарита остановилась у торшерного выключателя и задержала пальцы на пластмассовой клавише. Можно было погасить верхний свет и оставить торшер, устроив мягкий полумрак, как полагается при таких обстоятельствах. Но она убрала руку и оставила всё как есть. Голую лампочку. Белый свет в упор. Пластмасса клавиши нагрелась под пальцами, и Маргарита вытерла ладонь о юбку.
Они упали на кровать, и панцирная сетка отозвалась жалобным скрипом, который наверняка был слышен через перегородку. Николай целовал Маргариту, и на секунду она забыла и про скрип, и про кашель, и про засохшую герань.
Целовался он хорошо. Даже слишком хорошо для восемнадцати лет: губы двигались медленно и уверенно, будто он точно знал, чего хочет. Откуда мальчик, у которого никого не было, мог этому научиться, оставалось загадкой. Маргарита даже отвлеклась на секунду, пытаясь её разгадать, и оставила: под ладонью частил его пульс, и это было интереснее любой догадки.
А дальше обнаружилась стена. Руки легли ей на талию в первую же секунду и с тех пор не сдвинулись ни на сантиметр, будто он назначил себе границу и нарушить её боялся больше, чем задохнуться. После каждого движения Маргариты следовала крошечная пауза, полсекунды, за которую он сверялся с чем-то внутри себя. Ладони не поднимались выше рёбер и не опускались ниже. Дыхание сбивалось слишком рано для того, что между ними, собственно, ещё и не начиналось.
Маргарита отстранилась. Отвела голову ровно настолько, чтобы видеть его лицо целиком, и посмотрела так, как смотрит преподаватель, проверяющий ответ, хотя откуда взялся этот взгляд на каникулах, она и сама не знала.
— У тебя что, ещё никого не было?
Николай не отвёл глаз. Они смотрели прямо — серо-голубые и откровенные, без попытки спрятаться.
— Нет.
В голосе не было ни капли ложного равнодушия, каким восемнадцатилетние обычно прикрывают подобные признания. Он сказал это так же прямо, как утром на пляже назвал своё имя, не заготавливая путей к отступлению.
— Сколько тебе лет?
— Восемнадцать.
— Уже легче, — сказала Маргарита.
Облегчение вышло некрасивым и совершенно настоящим. Она шумно выдохнула, устало, как выдыхают, узнав, что цифра всё же не хуже, чем могла быть. Плечи опустились расслабленно, но губы тут же поджались: восемнадцать тоже было очень мало. Перед ней лежал мальчик, а не мужчина, и этот мальчик только что признался в том, после чего полагалось бы взять паузу, а не продолжать.
— Иди прими душ, — сказала она, убирая руку с его груди.
Николай не спорил. Поднялся, неловко зацепив коленом край сетки, и вышел. Широкие плечи едва вписались в дверной проём, рубашка осталась скомканной на полу у изножья кровати. Тело уже было мужским, опыт — мальчишеским. Маргарита подобрала рубашку и стиснула её в кулаке.
Оставшись одна, она легла на спину и уставилась в потолок, туда, где лампочка отбрасывала на штукатурку резкий круг тени с каймой.
— Вот не можешь ты, Маргарита Степановна, без приключений, — сказала она вслух, негромко, тем кухонным голосом, который слышала только она и, пожалуй, засохшая герань.
Улыбка ушла быстро. Дело было не в возрасте. Молодость сама по себе не пугала. Пугало другое: она станет у него первой. Первую женщину не забывают, сколько бы лет потом ни прошло, и через десять дней всё закончится, потому что должно закончиться. Ей двадцать пять, аспирантура, кафедра, характеристика. Если всплывёт эта история, профессии конец. А больно будет не ей, а ему, восемнадцатилетнему, который ещё не знает, что десять дней без фамилий не превращаются в жизнь.
И самое некрасивое: она хотела его. Прямо сейчас, пока он плескался за стеной под тонкой струёй горячей воды. Рубашка так и осталась у неё в кулаке, прижатая к животу. Маргарита заметила это и бросила её на стул. Стыдно было сильнее, чем от разницы в возрасте, и сильнее, чем от собственного правила, которое она назначила себе лет пять назад.
«Приехала отдохнуть, Маргарита Степановна. Заслужила», — подумала она.
Затем поднялась, подошла к окну. Двор, бельевые верёвки, тёмные окна соседнего дома. Кошка перебежала через асфальт и юркнула под скамейку. Маргарита постояла с полминуты, вернулась, села на скрипнувшую сетку, взяла книгу, полистала и положила обратно. Кристаллизация, будь она неладна.
— Да пошло оно всё! — сказала она почти шёпотом.
Вода за стеной всё ещё шумела тонкой, хлюпающей струёй, какая бывает в домах, где напора, считай, что нет вовсе. Маргарита прошла тёмным коридором, минуя дверь, за которой снова забормотало радио.
Ванная была тесной, полтора на два метра. Кафель, положенный, судя по всему, ещё до войны, с тех пор не менялся: белые плитки покрывала сеть трещин, у пола одна откололась, обнажив бурое пятно цемента.
Газовая колонка на стене гудела ровно и низко, и от кожуха тянуло горячей жестью, будто её вот-вот прорвёт. Гул глушил всё, даже собственные мысли. Одно достоинство у этой квартиры всё-таки было: за таким гулом не слышно ничего.
Клеёнчатая штора на ржавых кольцах была задёрнута наполовину. Сквозь неё виднелся силуэт. На бортике ванны лежали чужие мочалки, свалявшиеся и жёсткие, а рядом, в алюминиевой мыльнице с отбитой эмалью, покоился обмылок хозяйственного мыла, серый и растрескавшийся. Натюрморт «Курортная гигиена», масло, картон.
Защёлки на двери не было. Хозяйка так и не поставила шпингалет, ссылаясь то на отсутствие мастера, то на отсутствие шпингалетов в природе. Дверь держалась на честном слове.
Маргарита толкнула её без стука.
— Не помешаю? — спросила она, просунув голову за штору.
Николай стоял под струёй, зажмурившись. Вздрогнул, открыл глаза, и в серо-голубом, совершенно растерянном взгляде было столько всего сразу, что Маргарита не стала дожидаться ответа. Протянула руку мимо него и повернула кран. Вода стихла с коротким всхлипом трубы.
— Вылезай.
Полотенце висело тут же, на крючке рядом с колонкой, застиранное и тонкое, с бахромой по краю. Маргарита сняла его и развернула на вытянутых руках, держа перед собой горизонтально.
Николай послушно перешагнул борт ванны и оказался перед ней мокрый, с волосами, прилипшими ко лбу. Она обошла его сзади, обвела полотенце вокруг спины, свела концы на груди и подоткнула край, чтобы держалось.
Всё это заняло секунд пять, и за эти пять секунд Маргарита успела провести короткую инвентаризацию: выше её на целую голову, вдвое шире в плечах, мокрый и послушный, и до сих пор не понимает, что с ним делают.
Она растирала его плечи через ткань сильно, без нежности, тем движением, каким растирают вымокшего под дождём ребёнка. Николай стоял ссутулившись, потому что тянуться до его макушки можно было, только привстав на носки. Маргарита привстала и взъерошила мокрые волосы. Ребёнок из него уже вышел, мужчина ещё не вошёл, и она стояла ровно на границе.
— Широкий ты, — сказала она, обхватив ладонями его плечи через полотенце. — А ведёшь себя так, будто хочешь занимать поменьше места.
Николай засмеялся коротко, щурясь от воды, попавшей в глаза. Маргарита взялась за оба конца полотенца у него на груди и потянула на себя.
— Пошли.
Он шёл за ней сам, мелкими шагами, потому что ткань стягивала ноги и не давала шагнуть шире. Маргарита пятилась, держа концы в кулаках, и затылком нашла в темноте дверной косяк. За соседской дверью радио перешло на погоду: ветер северо-западный, три-пять метров в секунду.
На пороге, где кафель сменялся деревянным полом, натекла лужа. Николай ступил в неё и поскользнулся сразу обеими ногами, коротко ахнул и качнулся всем телом вперёд.
Маргарита приняла его вес сразу, без подготовки. Расставила ноги шире, вжала пятки в пол и сжала концы полотенца так, что пальцы побелели. Удержала. Николай не пытался выровняться сам и не хватался за стену. Просто позволил себе упасть в её сторону, как падает тот, кому впервые за сутки разрешили ничего не изображать.
Плечи у него обмякли. Рука легла ей на плечо без попытки обхватить, просто для равновесия. Выдох пришёлся в макушку, долгий, до дна, и только по нему стало слышно, что до сих пор он дышал вполсилы. От мокрых волос пахло чужим шампунем, дешёвым, с запахом яблока. С подбородка у него сорвалась капля, попала ей за ворот майки и поползла вдоль позвоночника до самого пояса юбки.
Маргарита не дернулась.
«Ну вот и всё, мать. Приехали», — подумала она.
Он уже стоял сам: рука на плече стала легче, пятки больше не вдавливало в пол. Полотенце она не отпускала. Секунду, другую. В ванной за спиной капал кран, который она перекрыла не до конца.
Маргарита шагнула ближе, почти уткнувшись лицом ему в грудь, и медленно развела полотенце в стороны тем же движением, каким минуту назад укутывала. Держала ткань обеими руками, а он стоял перед ней голый, и ни один из них не отвёл глаз.
Николай не смущался. С него всё ещё капало, и лужа у порога подбиралась к её босым пальцам. Серо-голубые глаза смотрели чуть выше её головы, туда, где были распущенные кудри и больше ничего.
— Ну что, — сказала Маргарита, — вперёд?
Он кивнул и шагнул за ней в комнату. Голый, не прикрываясь, хотя полотенце всё ещё было у неё в руках.
На кровать она села первой. Только тут сообразила, что сама ещё полностью одета, и это показалось нелепым. Сняла майку через голову, бросила на стул. Лифчик отстегнула и кинула туда же, без церемоний, как кидают то, из чего не делают события. Юбку скинула через пятки. Наклонилась снять остальное и тут почувствовала его взгляд.
Николай смотрел на неё, не отводя глаз. Ни пошлости, ни мальчишеского восторга, только чистое, до остроты простое внимание. Так смотрят на человека, которого хотят запомнить целиком.
«Запоминай, — подумала она. — Всё равно забудешь через год». И тут же поняла, что врёт и себе, и ему, и засохшей герани на окне в комнате.
Ночной сквозняк тянул с балкона, и кожа покрылась мурашками, несмотря на август. Маргарита села на скрипнувшую сетку. Кивнула. Николай лёг рядом, сначала на бок, потом на спину. Она подтянула его к себе, и он прижался грудью, неумело, не зная, куда деть руки.
Сначала он держал их на весу. Потом положил одну ей на бок, горячую после душа, и больше не двигал. Локтем другой прижал ей волосы к подушке, и Маргарита мотнула головой, высвобождая прядь.
— Волосы.
— Ой.
Губы у него были мягкие, чуть влажные. Он целовал её в шею, в ключицу, не торопясь, а лампочка светила ей прямо в глаза, и потолок стоял над ними белым пятном без трещин и краёв. Сама выбрала, подумала Маргарита. Она провела рукой по его животу, ниже, и взяла член в ладонь. Твёрдый, горячий, больше, чем она прикидывала утром на пляже. От этого стало смешно и хорошо: значит, не ошиблась.
— У тебя, кажется, сейчас случится, — сказала она, не прекращая движение.
За перегородкой снова закашлялись. Николай замер, Маргарита нет. Она ускорила руку, потому что у неё самой низ живота свело так, что тянуть дальше было незачем. Поджала одну ногу, прижалась бедром к его животу, и сетка провисла под ними ещё ниже, а покрывало съехало к стене.
Он не выдержал первым: зажал зубы и закрыл глаза, сжался, но крикнуть не крикнул, только выдохнул коротко, как будто ударили в солнечное сплетение. На запястье ей брызнуло горячим.
Маргарита взяла угол простыни и привела себя в порядок, не торопясь и не смущаясь, как приводят в порядок привычное.
«Ну, вот и всё, Маргарита Степановна. Первый блин», — подумала она про себя.
Руки Николая ещё дрожали. Она не стала ждать, пока он справится сам. Взяла его ладонь в обе свои и держала, пока дрожь не ушла.
— Прости, — сказал он. — Быстро получилось.
— У всех так первый раз, — ответила она. — Не расстраивайся.
Николай перевернулся на бок, чтобы обнять её, и панцирная сетка загремела так, что стенка задрожала. За перегородкой тот, кто слушал радио, выключил приёмник. Наверное, решил, что в квартире начался потоп. Или пожар.
Они замерли, вслушиваясь. В коридоре было тихо. Маргарита прикусила губу, чтобы не рассмеяться.
— Подвинемся, — сказала она и сдвинулась к краю кровати.
Николай устроился сзади, обняв её одной рукой за грудь, уткнулся лицом в шею. Ощущение было странным: она привыкла засыпать одна и к чужому дыханию у виска относилась примерно так же, как к комарам, но от этого конкретного дыхания не хотелось отодвигаться. Ни с кем ей ещё не было так. А мужчины у неё случались, и не раз.
— У тебя красивое тело, — сказал Николай через минуту.
Маргарита усмехнулась. Красавицей она себя не считала и к двадцати пяти свыклась с мыслью, что мужчины смотрят не на тело, а на то, как женщина держится, говорит и что делает руками. Но от его комплимента стало приятно. Приятнее, чем она ожидала от слов восемнадцатилетнего мальчика.
— А у тебя красивое всё остальное, — ответила она. — Только этим надо ещё научиться пользоваться.
Николай рассмеялся, не обиженно, а радостно, во весь голос, как смеются, когда похвала попадает в цель. Маргарита провела ладонью по его предплечью, выше, к плечу. Кожа была горячая, почти как после бани.
Хотелось не отпускать его никуда и не вставать, чтобы он остался хотя бы до утра, а утром можно будет решить, что делать дальше. Или не решить. Утром Маргарита всегда была мудрее ночной Маргариты, но сегодня ночная побеждала с крупным счётом.
Потом она почувствовала, что он снова готов. Поцеловал в ухо, в плечо, начал опускаться ниже и остановился, потому что не знал, можно ли. Она подтолкнула его движением бедра, и он понял сразу.
Вошёл он медленно, придерживая себя, и, чтобы не навалиться всем весом, упёрся ладонью в стену над её головой. Штукатурка была холодная. Он отдёрнул пальцы и упёрся снова. Больно не было. В какой-то момент она застонала, негромко, почти себе под нос, и Николай замер на полудвижении, прижавшись лбом к её затылку.
— Не останавливайся, — сказала она в подушку.
— Я сделал больно?
— Я сказала: не останавливайся.
Второй раз у него получилось дольше. Маргарита успела пожалеть, что кровать стояла вплотную к стене: трещала так, будто собиралась рухнуть. Стена выдержала. Сетка тоже. Сосед, вероятно, крестился.