- -
- 100%
- +
– Это потому, что у вас там сейчас отчёты никто не проверяет. Уволить бы всех к чертям.
– К себе заберёшь? – спросил Элиан с таким невинным видом, что Люциан сразу понял: невинности там нет ни на перо.
– Не заслужили.
Ангел фыркнул совсем тихо, почти себе под нос.
Люциан всегда был таким. С самого их знакомства он не переставал переживать о делах, которые, по его собственным словам, его совершенно не касались. Ругался, ворчал, угрожал всё бросить, а потом всё равно поправлял чужие ошибки, вытаскивал людей из опасности и объяснял Элиану, почему отчёт составлен недостаточно точно.
Некоторое время они просто стояли рядом. Над равниной густел вечер, костёр у пещеры разгорался ярче, а голоса первых людей доносились снизу глухо и неровно. Земля пахла дымом, травой и свежей кровью от добычи. Всё вокруг шло своим чередом, и от этого молчать рядом было неловко.
Люциан явно хотел сказать что-то обычное. Что-нибудь язвительное, небрежное, такое, после чего можно было бы спокойно разойтись и сделать вид, что между ними ничего не изменилось. Вместо этого он произнёс:
– Если Господь даст тебе ещё какое-нибудь задание на Земле, заходи.
Элиан повернул к нему голову. Люциан тут же отвернулся к горизонту, придавая приглашению вид совершенно бытового замечания.
– Я в любом случае в Ад не спешу, – добавил он уже резче. – Там дико воняет, постоянно кто-то орёт, и я как будто не совсем вписываюсь.
Справедливости ради, в самом Аду Люциан тогда ещё ни разу не был. Он говорил о кабинете Люцифера.
И, разумеется, нагло преувеличивал.
Нагло?
Там было чисто.
Там было шумно.
Это называется рабочий процесс.
Это называется «я не хочу туда возвращаться».
Ты невозможна.
А ты обставляешь кабинет так, что падший ангел принимает его за Преисподнюю. Делай выводы.
Элиан не улыбнулся.
Вот это Люциану сразу не понравилось. Когда ангел не улыбался на его очевидно прекрасные реплики, обычно следовало ждать чего-то неприятного. Или честного. Что, по мнению Люциана, было примерно одним и тем же.
– Должно быть, одиноко, – сказал Элиан после короткой паузы.
– В смысле? – демон подобрался прежде, чем успел это скрыть.
Элиан перевёл взгляд к пещере. Так говорить было легче.
– Среди демонов у тебя нет друзей. Своего формального начальника ты ни во что не ставишь. На Небеса вернуться не можешь. В Ад не спешишь, – он помолчал, подбирая слова осторожнее обычного. – А здесь ты просто остаёшься.
Люциан молчал.
Он смотрел вниз, на Еву и Адама, а видел, кажется, совсем другое. Солнце уже касалось горизонта. Люциан молчал так долго, что Элиан перестал ждать ответа.
– Не знаю, – голос прозвучал тише обычного. Люциан повёл плечом, словно от сказанного ещё можно было отмахнуться. – С рождения мало что изменилось.
Он поднял глаза к небу и коротко усмехнулся:
– Я и там был один.
Элиан ничего не ответил. Молчание оказалось хуже любого вопроса.
С вопросом Люциан бы справился, с жалостью тоже: разозлился бы, сказал что-нибудь мерзкое, ушёл бы, хлопнув крыльями так драматично, что Люцифер потом неделю бы издевался. Но Элиан не жалел его и не пытался ничего исправить – просто стоял рядом. Невыносимо неудобная привычка, если честно.
Люциан резко выдохнул:
– Так что не знаю, – он отвёл взгляд. – Может, это и есть одиноко.
Элиан тихо вдохнул. Люциан чувствовал, что ангел собирался что-то ответить. Но внизу Ева вдруг замолчала.
До этого её голос доносился от пещеры неровно и раздражённо: Адам всё ещё стоял у входа со своей добычей, постепенно понимая, что величайший охотничий подвиг почему-то не вызвал семейного восторга. Теперь же стало тихо. Не совсем – костёр потрескивал, трава шуршала, где-то рядом лениво переговаривались ночные насекомые, – но в этой тишине появилось что-то настороженное.
Люциан первым повернул голову.
Ева смотрела не на Адама. Взгляд её был обращён к высокой траве, где только что что-то шевельнулось.
Демон прищурился. Из зарослей медленно показалась подозрительно крупная кошка. Видимо, запах свежей крови от туши показался ей приглашением к ужину, а беременная женщина у входа в пещеру – досадной, но вполне преодолимой помехой. Люциан резко выпрямился.
– Эй! Кошка! – крикнул он вниз. – Ну-ка брысь оттуда. Имей совесть: женщина в положении!
Животина, разумеется, совести не имела. Она остановилась в высокой траве, низко опустила голову и посмотрела на Еву с тем самым спокойствием, какое бывает только у существ, совершенно не знакомых ни с моралью, ни с последствиями своих решений.
Вокруг пальцев Элиана дрогнуло белое свечение. Совсем слабое. Почти незаметное. Такое появлялось перед возвращением на Небеса.
Ангел опустил взгляд на собственную руку. На секунду его лицо стало странно пустым: он не сразу понял, что его уже зовут. Или не захотел понять. Люциан этого не заметил. Он уже сделал шаг вниз по склону.
– Элиан, дай мне какую-нибудь палку, – бросил он через плечо. – Сейчас я ей объясню основы приличия.
Элиан не отозвался.
– Элиан? – Люциан обернулся уже раздражённее.
Ангел стоял на прежнем месте, только сквозь его фигуру уже проступал закат.
Белое сияние ползло от земли вверх, съедая сначала края крыльев, потом плечи. Волосы шевельнул невидимый ветер; красные пряди вспыхнули на солнце. Элиан смотрел на Люциана и явно подбирал слова.
Про кошку Люциан забыл.
– Ты серьёзно? – выдохнул он.
Элиан виновато улыбнулся – едва заметно, почти одними глазами – и сказал:
– Похоже, мне правда пора.
– Сейчас?
– Я не выбираю момент, – всё так же виновато напомнил ангел.
– Конечно, – Люциан зло усмехнулся, но в голосе что-то дрогнуло. – Небеса вообще редко выбирают нормальный момент.
Элиан открыл рот, но свет рванул вверх раньше.
На миг белым залило весь склон. Когда Люциан снова увидел траву, рядом уже никого не было, но тонкий след света ещё тянулся к небу. Люциан смотрел туда, забыв и о палке, и о хищнике внизу. Потом стиснул зубы.
– Вот же небесная привычка, – пробормотал он. – Исчезать в самый неудобный момент.
Он повернулся к хищнику. Кошка никуда не делась и, судя по виду, за время чужой эмоциональной драмы окончательно решила: беременная женщина без присмотра – это подарок судьбы.
– Что ж, кошка, – сказал Люциан, расправляя плечи. – Значит, обойдёмся без палки.
Можно, вставлю свои пять копеек?
Нет.
Я всё-таки вставлю.
В те времена Люц, наверное, был куда искреннее, чем стал позднее. В Аду к нему относились... сложно. Старшие демоны ещё помнили его, но уже больше обрывками: кто-то вспоминал первого падшего, кто-то – ангела, задававшего очень много вопросов, кто-то – того, рядом с кем слишком часто оказывался я.
Младшие демоны его почти не помнили. Для них Люциан был не живым существом, а старой легендой, которую пересказывают так осторожно, будто само имя может обернуться и посмотреть в ответ. И, если честно, неудивительно.
Сам Люциан в Аду не появлялся. Не приживался там, не обживался, не занимал никакого величественного места среди огня и криков. Приходил исключительно ко мне в кабинет, исчезал быстро и каждый раз выглядел так, словно это место оскорбляет его лично одним фактом своего существования.
Хотя, если говорить честно, даже адскими делами время от времени занимался именно он. Это всегда был он.
Я вообще плохо совместим с управленческой чушью. Как нас умудрились перепутать, я до сих пор не понимаю.
А как так произошло, действительно?
Я просто всегда был рядом с ним. Не потому, что был его начальником, поводырём или великим вдохновителем чужой катастрофы. Мы были близки задолго до того, как кто-то вообще успел придумать красивое слово «восстание».
Это сейчас удобно говорить: «Люцифер стоял рядом с Люцианом». Как будто я случайно крутился поблизости и в нужные моменты эффектно попадал в чужую историю. На деле всё было сложнее.
Я видел его с самого начала. Ещё тогда, когда он только появился на Небесах и все вокруг делали вид, будто знают, что делать с первым созданным ангелом. С ним разбирали чертежи, спорили о системе, обсуждали будущий порядок вещей. Он был не просто красивым небесным созданием с пафосными крыльями и слишком серьёзным взглядом. Он думал. Много. Опасно много. И задавал вопросы, от которых не получалось отмахнуться красивой фразой.
А мне, признаться, не всегда нравилось то, как Господь устраивала собственный мир. Я слушал Люца и всё чаще ловил себя на неприятной мысли: а ведь он прав. Не во всём. Не всегда. Но достаточно часто, чтобы от этого стало неудобно. Однажды я сказал, что у него неплохо получается вести за собой других. И что я бы сам за ним пошёл.
Звучало красиво. Вдохновляюще. Катастрофически не вовремя.
Он и закрутил всю эту канитель с восстанием, а я был рядом. Как поддержка. Как тот, кто скажет: «Да, Люц, звучит безумно, но я с тобой».
Если бы всё зашло слишком далеко, я собирался прикрыть его. Встать между вами, когда ты рассердишься, и выиграть Люциану хотя бы несколько минут, чтобы он договорил. Планов я тогда строил много. Толку, как видишь, вышло мало.
После падения имя Люциана ещё звучало какое-то время, потом стало тише. На Небесах его произносили шёпотом, в Аду перед этим оглядывались. Ещё позже осталось не имя, а пересказ. И каждый пересказывал удобную ему версию.
А вокруг тогда почти все были на одно лицо: белые волосы, светлые глаза, пафос до небес. Я, конечно, всегда был отдельной категорией прекрасного, но кто там будет разбираться в деталях, когда вокруг падение, паника и священная уверенность, что виноват кто-то один?
Так главным виновником постепенно сделали того, кого чаще видели рядом. Меня, то есть. Настоящий зачинщик тем временем исчез со всех радаров. Удобная история. Правда, самого Люца я о ней никогда не спрашивал.
А мог бы, как честное существо, сказать всем правду.
Дорогая, слова «честное» и «я» в одном предложении тебя не смущают?
После всего, что мы пережили, меня уже мало что смущает.
Тоже правда.
Но потому я к нему и не лез. Чудеса внизу, между прочим, тоже подлежали учёту. Да-да, бюрократия добралась и туда. Ужасно, знаю. Зато Люциан мог делать что хотел.
Не появляться в Аду. Шляться по Земле. Спасать людей, пока делал вид, что просто раздражён их некомпетентностью. Использовать силы без объяснений. Молчать годами. Возвращаться, когда сам решит. Как он сам и сказал. Наверное, это было меньшее, что я мог для него сделать.
Да. Очень трогательно. А теперь возвращаемся к нашей истории.
Каин и Авель...
Один стал моим сильным разочарованием. А второй вознёсся, чтобы страдать, глядя на то, как его убийца продолжает ходить среди обычных смертных.
Я всегда говорил, что у тебя туго с выбором наказаний.
Люцифер.
Что? Скажешь, я не прав?
Не сейчас.
Элиан спустился на Землю, когда всё уже подходило к концу.
Его вызвали внезапно. Без объяснений, без инструкции, без привычного сухого перечня пунктов, которые нужно было проверить и занести в отчёт. Просто свет, знакомое ощущение чужой воли – и земля под ногами. Элиан огляделся, пытаясь понять, где оказался.
С последнего визита прошло много времени. Земля стала теплее, суше, грубее. Первобытная сырость отступила, и теперь здесь жили люди. Настоящие, завершённые, те самые, ради которых когда-то всё и начиналось.
После Евы и Адама Элиан считал эту часть работы законченной. Запрет нарушен, люди изгнаны, выводы сделаны. Оставалось наблюдать. Правда, взгляд Господа в день изгнания он иногда вспоминал до сих пор.
В отчётах люди умещались легко: воздух, вода, пища, укрытие, тепло. Короткий срок жизни. Высокая уязвимость. Удивительное упрямство. Элиан знал каждый пункт, но эти знания не помогали понять ни одного человека.
До этого люди для него всё ещё оставались частью задания. Живой, шумной, непредсказуемой, но всё-таки частью. Элиан следил за ними внимательно, честно, почти бережно – и всегда с безопасного расстояния. В тот день расстояние исчезло.
Сначала ему не понравилась тишина.
Она была не спокойной и не мирной, а застывшей. Земля задержала дыхание после крика. В воздухе не было привычного шума жизни: ни раздражённого человеческого голоса, ни треска веток под ногами, ни возни у костра. Даже птицы, если они были где-то рядом, молчали.
Потом пришёл запах. Тяжёлый, спёртый, резкий. Элиан сделал шаг и остановился.
Он знал этот запах, хотя сталкивался с ним редко: кровь узнаётся сразу, даже если прежде видел её лишь в чужих ранах, следах хищников и там, где жизнь внезапно обрывалась.
Элиан повернул голову и увидел: на земле лежал человек – неподвижный до неестественности.
Несколько секунд он смотрел на него и ждал, сам не понимая чего. Что грудь поднимется. Что пальцы дрогнут. Что лежащий человек вдруг откроет глаза, вдохнёт, закашляется, сядет, окажется раненым, испуганным, злым – каким угодно, только не таким. Не пустым.
Он видел смерть раньше. Земля щедро показывала ему её: хищники рвали добычу, слабые не переживали холод, неосторожные падали со скал, голод забирал тех, кого никто не успевал защитить. Всё это было частью мира – жестокого, грубого, почти честного в своём равнодушии.
Здесь рядом стоял тот, чьи руки ещё помнили удар. Живой. Дышащий. И от этого увиденное становилось невозможным.
– Господи... – выдохнул Элиан и только после этого понял, что сказал вслух.
– Поминаешь её всуе, ангел?
Рядом прозвучал знакомый голос, и ангел дёрнулся. Перья на его крыльях чуть дрогнули: тело среагировало раньше разума.
– Люциан... – чересчур быстро произнёс он. И, возможно, чуть радостнее, чем следовало.
Демон стоял рядом, почти не изменившийся с их последней встречи: красные волосы с белой прядью, чёрные глаза, крылья, в которых тьма всё ещё не вытеснила белые узоры. Только одежда стала проще, грубее, земнее. Люциан успел подстроиться под местную эпоху и всё равно выглядел так, будто она ему мала. Сейчас он не язвил, не усмехался и даже не смотрел на Элиана.
Взгляд Люциана не отрывался от тела. Пальцы были стиснуты до белых костяшек, челюсть ходила под кожей, плечи застыли. Он пришёл раньше Элиана. Уже всё увидел и ничего не смог изменить.
От этого стало ещё тяжелее. Молчание Люциана, отсутствие привычной злости и яда означали одно: случилось нечто, от чего не удалось защититься даже ему.
– Он убил его, – сказал Элиан.
Люциан помедлил. Его взгляд вернулся к лежащему и задержался там в бесполезном ожидании движения. Но оба уже знали: никто не шевельнётся.
– Да, – произнёс он ровно. – Я вижу.
Элиан поднял руку, и в пальцах привычно появились перо и пергамент. Автоматическое движение почти спасало: можно было спрятаться за тем, что он умел делать всегда, – наблюдать, фиксировать, передавать дальше. Но в этот раз перо не коснулось бумаги. Чернила собрались на кончике тяжёлой тёмной каплей.
Элиан смотрел на пергамент и не понимал, куда поставить первое слово. Он знал привычный порядок: место, обстоятельства, уровень угрозы, последствия. На бумаге события всегда становились понятнее. Сейчас бумага не помогала.
Был человек на земле, был другой человек рядом, и была кровь между ними.
– И что мне писать? – пробормотал он, не столько спрашивая Люциана, сколько пытаясь заставить себя снова мыслить привычно.
В памяти услужливо всплыли привычные формулировки: «Высокий уровень угрозы», «Повышенная смертность», «Требуется дальнейшее наблюдение».
Слова были сухими, аккуратными и удобными. За ними можно было спрятать всё что угодно. Только перед ним сейчас лежал брат, а не безликий объект наблюдения.
Он понял это не сразу. Сначала разум отметил: двое людей, один жив, другой мёртв, между ними связь родства. Но родство быстро перестало быть сухим фактом. Перед ним были Авель и Каин, а не единица наблюдения и источник угрозы.
Они росли рядом, делили огонь, пищу, голос матери, первые страхи и слова. Наверняка спорили, смеялись, злились, мирились. Возможно, Авель когда-то шёл за Каином следом, а Каин раздражался и всё равно ждал. Для небесного отчёта это были мелочи, но именно они делали увиденное невыносимым. Перо дрогнуло в пальцах Элиана.
Люциан заметил.
– Пиши как есть, – сказал он.
Элиан поднял на него растерянный взгляд. Он чувствовал больше, чем успевал понять.
– Как?
Люциан долго молчал. На лице у него не было ни злости, ни привычной насмешки. Только что-то тяжёлое, закрытое, слишком старое для этого первого человеческого преступления. Потом он перевёл взгляд с Каина на тело в траве.
– Брат убил брата, – произнёс он.
Элиан сжал перо сильнее, но не сразу нашёл, что спросить.
– И всё? – наконец выдавил он из себя.
Люциан посмотрел на него. Взгляд был усталым, почти жёстким, но не злым.
– А тебе мало?
Элиан хотел ответить, но не смог.
Часть его всё ещё искала формулировку для отчёта – точную, не искажающую случившееся. Но что-то новое и неприятно живое уже понимало: страшнее всего звучит именно краткость. Брат убил брата. Ни объяснения, ни оправдания, ни вывода. Только факт, точный до жестокости.
Каин стоял в нескольких шагах от тела и не походил на чудовище. На его лице смешались ужас, злость, обида и детское ожидание, что кто-то сейчас подойдёт и отменит случившееся. Ни торжества, ни полного понимания там не было.
Взгляд Элиана задержался на Каине. Он видел в нём не только виновного. И это его испугало.
Потому что Каин оставался жив: дрожал, дышал чересчур часто, смотрел на собственные руки, ставшие чужими. Из-за его страха и растерянности Элиан на миг захотел подойти и спросить, зачем он это сделал. Не для оправдания или прощения – ему хотелось понять, как человек мог сотворить такое и всё ещё оставаться человеком.
Но отменить случившееся было нельзя. Смерть уже вошла в мир, и дверь ей открыл человек, а не зверь или демон.
– Почему? – спросил Элиан.
Вопрос сорвался тише, чем он хотел. Элиан и сам не знал, к кому обращается: к Люциану, к себе или к Господу, которая опять позвала его слишком поздно. Люциан усмехнулся, но в этом звуке не было ничего живого.
– Потому что одному показалось, что его не услышали, – сказал он, не отрывая взгляда от Каина. – Что другого любят больше. Что его дар отвергли, а чужой приняли. Потому что обида – мерзкая вещь, ангел. Особенно когда её слишком долго называют испытанием.
Элиан посмотрел на него.
При словах об испытании пальцы Люциана снова сжались. Слишком сильно. Дело было не только в Каине. Элиан это заметил и впервые удержал уже готовый сорваться вопрос.
Раньше любопытство всё равно победило бы. Но сегодня рядом лежал Авель, и спрашивать о чём-то настолько личном казалось кощунством.
– С ним она говорила, – вдруг сказал демон.
Элиан не сразу понял:
– С кем?
Люциан моргнул, будто сам не ожидал, что произнёс это вслух, и тут же разозлился на себя.
– Ни с кем.
– Люциан...
– Не цепляйся, – отрезал он, но усталости в голосе было больше, чем злости.
Поздно. Элиан уже услышал главное: с Каином говорили до убийства. Его предупреждали. Значит, у него была возможность остановиться.
Люциан стоял рядом, стиснув зубы, и смотрел на это так, будто перед ним снова открыли старую рану – только для того, чтобы показать: кому-то всё-таки отвечали. Пусть поздно, пусть недостаточно. Но отвечали.
Элиан осторожно повернулся к нему. Ему хотелось спросить, что Люциан имел в виду. Кому не ответили. Почему это прозвучало так, будто внутри демона что-то снова сорвалось вниз. Но сдержал свой вопрос, видя его состояние.
– Люциан, – произнёс он осторожно и уже тише.
– Не надо, – сразу сказал тот. В голосе не было угрозы. Только усталость, слишком резкая для обычного отказа.
– Я ничего не сказал.
– Вот и не надо.
Элиан опустил взгляд. Несколько секунд они молчали.
Каин сделал шаг назад. Потом ещё один. Его губы шевелились, но слов не было слышно. Он смотрел то на свои руки, то на брата, словно впервые понял, что смерть – это не мгновение, не удар, не вспышка ярости. Смерть – это тишина после. И с этой тишиной теперь придётся жить.
– Что с ним будет? – спросил Элиан. Теперь он говорил осторожнее. Не как ангел, которому нужен пункт для отчёта. Скорее как тот, кто впервые боится услышать ответ.
Люциан перевёл взгляд на Каина. В его лице снова появилась та странная ровность, которая была хуже злости.
– Будет жить.
Элиан нахмурился:
– Это наказание?
– Для некоторых – да.
Ангел посмотрел на Авеля. На траву, примятую рядом с телом. На кровь, которая уже начала темнеть на земле.
– А он?
Демон не ответил сразу. Ветер шевельнул траву рядом с телом. Совсем мягко, почти бережно. От этого стало только хуже.
– А он уже получил своё, – сказал Люциан наконец.
Элиан резко повернул к нему голову:
– Но он ничего не сделал.
– Именно.
И вот это было неправильно.
Случившееся было не только жестоким и страшным – оно нарушало какой-то глубинный порядок. Один остался жить с виной. Второй ушёл без вины. Наказаны были оба: один – за поступок, другой – за то, что оказался рядом с чужой злостью.
Элиан впервые почувствовал боль от собственной мысли – небольшую, чужую, будто не имеющую права принадлежать ему. Она возникла под рёбрами и мешала вдохнуть полной грудью. Ангел не знал, что с ней делать: подавить, записать, объяснить, отнести наверх вместе с отчётом или просто позволить ей быть? Перо в его пальцах дрожало. Он всё ещё не написал ни слова.
– Это несправедливо, – сказал он.
Люциан повернул к нему голову. Во взгляде мелькнуло узнавание: так смотрят не на чужую ошибку, а на собственное прошлое, которое вдруг повторили другим голосом.
– Осторожнее, ангел, – произнёс он почти шёпотом. – С таких мыслей обычно всё и начинается.
Элиан не ответил. Не потому, что не знал, что сказать, а потому, что знал, и это пугало сильнее.
До этого вопросы были частью работы. Теперь вопрос появился внутри него самого. Не о среде, не о людях, не о последствиях. О том, почему мир устроен так, что невиновный может лежать в траве, виновный – продолжать дышать, а наверху всё равно найдутся слова, чтобы назвать это частью замысла.
Он посмотрел на пергамент, пустую строку и чернила, собравшиеся на кончике пера. Потом вывел: «Первое убийство» – и остановился. Двух слов было мучительно мало, но на большее он пока не оказался способен. Люциан прочёл их и ничего не сказал. Его молчание стало единственным, что в тот момент не казалось ложью.
После этого Элиан ещё долго пытался убедить себя, что это было исключение.
Первый сбой. Первая трещина. Первый страшный случай, который не обязан был повториться.
Он сидел у себя в кабинете над пергаментом, на котором темнели всего два слова.
Элиан должен был закончить отчёт. Должен был описать обстоятельства, последствия, степень угрозы для дальнейшего развития человечества. Должен был подобрать точные формулировки, аккуратно разложить случившееся по пунктам и передать наверх так же, как передавал всё остальное. Должен был. Но перо лежало рядом, а рука к нему не тянулась.
Тишина кабинета, обычно помогавшая работать, сверять записи и выстраивать выводы, теперь давила. Белые стены, ровный свет, аккуратно разложенные документы обещали, что мир ещё можно привести в норму, если правильно заполнить нужную строку. Но Элиан видел землю, траву, кровь, Каина возле тела брата и Авеля, который уже никогда не поднимется.
Элиан перечитывал два слова, но продолжение не появлялось. Внутри застряли сама сцена и голос Люциана, не позволяя ему стать прежним: брат убил брата. Пальцы сами сжались на краю стола.
Он всегда считал, что умеет быть правильным: следовать поручениям, не спорить там, где уже принято решение, не задавать вопросов, если ответ всё равно не предназначен ему. Он привык к этому. Или, по крайней мере, думал, что привык.
Но теперь, увидев, во что может превратиться человеческий выбор, Элиан вспомнил Люциана – не его злость, язвительность или чёрные крылья с белыми узорами, а то, как он сказал: «С ним она говорила».
Элиан тогда не спросил. Не решился. Сначала потому, что рядом лежал Авель, и чужая боль вдруг перестала казаться тем, во что можно влезть просто из любопытства. Потом – потому, что стало поздно. А теперь этот вопрос сидел где-то внутри и мешал дышать.
«Кем же ты был на Небесах, Люциан?»