Раньше чем ты успеешь представиться

Глава 6. Осень

Коробку шоколада Николай так и не решился забрать с чужого подоконника и оставил рядом с засохшей геранью. В Москву он вернулся в последних числах августа, ссутулившись, с брезентовой сумкой через плечо и в джинсах, которые отец когда-то достал через знакомых: раньше они ему нравились, а теперь он их не замечал, донашивал, и ткань на коленях вытерлась и побелела. В плацкартном вагоне сосед, инженер из Запорожья, завёл разговор про виды на урожай с тётками, разложившими на столике курицу и помидоры с варёной картошкой, а Николай молчал так добросовестно, что попутчики сочли его иностранцем и до самого Курска разговаривали вполголоса.

Москва встретила его холодком, который наступает в один день, будто кто-то дёрнул рубильник. Отец открыл дверь. Отметил загар, спросил, хорошо ли отдохнул, и ушёл к себе дочитывать историю болезни, а рассказывать всё равно было нечего, даже если бы он захотел: ни имени, ни фамилии своего приключения он не знал, остался только подоконник с засохшей геранью и запах нагретой гальки.

Несколько дней до начала сентября ушло на то, что он про себя называл поисками: диск телефона он накручивал по двадцать раз на дню и повторял одно и то же — Рита, тёмные волосы, лет двадцать пять примерно.

На четвёртый день его соединили с мисхорским домом отдыха.

— Она в августе была. Комнату снимала где-то рядом с вами. Маргарита.

— Милый мой, у меня за смену восемьсот человек по путёвкам, — сказала трубка голосом усталым и не злым. — А «дикари» нигде не значатся, они же не мои. Хочешь, по спискам гляну?

Он слышал в трубке шелест страниц и голос рядом, требовавший ключ от четвёртого корпуса.

— Есть Маргарита Петровна, шестьдесят два года, Донецк. Она?

— Не она.

— А фамилия-то её как?

Ответить было нечего, и трубку собеседница положила сама.

Потом были ялтинская справочная и адресное бюро, где ему вздыхали в ответ, что в Крыму этим летом было полстраны, а Маргарит там — как Ивановых в телефонной книге.

Николай вешал трубку и слышал себя со стороны: человека, которого знал наизусть, он описывал словами из объявления о пропавшей собаке. Собаке полагались бы кличка и порода.

Первого сентября первокурсников собрали в большой аудитории, где пахло мелом, мастикой и сквозняком из растворённых окон. Николай занял место у окна, раскрыл тетрадь по обязанности, придавив ладонью пружинящие страницы, и слушал, как вокруг знакомятся, называя имена, школы, районы и проходные баллы.

Анастасия Юрьевна вошла минута в минуту, сухая, с папкой под мышкой. Следом протиснулся полноватый мужчина лет пятидесяти в костюме не советского пошива, с портфелем, который держал обеими руками, прижимая к животу.

— Товарищи студенты, — сказала завкафедрой голосом, привыкшим покрывать зал без повышения тона, — у нас коллега из Германской Демократической Республики, по обмену опытом. Весь осенний семестр он читает вам курс. По-русски, так что на снисхождение не рассчитывайте. А наш преподаватель истории нового времени этот семестр проводит в ГДР. Вернётся к февралю.

Ни имени, ни фамилии не прозвучало, да их никто и не ждал. Николай записал это машинально и не заметил, что записал. Он думал про брезентовую сумку, задвинутую дома под вешалку. От неё уже не пахло морем, только пылью и старым брезентом.

Осень потекла рывками, как вода в засорившейся трубе. Поля тетради он заполнял датами так плотно, что между строчками не оставалось места ни для чего постороннего, и учился в ту осень на удивление хорошо. Один из ассистентов сказал на кафедре, что молодой человек далеко пойдёт, если не сопьётся раньше диплома.

В конце октября он сделал последнюю попытку, поймав нужного человека в курилке. Парень с третьего курса летом отдыхал в тех же краях.

— Риту не встречал случайно? Тёмные волосы, лет двадцать пять.

— Коваленко, там этих Рит на каждом лежаке по две. Ты вообще фамилию спросить не мог?

— Не мог, — честно ответил Николай.

— Ну, значит, не судьба.

Сказал он это без злобы и повернулся к расписанию пересдач, водя пальцем по строчкам сверху вниз.

После этого Николай замолчал. Забыть он не пытался и вряд ли сумел бы, просто спрашивать стало не у кого. Историю, произошедшую в августе в Мисхоре, он поместил в дальний угол памяти, где уже лежала фраза про операцию, услышанная в двенадцать лет из-за приоткрытой кухонной двери.

На семинаре у немца, в аудитории, где батареи топили по календарю, а не по погоде, староста курса Кира разложила в первом ряду карточки, подписанные мелким почерком: дата, тема и фамилия автора, никакой отсебятины, всё по ГОСТу. Карандаш она затачивала до синего лака. Такой старосту знала вся группа. Заметил Николай в тот день другое: она красивая, и этим в институте никто не интересуется, включая её саму.

Немец продиктовал список книг, потом задумался, спросил, нет ли вопросов, и опустил глаза в бумаги. Кира подняла руку первой. Николай поднялся следом.

— У меня про методологию Хольца, — сказал он. — Он пишет, что Реформация была не столько религиозным сдвигом, сколько социальным, а страницей позже отказывает женщинам эпохи Лютера в какой бы то ни было социальной роли. И данные, которыми он это подпирает, старые.

Кира повернула голову на его голос.

— Коваленко, ты, оказывается, первоисточники читаешь, а не рефераты?

— А что, нельзя?

— Можно, — сказала она, и голос у неё впервые за утро сошёл с казённой ноты. — Даже нужно. Только никто не читает, кроме меня, поэтому мне скучно — обсудить не с кем.

Они переглянулись через два ряда. Кира первой вернулась к карточкам, но карандаш в пальцах остановился на середине строки.

После пары Кира остановила его у окна и без предисловий попросила взять ей в библиотеке на Кропоткинской учебник Вулфа.

— А что взамен? — спросил в шутку.

Шутки Кира не заметила.

— Доступ к моей картотеке. Это больше, чем даст любой преподаватель на курсе.

Учебник он принёс ей назавтра. Они вышли на улицу, где уже темнело, и Николай впервые заметил, что с Кирой легко: не надо ни придумывать разговор, ни изображать кого-то другого.

На углу она предупредила, что дома к чаю ничего нет, кроме маминых пряников, что идёт ремонт и на кухне с утра до ночи орёт кот.

На лестнице хрущёвки пахло сырым бетоном и жареным луком, в квартире — варёной капустой и мастикой для пола. Кот сидел на подоконнике и ворчал на голубей. Кира смахнула его на пол не глядя и занялась чаем: сахар в одной банке и заварка в другой, вода налита с утра, чтобы не терять времени.

Николай смотрел, как она работает. Именно работает: чай у неё шёл стадиями, от кипятка на заварку до полотенца, наброшенного поверх чайника. Чёрствые пряники скрипели на зубах, и они ели их не спеша. Вечер выходил обычный, и его почему-то хотелось продолжить.

Карточки она показала после чая, в комнате, где вместо мебели стояли стеллажи с коробками, а от бумаги тянуло пылью и клеем.

— Тут всё дело в источнике, — сказала она. — Кто в него не смотрел, тот повторяет за другими.

Перебирали они карточку за карточкой.

— Ты сам-то влюблялся когда-нибудь? — спросила она вдруг.

— В августе, когда поехал на море, — сказал он и удивился, что выговорил это ровным голосом. — Если честно, в первый же день.

— Тогда всё ясно, — кивнула Кира и отошла к окну. — Я не влюбляюсь. Никогда. У меня всё идёт через голову. Это я к тому, что удивляться потом не надо.

Николай кивнул с таким видом, будто понял, и потянул к себе верхнюю карточку из стопки.

Свет они выключили, когда за окном стемнело окончательно. Всё вышло молча и сразу: легли поверх покрывала, сначала рядом, потом она подложила ладонь ему под плечо и притянула к себе.

Николай лежал в темноте и слышал, как часто бьётся у неё пульс на шее. Волосы пахли не так, как у Маргариты, и не так, как утром на семинаре, а по-новому, резким и тёплым запахом какого-то средства, втёртого в корни на ночь.

Потом Кира повернулась к нему, села сверху и долго молчала, только смотрела в темноте. Он не делал ничего и ждал, положив ладони ей на колени, и слышал, как за стеной ворчит на голубей кот.

Рубашку она с него не сняла, а рванула так, что пуговицы застучали по полу и одна укатилась под стеллаж. Свою майку стянула одним движением, не отпуская его. Грудь у неё была маленькая, почти мальчишеская, с тёмными сосками, живот ровный, без единой складки, и когда он провёл по нему ладонью, она вздрогнула.

— Аккуратней, — сказала Кира и перехватила его запястье, задержав на секунду.

Двигался он иначе, чем в Крыму. Без суеты, ничего определённого не ожидая, и удовольствие приходило само, отдельно от всего прочего, словно любовью занималось его тело, а не он сам. Кира позволяла всё, но ритм держала сама: если ей не нравилось, замирала, а если нравилось, прикусывала губу и дышала чаще.

Сравнение он не звал, оно пришло само, посреди темноты и чужого дыхания. В Мисхоре он ловил каждое движение и боялся не угадать, а дышать забывал так, что ему напоминали об этом в самое ухо. Здесь дышалось ровно, потому что угадывать было нечего.

Маргарита вела его и ждала, что он поймёт сам. Кира вела себя и не ждала ничего, кроме ритма. Одной он был нужен целиком, другой хватало половины. За стеной хлопнула форточка, и по полу потянуло холодом.

Под конец Кира откинулась назад и выгнула спину. Потом упёрлась локтями в подушку и смотрела в потолок.

— Всё нормально?

— Всё как надо.

Она перевернулась на бок и подтянула колени к груди. «Как надо» звучало отметкой в ведомости, и спорить с отметкой было некому. В Мисхоре его никто не оценивал, там было хорошо и без формулировок.

Утром Николай проснулся один. На подоконнике стояли коробка с карточками и пачка сухарей, подписанная «Коваленко», на столе лежала записка: «Вернёшь книги, звони по этому номеру». Просыпаться в чужой комнате и не находить рядом никого он уже пробовал. Кот сидел на его ботинке и уходить не собирался.

Вечером он застал отца за столом. Отец ел суп ровно и беззвучно, поглядывая на прогноз погоды в телевизоре. Ни где был сын, ни что ел, ни как дела, он не спросил. Налил ему из кастрюли и подвинул тарелку.

— Хлеб есть?

— Есть.

Дальше ели молча. Звук ложки, тиканье часов и голос диктора, обещавшего Москве снег и нуль градусов. Так тянулся декабрь.

Новый год Николай встречал у Киры: отказаться значило искать другое место, а другого не было. Отец уходил дежурить в институт, где по традиции в новогоднюю ночь резались в преферанс и слушали куранты по больничному радио. Если не было срочных операций.

Николай пришёл с бутылкой шампанского, выстояв за ней очередь ещё двадцать восьмого, потому что к тридцать первому в магазинах оставались одни отклеившиеся этикетки в пустых картонных ящиках. Мать Киры взяла бутылку из его рук, будто принимала бумагу на подпись, и только потом посмотрела на него самого, задержав взгляд дольше приличного.

— Работаю я, между прочим, в больнице, — сказала она, когда бокалы наполнились. — Медсестрой в хирургии. У нас там главный — тоже Коваленко, Семён Аркадьевич. Не родственник ваш, случайно?

— Отец.

Хозяйка медленно поставила бутылку на стол. Брови у неё поднялись и остались в таком положении дольше, чем нужно.

— Батюшки! Так вы — Коваленко-младший? А я его каждый день вижу. Руки перед операцией моет дольше, чем иные оперируют. Строгий у вас отец.

— Строгий, — согласился Николай.

Он сидел за чужим праздничным столом, под ватным попугаем, сделанным для ёлки ещё в пятидесятые, и снова числился сыном хирурга Коваленко раньше, чем самим собой.

Куранты пробили вовремя, и Кира чокнулась с матерью так же деловито, как днём листала карточки. Новый год шёл у неё тоже по расписанию.

Сессия пришлась на середину января, и радовало Николая в ту зиму только одно: сдал он её на одни пятёрки. Перед стендом с ведомостями он простоял всю перемену, выискивая свою фамилию снизу вверх и сверху вниз. Пятёрки он заработал сам, значит, будет стипендия — и это было второе в его жизни, чего он добился без отца. Он отошёл от стенда и только в коридоре заметил, что всё это время держал шапку в руках.

Через несколько дней в вестибюле вывесили лист с расписанием на весенний семестр: машинопись через плохую копирку и четыре кнопки, из которых одна погнулась и держала бумагу еле-еле. В клетке напротив его группы стояла фамилия преподавателя. Он прочитал её механически, не задержавшись дольше, чем на любой другой строчке, и пошёл сдавать пальто.

Курс шептался вовсю. Второкурсник рассказывал в очереди за компотом, округлив глаза, что с февраля выходит новая преподша, вернулась из-за границы, из Германии, и валит всех подряд. Кто-то добавлял, что она редкая стерва и спорить с ней бесполезно.

До первого занятия оставалось несколько дней. Николай каждое утро проходил мимо доски, сверяясь с расписанием по привычке, оставшейся с сентября, когда он ещё плохо знал расположение аудиторий и на всякий случай проглядывал листы объявлений. Бумага висела та самая — шершавая, с рубчиком от отпавшей кнопки.

Потом он шёл в аудиторию, доставал тетрадь, занимал место ближе к окну, и кто приходил читать лекцию — ему было всё равно.

Глава 7. Препод из ГДР

Февраль в тот год выдался сухим и морозным, из тех февралей, при которых институтские батареи работали на максимуме, и к началу пары в аудитории было натоплено до духоты. Форточку в крайнем окне заклинило ещё осенью, и с тех пор её никто не трогал: в здании давно установилось мнение, что зимой свежий воздух студенту скорее вреден.

Пахло мелом и влажными пальто от вешалки у входа. Из коридора тянуло мастикой, которую уборщица растирала по полу с самого утра, и запах просачивался сквозь неплотно закрытую дверь вместе с шарканьем ног по коридору.

Николай сидел у окна рядом с Кирой и чертил в тетради схему: квадратики, стрелки и снова квадратики. Схема была ни к чему, просто руки сами требовали занятия, пока преподаватель не вошёл.

Кира разложила перед собой карточки веером, как раскладывают пасьянс, и постукивала карандашом по столу в одном и том же ритме, отсчитывая минуты до звонка.

— Слышал, что второкурсники рассказывают? — спросила она, не поднимая головы от карточек.

— Про новую?

— Ну, она не новая, просто была за границей полгода… Говорят, и была стервой, а вернулась — стала ещё хуже. Валит всех подряд, невзирая на лица.

Позади пересказывали то, что курс слышал уже третий раз за неделю: будто она отчислила студента за перепутанный год смерти Робеспьера, и что спорить с ней бесполезно, последнее слово всё равно остаётся за ней. И будто на учёном совете от неё доставалось даже декану, если та путалась в датах.

Голоса накладывались один на другой, и в аудитории стоял разноголосый монотонный шум. Одни смеялись, другие охали притворно и с удовольствием, потому что бояться им было пока рано. Громче всех говорила девушка с соседнего ряда, дочь не последнего человека в министерстве, и говорила уверенно: за неё работала фамилия.

— Редкая стерва, — заключил студент у окна, довольный собственной формулировкой.

Кира фыркнула, не отрываясь от карточек.

— Может, и стерва. Только те, кто знает предмет, всегда стервы. Мягких на кафедре держат в дураках.

Николай хотел заметить, что Робеспьеру в этой истории тоже досталось незаслуженно, но не успел.

Дверь открылась без стука, и в том, как она открылась, было столько уверенности, что аудитория выпрямила спины раньше, чем разглядела вошедшую. Шум оборвался разом, как обрывается радио, если выдернуть вилку из розетки.

Она вошла быстрым твёрдым шагом, в тёмной юбке и белой блузке с воротничком, положила на кафедру папку, сверху конспект и обвела аудиторию медленным взглядом, пересчитывая присутствующих по головам, ряд за рядом.

— Меня зовут Маргарита Степановна, — сказала она ровным сухим голосом, чуть громче, чем требовалось. — Я полгода была в Германской Демократической Республике, читала там по обмену. Теперь вернулась. Историю у вас веду я и вести буду до конца обучения.

Пауза вышла такой длины, чтобы желающие успели записать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.