Шоу Бомбацио

Глава 4. Аукцион

Дмитрий ушёл, оставив после себя тишину между кремовыми стенами. Дверь за ним захлопнулась, шаги простучали по скрипучей лестнице и растворились в Доггетт-роуд, и через минуту от него не осталось ничего — ни запаха, ни вмятины на подушке, только неподвижный, нежилой воздух, как будто в квартире никто не жил по-настоящему, и ощущение измятости и бессилия, как всегда бывало после близости с ним.

На улице похолодало после дождя, и в квартире сразу стало зябко. Но Алина не включала обогреватель, расположенный в комнате вдоль плинтуса. Счётчик электричества в коридоре показывал два фунта восемьдесят, и цифра стремительно уменьшалась, несмотря на старательные попытки экономить. Впрочем, это было привычно, как запах жареной рыбы из квартиры А и то, что энергосберегающая лампочка на площадке загоралась только через тридцать секунд после выхода из квартиры.

Простыня осталась на полу. Алина встала, потянулась за футболкой — привычным движением, почти не глядя, — и остановилась. На улице начало темнеть, но за тонкими хлопковыми шторами, через пятнадцать метров улицы, дом сорок два стоял тёмный. Ни огонька, ни движения за окнами — как всегда, как каждый вечер, когда она смотрела в ту сторону, не отдавая себе в этом отчёта. Она натянула футболку, застегнула джинсы, хотя обычно не застёгивала, села за стол у окна и открыла ThinkPad. Голубой свет экрана лёг на плечи и на стены, сделав их ещё более пустыми, чем при дневном свете.

Файл с романом открылся, как обычно — белое поле, триста двенадцать страниц, слово «Final» в имени файла, от которого каждый раз хотелось отвести глаза. Курсор пульсировал на пустом месте, и в этой пульсации было всё её писательство последних двух лет: тишина на Amazon, двадцать скачиваний, ни одного отклика от читателей, пусть даже негативного. Она не щёлкнула ни по одной строке — только смотрела, словно белое поле документа могло ответить на вопрос, который она не умела задать вслух.

Потом открыла BBC News. В правом углу страницы мелькнуло лицо, и Алина не сразу поняла, что это её лицо. Школьная фотография: серая форменная рубашка, гладкие волосы убраны за уши, взгляд, в котором упрямства больше, чем страха. Пятнадцать лет назад, другая страна — снимок, вытащенный из чьего-то архива и выложенный перед миллионами без спроса, как чужое бельё на просушку. Жёлтым маркером выделено имя, рядом переведённые строки Цветаевой, которые она никогда не цитировала вслух, — кто-то откопал забытый аккаунт с двадцатью подписчиками и вынес на свет то, что писалось для себя одной.

На ITV бегущая строка «RUSSIAN GIRL NEXT DOOR: EXCLUSIVE» и скриншот из книжного Owl & Crescent — она за кассой, вполоборота, не подозревающая об объективе. И подпись: «The reality star you never noticed» — «Звезда реалити-шоу, которую вы не замечали». Имя на латинице казалось чужим, надетым поверх настоящего. На канале Channel 4 четверо незнакомцев обсуждали её привычку поправлять волосы — жест, который Алина совершала сотни раз у кассы, на остановке, на ходу, не задумываясь и не замечая. Один назвал это сексуально возбуждающим, другой — манипуляцией, третий произнёс слово «аутизм». Справа мелькали комментарии зрителей: «She looks sad», «Peak Index will explode for her» — «Она выглядит грустной», «Теперь её популярность взлетит до небес». Четверо людей, которые никогда не видели её в жизни, резали по живому — и каждый находил в разрезе то, что искал.

Sky News показывал Бирмингем. Дождь, Эрдингтон, порог двухэтажного кирпичного дома с подстриженным газоном и серебристым Vauxhall Astra на подъездной дорожке. Мать стояла перед камерой — Лариса Сергеевна, женщина, которая пятнадцать лет гордилась тем, что ни разу не привлекла к себе внимания, — и голос её, срывающийся, путающий русские и английские слова, звучал так, как звучат люди, не знающие, на каком языке просить пощады: «Она хорошая девочка… Пожалуйста, она моя дочь». За спиной отец, Кирилл Антонович — с той сдержанностью в лице, которая давно перестала быть выбором и стала единственным способом держаться. Он не произнёс ни слова. Его молчание и было его ответом — на языке, который Алина выучила раньше русского и английского.

Морин сказала в камеру: «Хорошая девочка, тихая, любила книги» — пять слов, произнесённых тоном, каким произносят надгробные речи, коротко и окончательно. Одноклассники из Москвы, найденные через соцсети, подключённые по видеосвязи, держали школьные фотографии и говорили тихо, как говорят у гроба: «Она всегда была скромная… А теперь вон что…» — и смеялись тем особым смехом, в котором нет ни злобы, ни радости, только нервное облегчение: это не я, это не обо мне.

Кто-то уже продал её детское фото таблоидам. The Sun вынесла на первую полосу два снимка: слева — девочка в школьной форме, справа — строки из письма, а между ними жирным шрифтом: «Who is she really?» — «Кто она на самом деле?». Буквы были набраны тем размером, который газета приберегала для королевских скандалов и терактов, — заголовок читался с автобусной остановки на Кэтфорд-Бродвей, где ещё вчера утром Алина ждала сорок седьмой маршрут и не знала, что её саму ждёт вся Англия.

Она переключала вкладки — ITV, Channel 5, TalkTV, Newsnight — и на каждой странице видела одно и то же лицо — своё, увеличенное, изменённое, собранное заново в чужих пропорциях. Вся её жизнь — от московской школы до Доггетт-роуд — разложена перед любопытными обывателями за один день, не ею — вместо неё, чужими руками и чужими словами.

Телефон зазвонил, и потом уже не умолкал. В WhatsApp русские чаты пульсировали: бирмингемская община узнала раньше телевизора — подруга матери из церкви позвонила первой, и информация потекла по каналам, которые работали быстрее любого британского СМИ, — по группам при храме Рождества Пресвятой Богородицы, по домашним телефонам на Слейд-роуд, где звонили не утешить, а первыми узнать масштаб позора. В английских чатах кто-то узнал её, потому что однажды покупал книгу в Owl & Crescent, кто-то — потому что ехал в том же автобусе. В Telegram за три часа появился паблик, где фотографию Алины вклеили в коллаж с Эми Уайнхаус и подписали: «Too shy to live, too famous to hide» — «Слишком застенчива в жизни, но слишком знаменита, чтобы оставаться неизвестной».

Алина положила телефон экраном вниз — медленно, как кладут вещь, которую больше не хотят держать в руках, а затем опустилась на пол у кухонной ниши — тело просто перестало слушаться. Она ощутила холод линолеума сквозь джинсы и подумала, что надо бы всё-таки включить отопление, но опять вспомнила о счётчике.

За дверью кто-то спотыкался на лестнице — лампочка на площадке загоралась с опозданием, и на секунду Алина испугалась, что это опять кто-то поднимается к ней. Но шаги прошли мимо её двери и стихли, а вместо них водяные капли медленно забарабанили по жестяному откосу окна — дождь возвращался на Доггетт-роуд не ливнем, а тихой бесцветной моросью, которая не начинается и не заканчивается, а просто есть.

Она продолжала сидеть на холодном линолеуме, руки не дрожали, слёзы не шли. Осталось то, что труднее слёз, — тихая пустота без дна и без края, с которой нельзя было ни бороться, ни договориться. Если бы сейчас её увидели двадцать миллионов — а именно так и было, потому что где-то в здании на Шордич-Хай-стрит, за чёрной дверью без ручки, серверы Peephole записывали всё, что можно записать, — она бы не заплакала и не побежала. Сидела бы, как сейчас, среди осколков кружки и своей жизни, ничего не объясняя, потому что объяснять было некому, да и нечего.

На счётчике в коридоре оставалось два фунта восемьдесят — хватит до пятницы, если не включать обогреватель. Курсор на ThinkPad продолжал пульсировать — триста двенадцать страниц, двадцать скачиваний, «Final». За окном дом напротив стоял тёмный, и Алина подумала — нет, теперь она была уверена, что тёмные окна — не значит пустые.

Она не двигалась. Не потому что не могла — просто не находила причины. За окном темнело, и оранжевые натриевые фонари на Доггетт-роуд зажглись один за другим, отбрасывая тени платанов на мокрый тротуар. Свет в квартире она не включала — сидела на полу у кухонной ниши, прислонившись спиной к стене, и холод линолеума давно стал привычным, как всё в этих двадцати пяти квадратных метрах рано или поздно становилось обыденным.

Телефон лежал экраном вниз. Корпус несколько раз вздрогнул от уведомлений, но Алина не тянулась к нему — пока не услышала длинную вибрацию, какая бывает при прямой трансляции. Тогда рука сама нашла телефон, перевернула, разблокировала.

Peephole загрузился мгновенно — чёрный фон, розовый глаз в замочной скважине, строка внизу экрана: «LIVE: Bambassio Special — The Auction». Алина поднесла телефон к лицу — единственный источник света в тёмной квартире, и из маленького динамика, тонко и металлически, полился голос, который знала вся страна.

Студию в Чизике она видела на четырёхдюймовом экране, сидя на полу в Кэтфорде, — и контраст не требовал слов. Двести кресел, расставленных амфитеатром вокруг круглой сцены, были заняты целиком. Двенадцать огромных экранов на стенах показывали логотип Peephole и бегущую строку ставок. Музыкальное вступление из динамика телефона превратилось в жестяной звон — те басы, от которых в зале вибрировали кресла, здесь стали комариным писком, и это было, пожалуй, единственное честное во всём происходящем: масштаб, уменьшивший звук до размеров её жизни.

Бомбацио стоял в центре — невысокий, коренастый, в тёмном костюме, с ровным загаром и зубами, которые заполняли всё лицо каждый раз, когда он улыбался. Сейчас он улыбался. Но маленькие карие глаза жили отдельно от рта — быстрые, цепкие, они охватывали всё сразу, пока баритон с лёгкой хрипотцой произносил слова, которые хотелось одновременно слушать и выключить звук:

— Добрый вечер, Англия! Сегодня — особый выпуск. Новое письмо. Новая героиня. И тридцать два мужчины, которые хотят оказаться рядом с ней! — пауза. Ведущий умел держать паузы так, что тишина ощущалась физически. — Шесть мест. Одно уже занято — автор письма участвует бесплатно. Остальные платят. Сколько — решают они.

Он понизил голос до интимного, почти домашнего тона, обращённого к двадцати миллионам человек, — и каждому давал ощущение, что обращаются лично к нему:

— На кону — миллион фунтов. И наша Алина.

Два слова — «наша Алина» — упали в тишину квартиры и легли на линолеум рядом с ней, тяжёлые и чужие. На полу в Кэтфорде девушка, которую только что назвали «нашей», прижала колени к груди и не отвела взгляда от экрана.

На дисплее возникла таблица: тридцать два анонимных номера, рядом с каждым — сумма. Розовые цифры на чёрном фоне, ни имён, ни лиц — только номера и деньги. Всё выглядело, как вечерние торги в Sotheby's — только вместо картины продавали живого человека, девочку, которую одноклассники час назад вспоминали как тихую и застенчивую. Под таблицей бежала полоса букмекерских ставок — коэффициенты обновлялись каждую секунду.

— Первая ставка — сто двадцать тысяч фунтов! — произнёс ведущий, и зал откликнулся сдержанными аплодисментами, как на благотворительном ужине, где хлопают каждому значительному взносу.

— Сто пятьдесят! — номера начали гаснуть.

— Сто восемьдесят! —два десятка строк исчезли, и оставшиеся цифры стали крупнее, пульсируя розовым.

Алина смотрела, как суммы растут и падают. Каждая превышала всё, что она заработала за шесть лет в Owl & Crescent — одиннадцать фунтов сорок четыре пенса в час, расстановка книг, касса, витрина. И вот незнакомец под анонимным номером выкладывал за право оказаться с ней в одном городке больше, чем стоила её квартира, её жизнь, все двадцать скачиваний её романа, вместе взятые.

— Двести тысяч! — объявил Бомбацио, и в голосе появилось удовлетворение человека, который выстроил всё это собственными руками и теперь видит, что механизм работает именно так, как задумано.

— Двести десять!

Экран дрогнул, цифры замерли. На чёрном поле осталось шесть строк — шесть номеров, за каждым из которых стоял мужчина, заплативший больше, чем Алина могла представить. Двадцать шесть других исчезли, словно и не существовали.

Бомбацио выдержал паузу — ту самую, отточенную двумя десятилетиями прямых эфиров. Поправил лацкан, провёл пальцами по микрофону и посмотрел в камеру так, словно видел Алину сквозь экран и дождь, сквозь стены этой квартиры — на полу, с телефоном у лица.

— А теперь, — произнёс он, и зубы снова заполнили весь экран, — познакомьтесь!

На сцену вышли семеро — шестеро победителей и автор письма, вперемешку, без указания, кто платил. На экране телефона их лица были не больше ногтя, но Алина вглядывалась в каждое, запоминая то немногое, что позволял маленький дисплей. Оливер — высокий, уверенный, с улыбкой, которая обещала больше, чем следовало. Эдвард держался тихо, по-книжному, и глаза у него были внимательные, очень неподвижные. Дэнни — коренастый, с широкой ухмылкой и северным акцентом, который был слышен даже через динамик. Найджел выглядел постарше остальных, и в жестах его чувствовалась отцовская размеренность. Марко — смуглый, подвижное лицо, руки в постоянном движении. Райан — широкоплечий, молчаливый, со шрамом над бровью. Кит не запоминался: средний рост, средние черты, человек, которого камера не находила интересным.

Семь лиц. Завтра она окажется заперта с ними в городке, откуда нельзя уехать. Каждого из семерых Алина видела раньше — или ей так казалось. Каждое лицо вызывало что-то в памяти: очередь на Кэтфорд-Бродвей, второй этаж даблдекера, отражение в витрине Owl & Crescent, силуэт на платформе Кэтфорд-Бридж. Семь мужчин — и ни одного она не могла привязать ни к месту, ни ко времени, но от каждого оставался тот тянущий, ноющий след в памяти, какой оставляет чужой взгляд, пойманный краем глаза и тут же ускользнувший, — и она так и не вспомнила где.

На экране телефона вспыхнули семь лиц — сначала размытые, нечёткие, как кадры камер наблюдения, потом поверх каждого наложилось имя, и к именам добавились короткие ролики.

Оливер Хант шёл первым — с уверенностью, которую не покупают, а наследуют. В ролике он стоял с бокалом у барной стойки и произносил: «Если хочешь выиграть — играй на победу». Сказал это неторопливо, как человек, которому редко говорили «нет».

Дэнни Бёртон ехал за рулём старого фургона, подбрасывал пачку чипсов и смеялся в камеру — улыбка доходила до глаз и внушала доверие ещё до того, как успеешь подумать, стоит ли доверять.

Эдвард Лэм — слегка потрёпанный, смотрел в объектив прямо, не мигая, не демонстрируя улыбки. В его клипе — книжный магазин, он листал страницы и произносил тихо: «Слова раскрывают людей, а не маскируют», — и в голосе была та неторопливость, за которой могла стоять настоящая глубина, а мог стоять пустой книжный шкаф.

Марко де Лука поднимал бокал в пабе, легко касался плеча собеседника и говорил: «Настоящее узнаёшь только вблизи — издалека всё одинаковое».

Найджел Кросс — седина, проступающая сквозь тёмные волосы, морщины вокруг глаз, в которых читался опыт. В ролике он сидел на парковой скамейке и произносил: «Лучшие решения принимают без лишних эмоций», — и в этой размеренности было что-то, что легко принять за спокойную уверенность и трудно отличить от давления.

Райан Коул — его ролик оказался короче прочих: ни одного слова, только взгляд в камеру — прямой, короткий — и тренировочный зал за спиной.

Кит Моррис — аккуратные каштановые волосы, черты лица, по отдельности неплохие, а вместе — такие, которых камера «не находит». Сидя у окна, он произнёс: «Тишина бывает громче крика», — и улыбнулся тонкой улыбкой, которая ничего не обещала и ничего не объясняла.

Семь роликов, по одному на каждое лицо и каждый голос, смонтированных так, чтобы каждый казался откровением. Алина смотрела на них снизу вверх — в буквальном смысле: лёжа на полу, держа телефон над собой, — и каждое лицо чем-то отзывалось в памяти. Оливера она видела — или думала, что видела — в отражении витрины на Льюишем-Хай-стрит.

Эдвард напоминал кого-то из очереди в Lidl. Дэнни мог сидеть через проход в даблдекере на сорок седьмом маршруте. Марко — стоять за спиной на платформе Кэтфорд-Бридж. Найджел, Райан, Кит — все они мелькали на периферии её обычных дней, в толпе на остановке, в дверях закусочной, в мокром отражении на тротуаре Доггетт-роуд. Ни одного она не могла привязать к конкретному месту или дню, но каждый оставлял в сознании мутный, неразрешимый зуд — ощущение, что тебя увидели раньше, чем ты увидела их.

Экран телефона погас — автоматически, от бездействия. Квартира провалилась в темноту, и за окном проступили только мутные силуэты домов в оранжевом свете натриевых фонарей. Алина лежала в этой темноте, и семь лиц стояли перед глазами — не на дисплее, а на внутренней стороне век, впечатанные, как ожог от вспышки.

Она коснулась экрана — и лица вернулись. Таблица, ставки, ролики — всё на месте, розовое на чёрном. Никуда не делись, не потускнели. Стали частью того, что теперь было её жизнью, — так же, как счётчик с двумя фунтами восьмьюдесятью пенсами, как осколки кружки на ковре, как дождь за окном, который не кончался.

Завтра она окажется запертой с ними в городке, откуда нельзя уехать. Один из этих семерых написал письмо. Память, перебирая лица, не могла остановиться ни на одном, но и отпустить не получалось.

Алина снова села на полу, скрестив ноги, и свет от экрана телефона падал снизу на лицо, делая его бледным и чужим — лицом из другой жизни, а не из той, которая протекала в квартире на втором этаже дома тридцать семь и в маленьком книжном магазине со странным названием «Сова и полумесяц». Волосы, собранные в грубый хвост, открывали шею, и в этом голубоватом свечении кожа на висках казалась такой тонкой, что можно было разглядеть пульс — всё хрупкое устройство жизни, которое через экран уже увидела целая страна.

Внутри не было страха. Было другое — то невесомое, почти освобождающее чувство, которое приходит, когда понимаешь: снимать больше нечего. Ни одежды, ни масок — даже имя больше не принадлежало тебе одной. Тридцать два мужчины только что торговались за право приблизиться к ней, и сумма, которую они выложили, превышала всё, что эти руки — с чернильным пятном на правом среднем пальце от шариковой ручки у кассы в Owl & Crescent — могли заработать за десятилетие расстановки книг по алфавиту.

Телефон в руке вздрогнул — не коротким толчком уведомления, а протяжной, упрямой вибрацией звонка, которая прошла от ладони по запястью и отозвалась где-то под рёбрами, как отзывается в теле тяжёлый колокольный удар, слышимый не ушами, а всей грудью.

Экран вспыхнул: «Неизвестный номер» — два слова, выжженные на чёрном. Алина знала, что это не мать — Лариса Сергеевна звонила по вторникам и четвергам, и этот порядок был одним из немногих в мире, на которые ещё можно было положиться. Не Дмитрий — тот ушёл и не вернётся, как уходят люди, которые научились делать это молча. Не Морин — Морин не звонила никогда, и в этом заключалась целая философия, которую владелица книжного за тридцать семь лет не сочла нужным объяснять никому.

Вибрация не стихала. Алина поднесла телефон к уху медленно, обеими руками, принимая его так, как принимают весть, которая не может быть ни хорошей, ни плохой — только неизбежной. Нажала кнопку ответа и молча ждала.

В трубке была тишина — плотная, набухшая от чужого дыхания, от того сдавленного воздуха, который бывает в комнатах, где человек стоит у окна и долго смотрит наружу, не решаясь произнести то, ради чего встал. Потом, без паузы и без предисловия, прозвучал голос — низкий, чуть искажённый, будто записанный на диктофон и прогнанный через десяток фильтров: «Наконец ты будешь моей. До встречи на шоу».

Связь оборвалась — сухо, без щелчка, как будто на том конце просто положили трубку на стол и ушли.

Глава 5. Холлоуфилд

Внутри микроавтобуса стояло душное тепло. Окна были закрыты наглухо, чёрные шторы, прилипшие к стёклам, не оставляли ни единого просвета — полная, глухая темнота, не связанная ни со временем суток, ни с миром за обшивкой. Мотор работал плавно, без рывков, с монотонностью, в которой угадывалось чьё-то указание: везти тихо, не тревожить. За жёсткой перегородкой водитель молчал, шум колёс о дорожное покрытие доносился глухо, и даже подъёмы превращались в едва уловимую смену тона, не дающую никакого представления о маршруте.

Алина сидела на краю стёганого сиденья, выпрямив спину, сжав колени. Пальцы были переплетены на коленях напряжённо, неподвижно — хватка человека, который держится не за что-то, а за самого себя. Она сжимала запястья и считала вдохи, потому что каждый приближал её к тому, что ждало впереди, — к жизни, в которой уже не будет ни гудящего по ночам холодильника, ни мигающего счётчика электричества на стене, ни тонких белых занавесок, отделявших её от улицы и от чужих глаз.

Потом снаружи что-то изменилось. Машина замедлила ход, послышался низкий механический гул, приглушённый скрежет ворот — и в салон откуда-то проник другой воздух, стерильный, лишённый дождя и бензиновых выхлопов, пахнущий свежескошенной травой и ещё чем-то, чему она не могла подобрать имени, — не домом пахло, не Лондоном, а чем-то средним, выверенным, подобранным с точностью, не допускающей случайности.