Шоу Бомбацио

Дверь щёлкнула. Молодая женщина встала, упершись подошвами тяжёлых ботинок в пол, и приподняла край шторы.

Свет хлынул разом — плотный, ослепительный, невозможный для Кэтфорда ни в один месяц года. Глаза привыкали медленно, и первым, что проступило сквозь белизну, были деревянные въездные ворота, распахнутые широко и подсвеченные снизу. За ними виднелась дорога — брусчатка из светло-серого известняка, неровного и по-настоящему старого, явно привезённого из какого-то разрушенного мельничного городка и уложенного заново. Однако камни не поддались общему замыслу — они сохранили свои щербины, свои сколы, свою неправильность. Мох в швах брусчатки рос свободно, темнея на стыках, — единственная деталь, которую строители этого места не смогли подчинить.

Алина медленно вышла из автомобиля, впуская в лёгкие холод незнакомого воздуха. Подошвы глухо стукнули о мостовую — и звук разнёсся по пустой улице с тем особым тоном, какой бывает только от шагов по камню, не по асфальту. Вокруг не звучало ни голосов, ни шорохов — только этот её одинокий шаг на брусчатку — и тишина вслед за ним.

Холлоуфилд раскинулся перед ней — деревня, совершенная до неправдоподобия, слишком чистая и завершённая, в которой всё выглядело правильнее, чем бывает в жизни. Коттеджи из котсуолдского известняка с крышами из серого сланца стояли по обе стороны Хай-стрит, фасады без единого пятна или трещины, без облупившейся краски ровно отражали утренний свет. На каждом подоконнике — цветочные ящики с геранью, петунией и лобелией красно-бело-синей гаммы, высаженными с такой симметрией, что ни один лепесток не нарушал рисунка. Белые рамы окон сияли — ни пятнышка, ни пылинки — ничего, что выдавало бы жизнь, которая якобы за ними протекала. В настоящих суррейских деревнях десятилетиями копятся мелкие изъяны: потрескавшиеся бордюры, грязь, оставшаяся на дорожках после дождя, краска, выгоревшая на южной стороне. В Холлоуфилде ничего этого не было, и именно отсутствие изъянов выдавало подделку вернее любого доказательства.

В центре площади стоял каменный фонтан — круглый, невысокий, полтора метра в диаметре. Вода в чаше не текла — неглубокая плёнка стояла неподвижно, с лёгким зеленоватым оттенком по краям, и это было единственное несовершенство на всей площади, расположенное точно в её центре.

Пение птиц возникло из ниоткуда — мерное, неестественно ровное, с медитативным повтором, который живая природа не способна воспроизвести. Девушка подняла глаза к карнизам и увидела динамики, замаскированные под деревянные панели, — птичьи трели были рождены не горлом, а электричеством. Писательская привычка сработала раньше сознания: Алина уже мысленно записывала эту деталь, подбирая ей место в абзаце будущей книги, хотя каждый нерв был натянут от тревоги.

Дорожка от площади вела к пабу под названием «The Lamb», латунная вывеска, начищенная до зеркального блеска, отбивала блики даже в неярком свете, дверь выглядела свежеокрашенной, петли смазанными, а порог — без единой царапины. Всё здесь было рассчитано и проверено, каждый сантиметр, каждая деталь — и Алина чувствовала этот расчёт так же отчётливо, как чувствовала когда-то на Кэтфорд-Бродвей тяжёлый запах жареной курицы из Morley's, пропитывавший куртку и волосы. Только там за этим запахом стояла жизнь, грубая и настоящая, а здесь за каждой деталью стояла имитация, доведённая до совершенства.

Алина застыла посреди Хай-стрит. Тишина стояла такая, что собственное дыхание становилось посторонним звуком, вторжением в отрепетированный покой. Ни силуэта за занавесками, ни шороха за кустами — даже далёкого лая не было слышно, только ровные трели из-под карнизов и едва слышный шелест ветра по газону, подстриженному с хирургической ровностью. Воздух пах лавандой из цветочных ящиков и мокрым камнем — мостовая была влажной, хотя дождя не было. Откуда-то из-за домов тянуло тёплой свежей выпечкой — хлебом из пекарни на Хай-стрит — единственный настоящий запах в этом месте, за которым стояло что-то живое.

Она стояла одна, и каждая клетка тела знала: за ней наблюдают. Камеры, встроенные в фонарные столбы, в карнизы, в цветочные ящики, фиксировали каждое движение зрачков, каждый вдох и малейший поворот головы. Двести миллионов глаз по ту сторону экранов видели сейчас, как она стоит — растерянная и прямая, со сжатыми кулаками — посреди улицы, выстроенной не для жизни, а для наблюдения.

Молодая женщина не испытывала ни удивления, ни ужаса — только голую настороженность, от которой холодело под рёбрами. Хотелось протянуть руку и коснуться стены, проверить, настоящий ли камень, — но даже камень наверняка окажется идеальным, без единой шероховатости, и это отбивало желание. Двадцать пять квадратных метров на Доггетт-роуд, влажное пятно на потолке лестничной площадки, синтетический ковёр со следами старых пятен — даже та жизнь, скудная и серая, отсюда казалась подлинной. А здесь всё было слишком чистым, слишком правильным — и оттого мёртвым.

Девушка сделала ещё один шаг по известняку. Глухой, резонансный щелчок разнёсся по Хай-стрит, отразился от фасадов и вернулся — точный, зафиксированный, уже не принадлежащий ей. И пока звук затихал, Алина поняла окончательно: в Холлоуфилде нет ничего случайного, каждая деталь — от мха между камнями до аромата хлеба из пекарни — существует не для неё, а для тех, кто смотрит. Она не гостья и не жительница этой деревни. Она — то, ради чего построен весь этот городок, единственное живое существо в выверенном мире, и всё, что случится дальше, принадлежит не ей, а экранам, на которых её жизнь разворачивается перед чужими глазами без её разрешения… А птицы из динамиков продолжали петь, и им было всё равно, жива ли она на самом деле.

Паб «The Lamb» встретил Алину своеобразным запахом — пиво, въевшееся в тёмно-красный ковёр с золотым викторианским узором, смешивалось с лаком свежеобработанного дуба и едва уловимой сладостью полироля. В пабах Кэтфорда пахло иначе — прогорклым маслом и мокрыми куртками, ковры там были протёрты до нитей у стойки, и никто не следил за тем, чтобы подушки на диванах выглядели изношенными ровно настолько, насколько нужно для камеры. Здесь всё было обжито с расчётом — не жизнью, а чьими-то руками, подготовившими каждую деталь к съёмке.

Дубовая барная стойка тянулась вдоль дальней стены, текстура её была искусственно затемнена, латунная перекладина отполирована до тусклого убедительного блеска. На ней в ряд стояли четыре крана — London Pride, Doom Bar, Guinness и Hollowfield Bitter, на этикетке которого был напечатан логотип Peephole. Латунные настенные светильники отбрасывали тёплый приглушённый свет на бордовые подушки кабинок, а за чугунной решёткой камина мерцало газовое пламя — настоящего угля в нём никогда не было.

Алина мысленно отметила этот огонь без углей и дыма и тут же поймала себя на привычке: она уже подбирала слова для описания выразительного образа, уже выстраивала предложение, — писательский рефлекс, который у неё не отключался ни в книжном у Морин, ни в автобусе сорок седьмого маршрута, ни здесь, перед четырнадцатью камерами.

Камеры девушка заметила не сразу — сначала почувствовала. Три за барной стойкой, по две в каждой кабинке, две у входа, три на потолке — четырнадцать объективов, не мигающих красным и не жужжащих, выдающих себя лишь ощущением, что каждый квадратный метр этого помещения просматривается из студии в Чизике. Внутри латунных бра были спрятаны микрофоны. На Доггетт-роуд она жила за тонкими стенами, сквозь которые просачивался рыбный запах из соседней квартиры и скрип чужих шагов на лестнице, — но там это была случайная, а не намеренная близость. Здесь же каждое слово записывалось на отдельную звуковую дорожку и передавалось в другой город.

У стойки, чуть облокотившись на латунную перекладину, стоял Бомбацио. На экране ноутбука в квартире на Доггетт-роуд он выглядел иначе — крупнее, значительнее; камера и софиты добавляли ему роста и объёма. Вживую шоумен оказался невысоким и коренастым, с ровным загаром, неуместным в вечной английской сырости, и зубами, которые запоминались прежде лица: белые, ровные, слегка крупноватые, они занимали всё пространство его улыбки. Маленькие карие глаза, быстрые и внимательные, существовали отдельно от рта — они уже оценивали Алину, пока губы ещё только складывались в приветственную улыбку. Тёмно-синий костюм, безукоризненно чистые манжеты и та отработанная теплота в манерах, которая за десятилетия в эфире перестала отличаться от настоящей, — таков был Бомбацио в жизни.

— Алина, — произнёс он обволакивающим баритоном с лёгкой хрипотцой, делая нажим на первую «А». — Очень рад видеть вас сегодня здесь.

Рука протянулась через стойку. Рукопожатие вышло нейтральным — ни крепким, ни вялым — пожатие человека, который много лет здоровался перед камерами и помнил, что каждое касание фиксируется. Ладонь у него была крупнее и теплее, чем ожидала девушка. Пальцы Алины не дрожали, но кожа на запястье холодела — то же ощущение, что в квартире на Доггетт-роуд, когда баланс на счётчике падал ниже трёх фунтов и тело начинало считать тепло.

Она встретила его взгляд и не обнаружила в нём ничего, кроме профессионального интереса. Бомбацио знал, что в этой комнате именно её реакция определяет содержание ближайшего эфира. Он не смотрел на неё в упор, но и не отпускал взгляда: фиксировал, оценивал и уже переводил в материал. Потом повернулся к краю стойки, чуть склонил голову, и голос его стал тише, интимнее — обращённый одновременно к ней и к двадцати миллионам зрителей за экранами.

— Добро пожаловать, друзья мои! — произнёс шоумен негромко.

Из полутьмы барной зоны появился первый участник. Оливер Хант — высокий, с чёткими симметричными чертами лица, которые на камеру внушали доверие, в небрежно дорогой одежде, выглядевшей повседневной, но стоившей больше, чем Алина зарабатывала за месяц в книжном у Морин. Браслета Peephole Band на запястье ещё не было. Он занял пространство вокруг себя, не прилагая к этому усилий, — не потому что был громким или широкоплечим, а потому что привык, что на него смотрят, и не представлял иного порядка вещей. Алина узнала этот тип мгновенно: мужчина, который путает настойчивость со страстью и не отступает не из упрямства, а потому что ему не приходит в голову, что «нет» — это законченное предложение.

Красавец подошёл не спеша, с лукавой улыбкой, и протянул руку.

— Оливер. Приятно познакомиться, — произнёс он неторопливо, сделав акцент на собственном имени, и глаза его не играли, а оценивали: спокойно, привычно, каталогизируя. — Я ждал вас, если честно.

Рукопожатие оказалось уверенным и ровным — не приветственным, а запоминающим. Алина почувствовала, что для этого мужчины она уже не собеседница, а предмет оценки, и интерес к нему упал мгновенно, не добравшись до симпатии. На Доггетт-роуд Дмитрий хотя бы не скрывал, чего хочет, — его предложения были короткими и утвердительными, его грубость была прямой. Этот был опаснее, потому что верил, что его внимание уже является подарком.

Ведущий отступил в сторону, освобождая место. К стойке шагнул следующий: худощавый мужчина с тихой, устойчивой походкой. Эдвард Лэм не выделялся ни одеждой, ни жестикуляцией — на фоне Оливера он терялся, и именно это запомнилось. Если бы Алина описала его в своём романе, она дала бы ему роль наблюдателя — персонажа, который всегда на заднем плане и которого читатель замечает слишком поздно. У него были внимательные глаза — пристальные, из тех, что подолгу задерживаются на собеседнике, не объясняя причину. Он наклонил голову чуть ниже, чем требовало рукопожатие, и коснулся ладони Алины без нажима, но задержал пальцы немного дольше, чем нужно для знакомства.

— Надеюсь, у нас будет время поговорить, — произнёс он негромко, не повышая голоса, не делая пауз между словами.

Взгляд задержался на ней — и не отпускал, пока не стал откровенно неудобным. Потом Эдвард отпустил её руку, отступил на полшага. Внутри Алины возникло неясное раздражение: за два жеста — затянувшееся рукопожатие и этот непрерывный взгляд — она ощутила себя изученной без разрешения. На лице это никак не отразилось — только холод пробежал по внутренней стороне левого запястья — там, где через несколько часов защёлкнется магнитный замок браслета.

Третьим вышел Дэнни Бёртон — коренастый, с широкой улыбкой, приветливый и внушающий доверие прежде, чем он успевал заговорить. Простая одежда сидела удобно и практично, браслета на запястье не было. Он не стал ждать, пока его представят, — двинулся вперёд сам, сокращая церемонию.

— Я — Дэнни. Хороший день — бесплатное пиво и красивая девушка. Что ещё нужно для приятной компании? — заявил он с улыбкой, произнося слова с северным акцентом, в котором звук «а» растягивался чуть дольше, чем у лондонцев, и Дэнни этого не стеснялся.

Алина не улыбнулась — но что-то внутри расслабилось. Северный акцент и шутка про бесплатное пиво сбили напряжение, копившееся в ней с первого шага по Хай-стрит, — тело отреагировало раньше, чем она успела решить, стоит ли доверять этому ощущению.

Рукопожатие Дэнни было коротким, дружелюбным — он мягко сжал пальцы Алины и тут же отпустил.

— Будете смеяться — но так красиво, как здесь, у нас на севере никогда не было, даже тёплым летом, — добавил он, усмехнувшись, и отступил от стойки, освобождая место.

С ним оказалось легко. Впервые в Холлоуфилде кто-то обратился к ней не с расчётом, а с тем простым дружелюбием, которое не требовало ответной реакции и не фиксировало её для дальнейшего использования. На фоне Оливера и Эдварда — обезоруживающий контраст, и Алина отметила это писательским рефлексом, не решив ещё, стоит ли этому контрасту доверять.

Четвёртым вышел мужчина постарше — лет сорока пяти, широкоплечий, стройный в талии, с лицом, которое двадцать лет назад было просто привлекательным, а теперь хранило свою историю в морщинках вокруг глаз и в седине, проступавшей сквозь тёмные волосы. Найджел Кросс двигался неторопливо, размеренно, и в каждом его движении ощущалось уважение к чужому пространству, а не к собственному. Неброская рубашка, тёмные брюки — ничего, что привлекало бы внимание камеры. Он пожал руку Алине бережно, не отвлекаясь на других.

— Дело в том, что здесь не нужно никуда спешить, — проговорил он медленно, слегка формальным тоном, неуместным среди общей напряжённости. Потом поднял глаза — и взгляд оказался не просто внимательным, а испытующим, — он словно проверял, готова ли она слушать.