- -
- 100%
- +
Элиан всегда был другим. Так что, наверное, удивляться было нечему.
После того разговора прошло уже очень много времени. Тогда ангел появился внезапно – взъерошенный, злой, с глазами существа, которое впервые поняло что-то слишком тяжёлое, – и исчез почти так же резко. Практически оборвал себя на полуслове. И впервые Люциан по-настоящему за него забеспокоился.
Элиан мог сколько угодно быть нетипичным ангелом. Мог нарушать регламенты, прятать внеучётные чудеса, язвить тише, чем хотелось бы, и смотреть на мир так, словно небесные ответы давно перестали его устраивать. Но он всё ещё был ангелом.
А Люциан слишком хорошо знал, что бывает с ангелами, которые начинают задавать неправильные вопросы. Он не хотел, чтобы Элиан когда-нибудь познал его участь. Одного раза было достаточно.
Демон тогда ещё не мог сформулировать, что именно чувствует. Не мог признаться даже себе, почему мысль о возможном падении Элиана вызывает не удовлетворение, не злорадство и даже не привычное раздражение, а что-то холодное, неприятное, почти болезненное. Но я уже знала, как позже он сам назовёт их странный дуэт. Один так и не научился быть нормальным демоном. Второй с самого начала был сомнительным ангелом.
Прекрасная, мать её, команда.
Вообще, по факту. Как по мне, им бы местами поменяться – и цены бы им не было ни там, ни там.
Элиан не смог бы прижиться в Аду.
Это ты так говоришь, потому что никогда не хотела его отпускать.
Я не удерживаю тех, кто должен уйти.
Конечно. Ты просто создаёшь такие условия, что уходят они уже не теми, кем были.
Люцифер.
Молчу.
Но не ушёл бы он в Ад. Не потому, что был слишком светлым, а потому, что Ад умел принимать сломанных. Элиан же сломлен не был. Пока нет.
Прошло достаточно времени, чтобы Люциан почти убедил себя: Элиан больше не появится. Почти.
Он говорил себе, что это к лучшему. Что ангел вернулся наверх, к своим отчётам, сияющим коридорам, бесполезным поручениям и безопасному неведению. Что там ему и место. Что чем дальше Элиан будет держаться от Земли, людей, вопросов и самого Люциана, тем больше у него шансов остаться целым. Получалось плохо.
Потому что, как выяснилось, привыкнуть к чьему-то присутствию было гораздо проще, чем потом делать вид, будто его отсутствие ничего не меняет. А внизу тем временем люди продолжали развиваться.
И, как обычно, делали это так, будто развитие было не даром, а новым способом усложнить себе жизнь.
С момента их последней встречи случилось многое. То, что началось с одного удара, одной вспышки злости и одного мёртвого брата, разрослось во что-то куда более сложное. Люди уже умели убивать. Теперь они учились делать это удобнее.
Сначала руками, потом камнями. Потом палками, острыми краями, обработанным металлом и вещами, которые создавались не только для охоты и защиты, но и для того, чтобы один человек мог доказать другому свою правоту, не открывая рта. Оружие оказалось удивительно понятным изобретением.
Способ решить спор одним движением. Способ превратить страх во власть. А власть – в право распоряжаться чужой жизнью. Но одним насилием человечество, разумеется, не ограничилось.
Пещеры и маленькие хижины уступали место домам. Дома собирались в поселения. Поселения – в первые города. Люди учились хранить запасы, считать скот, делить землю, строить стены и объяснять, почему одним за этими стенами положено больше, чем другим. Это ещё не называлось богатством и бедностью. Не вслух. Не так, как назовут позже.
Но суть уже была там: одним доставалось больше, чем они могли удержать в руках, а другим – меньше, чем нужно, чтобы спокойно пережить ночь. Люциан наблюдал за этим слишком часто и слишком близко.
На его глазах страх входил в привычку, обрастал правилами и понемногу превращался в порядок. Через несколько поколений люди уже защищали этот порядок так яростно, будто не сами его придумали.
И каждый раз, когда ему казалось, что хуже уже быть не может, люди находили новый способ доказать обратное.
Одним словом, придуманный мной мир трещал по швам. И трещины эти становились всё глубже.
Элиан не появлялся. Люциан, конечно же, не ждал. Только почему-то всё чаще смотрел вверх – проверить погоду, направление света или движение облаков. Совершенно разумные причины для демона, которому, как он регулярно себе напоминал, было абсолютно всё равно. Однажды небо потемнело раньше срока, хотя до ночи было далеко и буря ещё не началась.
Дождя поначалу не было, и оттого происходящее казалось ещё более неправильным.
Воздух стал тяжёлым ещё до того, как первые облака сомкнулись над землёй. Птицы поднялись с деревьев и почему-то не вернулись. Звери ушли с низин, хотя люди этого почти не заметили: им было не до тревожных знаков природы. Они спорили, делили, торговались, ругались, смеялись, кормили детей, тащили воду, точили ножи, чинили стены и жили так, будто мир обязан был продолжаться просто потому, что продолжался вчера.
Люциан стоял на окраине поселения, глядя на небо. Самого Потопа он прежде не видел, но затишье узнал сразу.
Мир ещё не подозревал о вынесенном приговоре, а воздух уже густел, и всё вокруг как будто задержало дыхание перед последней печатью на документе.
Перед наказанием Небеса молчали особенно красиво и торжественно. Виновным и невиновным оставалось одинаково мало времени, чтобы хоть что-нибудь понять.
Люциан медленно сжал пальцы. Где-то рядом женщина пыталась увести ребёнка домой, но мальчик упирался и тянулся к ручью, где вода вдруг стала мутной. Старик поднял голову к небу, нахмурился и что-то пробормотал себе под нос. Двое мужчин продолжали спорить у стены, не замечая, что лошади...
Нет, лошадей тогда ещё не было. Люди сами были себе и ногами, и упряжью, и бедствием.
Поправка принята.
Спасибо.
Они не замечали главного: тишина разрослась и приглушила даже крики в поселении. Вода ещё не пришла, а мир уже звучал так, будто уходил под неё.
Люциан знал это короткое «до»: перед приговором, первым шагом в бездну и болью, которую никто не собирался отменять.
Поэтому, когда вдали вспыхнуло белым, он не сразу обернулся.
Элиан вернулся совсем не так, как обычно. Никакого мягкого света и ровного сияния небесного посланника. Его словно вытолкнули вниз.
Резкая вспышка погасла, оставив ангела посреди сырой земли. Белые волосы растрепались, красные пряди прилипли к вискам, крылья остались полураскрытыми, как после внезапного падения. Элиан так сильно сжимал пергамент, что край смялся в пальцах. Люциан перевёл взгляд с бумаги на его лицо. И понял.
– Нет, – сказал Элиан ещё до того, как демон успел открыть рот.
Он говорил едва слышно, хотя только что спустился с Небес с приказом о конце мира. Люциан медленно выпрямился.
– Что «нет»?
Элиан поднял глаза. Прежняя растерянность исчезла; остались ужас и почти детская попытка отрицать то, что уже написали, утвердили и отправили вниз вместе с ним.
– Она не может.
Люциан не спросил, кто. Не нужно было.
Демон до обидного хорошо знал это выражение. Элиан всё ещё пытался удержать мир в той форме, где Господь на такое не способна.
Над поселением прокатился первый глухой удар грома. Люди подняли головы. Послышался смех. Кто-то закричал, что наконец-то будет дождь. Женщина поспешила собрать развешанные шкуры, дети выбежали наружу, радуясь прохладе. Никто ещё не боялся. Это было хуже всего.
Люциан оглядел людей, всё ещё радовавшихся первому грому. Ребёнок протянул ладонь к небу, старик лишь нахмурился чуть сильнее. Потом демон снова посмотрел на пергамент в руке Элиана.
– Может, – сказал он.
Элиан качнул головой:
– Нет.
– Элиан.
– Она не может просто стереть их всех, – голос ангела стал резче, будто Элиан спорил не с Люцианом, а с пергаментом, с небом, с тем страшным смыслом, который уже нельзя было не понимать.
Люциан молчал: он знал, что может.
Небо дрогнуло снова. На этот раз ближе. Тяжёлые облака сдвигались над землёй, как огромная крышка, которую медленно опускали на мир. Ветер прошёл по поселению, сорвал с чьих-то рук ткань, ударил пеплом из очага в лицо ребёнку, заставил огонь в ямах прижаться к земле. И только тогда люди начали тревожиться. Совсем немного. Недостаточно.
Элиан разжал пальцы, и пергамент едва не выпал. Он поймал лист в последний момент. Без бумаги происходящее становилось ещё страшнее: небесные формулировки исчезали, оставляя лишь голую волю уничтожить мир.
– Там написано... – он осёкся, словно не мог заставить себя произнести. – Там написано, что земля испорчена.
Люциан горько усмехнулся:
– Удобная формулировка.
Элиан посмотрел на строки так, словно надеялся, что буквы изменятся, если смотреть достаточно долго.
– Что люди извратили путь.
– Ещё удобнее.
– Что всё живое... – голос ангела сорвался. Он снова сжал пергамент, почти с ненавистью, словно держал не бумагу, а руку, спокойно поставившую печать там, где нужно было остановиться. – Всё живое, Люциан.
Демон отвёл взгляд.
У края поселения собака скулила, пытаясь вырваться из привязи. Птицы больше не летали – их уже не было видно. Где-то далеко, за холмами, животные двигались в одну сторону, плотной тёмной линией, будто сама земля пыталась спасти хотя бы тех, кто умел слушать её раньше людей.
– Не всё, – сказал Люциан. – Кого-то оставят.
Элиан резко посмотрел на него.
– Откуда ты знаешь?
Это было хуже обвинения. В голосе Элиана звучала надежда услышать, что он ошибся и в приказе скрыт другой смысл. Если кого-то оставят, может быть, и остальных ещё можно спасти. Люциан ненавидел себя за то, что не мог подарить ему даже эту ложь.
– Потому что иначе это не наказание, а конец проекта, – глухо сказал он. – А она не уничтожает проекты полностью. Оставляет образец, чтобы потом назвать его продолжением замысла.
Элиан сжал пергамент сильнее.
– Ты знал, что она так сделает?
– Я чувствовал.
– Это не ответ.
– Другого у меня нет, – пожал он плечами.
Ангел сделал шаг к нему. В его глазах читалась отчаянная надежда, когда он сказал:
– Люциан, мы должны что-то сделать.
Демон смотрел на него несколько долгих секунд, перебирая невозможное. Увести людей под землю, разорвать облака, закрыть собой поселение или пойти наверх и потребовать, чтобы его услышали – каждый вариант рушился, едва Люциан доводил его до конца.
– Что именно? – спросил Люциан наконец. – Поднять всех на крылья? Спрятать под землю? Остановить воду руками? Пойти наверх и попросить её передумать?
Элиан побледнел:
– Не говори так.
– Почему? – Люциан повернулся к нему резче. – Потому что ты уже знаешь, что она не передумает?
Первая крупная капля разбилась о пыль у ног Элиана, оставив тёмное пятно. Рядом упала вторая, затем третья.
Люди всё ещё не понимали. Они поднимали лица к небу, улыбались, спешили накрыть запасы и звали детей домой. Дождь усилился мгновенно – не как милость после засухи, а как приказ.
Элиан смотрел на тёмные пятна, расползающиеся по земле, и не двигался. Вода собиралась на его ресницах, стекала по лицу, но он будто даже не чувствовал её. Всё его внимание было там, внизу, где люди всё ещё пытались встроить конец мира в привычный порядок дня.
– Они не успеют, – хрипло сказал он.
Люциан не ответил: это тоже было правдой.
Где-то далеко уже ревела вода – пока не здесь, но всё ближе. Звери, птицы и Люциан услышали её раньше. Люди – намного позже, чем нужно.
Элиан медленно поднял глаза. В этот раз в них почти не осталось отрицания. Только ужас, который наконец перестал спорить с реальностью.
– Она правда это сделает?
Люциан посмотрел на небо, на тёмные облака, на дождь, который уже перестал быть дождём и начал становиться приговором.
Где-то далеко вода ударилась о камни – глухо, тяжело, как ответ вместо Господа.
– Уже делает.
И тогда Элиан сделал то, чего не делал со времён их первой встречи. Коснулся Люциана.
Точнее – резко вцепился ему в запястье и потянул за собой, будто движение Люциана могло сдвинуть и весь этот страшный, уже утверждённый порядок.
Сначала демон опешил. Вырваться он мог легко, одним движением, однако тело на долю мгновения забыло привычный ответ. Он не ударил, не скрутил ангела и не вжал его в землю, как в тот первый день, когда чужая рука означала опасность.
Теперь прикосновение ощущалось иначе – тёплым, живым, почти отчаянным. Падение о себе не напомнило.
И Люциан, разумеется, предпочёл бы снова упасть с Небес, чем признаться в этом вслух.
Он позволил Элиану протащить себя несколько шагов, прежде чем резко выдернул руку.
Ангел обернулся. В его голубых глазах мелькнуло непонимание, почти обида, будто сама мысль о том, что Люциан может остановиться, казалась ему невозможной.
– Что ты делаешь? – спросил демон спокойно, ровно, без единой лишней эмоции. Именно поэтому голос прозвучал страшнее.
– Ты чего стоишь?! – Элиан шагнул к нему, но тут же остановился, будто вспомнил, что трогать Люциана без разрешения всё же опасно. – Нам нужно что-то сделать. Они же все умрут.
Последние слова прозвучали тише первых. Не как крик. Как внезапное понимание, которое уже невозможно втолкнуть обратно. Люциан посмотрел на него, потом на людей, потом снова на ангела.
– Ты забыл, что я демон? – спросил он. – С чего бы мне помогать людям?
Элиан хотел ответить сразу, но не смог. Где-то в его голове ещё складывалась правильная небесная формулировка – про долг, милосердие, ценность жизни и недопустимость бездействия. Потом он посмотрел на ребёнка, которого женщина наконец увела от ручья, и все правильные слова стали бесполезны.
– Потому что ты уже помогаешь, – сказал он.
Люциан дёрнул челюстью и прошипел:
– Не начинай.
– Ты стоишь здесь не просто так.
– Я стою здесь, потому что у меня есть ноги.
– Люциан.
– Нет, серьёзно, крайне полезное демоническое приобретение, – он резко усмехнулся, но взгляд остался злым. – Позволяет стоять, уходить и иногда эффектно разворачиваться спиной к идиотам.
Элиан смотрел на него так, будто попытка спрятаться за язвительностью сейчас была почти оскорблением.
– Один я не успею, – продолжил он. – А ты знаешь Землю. Знаешь, куда пойдёт вода, где низины, где можно провести людей, где животные смогут пройти.
Люциан усмехнулся:
– И что? Хочешь, чтобы я за руку вывел всех из мира, который уже приговорили?
– Я хочу, чтобы ты хотя бы попробовал.
Эти слова ударили больнее всего. Элиан не приказывал и не обвинял. Он просил.
Люциан отвернулся первым. В стороне, выше поселения, Ной пытался загнать к ковчегу упрямое животное, которое явно не разделяло торжественности момента и считало конец мира отличным поводом сбежать в кусты. Мужчина поскользнулся в грязи, выругался, снова поднялся и заозирался по сторонам, пытаясь найти беглянку. Люциан резко повернул голову и крикнул:
– Эй, Ной! Коза!
Ной обернулся, увидел животное, благодарно вскинул руку и побежал за ним, пока вода ещё не сделала склон слишком скользким.
Элиан застыл, переводя взгляд с Ноя на Люциана и обратно. Демон только что собственноручно разрушил всю логику мироздания.
– Что? – резко спросил Люциан.
– Ты...
– Что я?
– Ты сказал, что не будешь помогать.
– Я сказал, что не могу спасти всех, – отрезал он. – Это разные вещи.
Элиан молчал, а Люциан вдруг понял, что злится. На ангела тоже, но не только на него.
Его бесили дождь и небо, поздно спохватившиеся люди, Ной, пытавшийся загнать животных в ковчег быстрее поднимающейся воды. Бесили детские слёзы и взрослые, которые впервые не могли убедительно пообещать, что всё будет хорошо.
И всё-таки сильнее всего доставалось Элиану. Он смотрел на Люциана так, словно тот мог что-то изменить. Словно перед ним стоял не падший, изгнанный и сломанный демон, а тот, чьего решения всё ещё достаточно, чтобы остановить конец мира.
– Что ты хочешь от меня? – сорвалось у него. – Я ничего не могу сделать. Ничего.
Элиан вздрогнул, но не отступил.
– Ты можешь попробовать, – сказал он.
– Попробовать? – Люциан резко усмехнулся. – Прекрасно. Блестящий план. Может, мне действительно крыльями небо накрыть? Воду руками остановить? Попросить дождь вести себя приличнее?
– Не надо так.
– А как надо?!
Дождь уже лил стеной. Волосы Люциана прилипли к лицу, вода стекала по чёрным крыльям, белым узорам в перьях и сжатым кулакам. Сам демон сейчас походил на часть бури – злой, тёмный, промокший до нитки и лишь притворяющийся равнодушным.
– Единственная, кому под силу что-то изменить, никогда не появляется, когда её просят, – сказал он. – Ты должен был уже понять.
– Но...
– Очнись, ангел, – Люциан шагнул ближе, и в голосе его прорезалось что-то куда более страшное, чем злость. – Это игра для неё.
Элиан побледнел, хрипло выдавив:
– Не говори так.
– Почему? Потому что звучит мерзко? – Люциан смотрел прямо на него, уже не пытаясь смягчить ни одного слова. – А как ещё это назвать? Мы игрушки. Ты. Я. Эти люди. Все мы просто чёртовы фигурки на её доске. Она расставляет нас, двигает, сталкивает, смотрит, что получится. А когда ей становится скучно или что-то идёт не так, как она хотела, она просто стирает старое и пишет новое.
Голос сорвался всего на мгновение, но Элиану хватило и этого, чтобы различить за яростью боль.
В глазах Люциана блестели слёзы.
Он столько времени изображал безразличие к людям, словно от демона требовалось если не радоваться, то хотя бы спокойно наблюдать за их гибелью. Здесь, под этим дождём, перед Элианом притворяться не получалось. Ведь ангел смотрел на него как на последнюю возможность сказать миру «нет».
Люциан понял, что Элиан увидел, и резко отвернулся.
– Всё. Разговор окончен.
– Люциан...
– Я сказал – окончен, – рявкнул он и пошёл прочь.
Вот тут пришла пора вмешаться мне. Мне всегда не давались тяжёлые разговоры.
Так вот почему ты редко отвечаешь. А я думал, ты просто стерва.
Люцифер.
Что? Не самое плохое объяснение.
– Люциан! – крикнул Элиан ему вслед. – Ты куда?!
Демон не остановился.
– Подальше от бессмысленных разговоров.
– Не уходи!
Люциан сжал зубы и ускорил шаг.
– Ты нужен людям, – голос Элиана прорезал шум дождя. – Ты нужен животным. Ты нужен этой Земле.
– На кой чёрт я им понадобился? – гаркнул демон, не оборачиваясь.
– Ладно, тогда ты нужен мн... – Элиан не успел договорить.
Над Люцианом вспыхнул свет. Не молния, не небесный разлом, а свет. Тот самый. Мягкий, белый, слишком знакомый. Тот, которого Люциан не видел обращённым к себе уже очень много веков. Он замер.
Тело само вытянулось в старую стойку: голова поднялась, руки замерли, губы сомкнулись в ожидании приказа, хотя внутри всё кричало. Элиан тоже застыл. Свет разлился между ними, и дождь на секунду словно стал тише.
– Дети мои, – голос прозвучал спокойно, почти мягко, – что за шум вы тут подняли?
Люциан медленно повернулся.
Господь стояла перед ними спокойно, словно мир вокруг не рушился, вода не поднималась, а люди не кричали. Для неё это был обычный день: проверка, ошибка в отчёте, которую можно исправить аккуратной пометкой на полях.
– Ангел мой, – продолжила она, обращаясь к Элиану, – почему ты ничего не записываешь?
Внутри Люциана тихо оборвалась последняя нить, которую тянули слишком долго.
Он коротко и горько рассмеялся – почти безумно. Элиан повернул к нему голову, но Люциан смотрел только на неё.
В следующих его словах было столько обиды, столько желчи, столько злости, сколько не смог бы вместить ни один смертный:
– Ой, поглядите-ка, кто к нам пожаловал.
Свет вокруг Господа не дрогнул.
– Люциан.
– Нет, правда. Какая честь, – он шагнул к ней. – Ты снизошла до собственного конца света лично? Или по твоему плану я должен был поступить иначе?
Элиан едва заметно дёрнулся, но не вмешался.
– Что я должен был сделать? – голос Люциана стал тише, и от этого страшнее. – Броситься в воду? Сломать себе крылья в попытках укрыть их? Попытаться спасти кого-то, чтобы окончательно понять, что это невозможно? Чтобы потом ты снова сказала, что таков был замысел?
– Дитя...
– Не смей.
Одно слово. Но в нём было больше боли, чем в любом крике.
Люциан побледнел. Дождь стекал по его лицу, смешиваясь с тем, что он уже не пытался скрывать.
– Слышишь? – произнёс он медленнее. – Не смей меня так называть.
Господь молчала.
Элиан смотрел на Люциана так, словно впервые увидел не демона и не падшего ангела, а открытую рану, которая всё это время ходила рядом, язвила, пила человеческие напитки, ругалась на людей и делала вид, что давно перестала болеть.
– Ты лишилась этого права, – продолжил Люциан. – В тот момент, когда подписала нужные бумажки.
Свет стал тише. Или, может быть, просто дождь усилился.
– Я ждал тебя все эти годы, – сказал он. – Пытался понять, что в моём стремлении было не так. Где я ошибся. Что именно ты увидела во мне такого, что решила: падение будет ответом, – голос дрогнул, но Люциан не остановился: – А первое, что ты сказала, когда наконец появилась передо мной... – он усмехнулся, и эта усмешка была почти страшнее слёз. – Ты обратилась к Элиану с требованием отчёта.
Элиан опустил взгляд. Не от вины, а от того, что смотреть стало больно.
– Люциан, – сказала Господь тише.
– Я тебя ненавижу.
Слова повисли между ними тяжелее дождя.
Люциан стоял напротив неё – мокрый, злой, дрожащий от всего, что слишком долго держал в себе, – и впервые за эти века выглядел не опасным, а брошенным.
Сейчас, если честно, я думаю, что он не имел этого в виду.
С чего это?
Он не может ненавидеть меня по-настоящему. Это же Люциан.
А мне кажется, он был вполне серьёзен.
Люцифер.
Что? Ты разбила его. Вполне логично, что он это чувствует.
Но как это возможно?
Дорогая, поверь. Это намного проще, чем кажется. Особенно когда дело касается тебя.
На что ты намекаешь?
Ни на что.
Свет исчез сразу, без привычного мягкого растворения и ощущения небесного присутствия.
Перед Люцианом остались дождь, серое небо, поднимающаяся вода и Элиан.
Ангел стоял совсем рядом: встревоженный, бледный, с промокшими волосами, прилипшими к лицу. В его глазах Люциан увидел всё, чего сейчас не мог вынести, – жалость, ужас, понимание и невысказанные вопросы. Он сжал зубы. Нет, только не это. Не сейчас.
Лишние слова уже прозвучали. Господь назвала его дитём, Элиан увидел слишком много и теперь смотрел уже не на демона и не на язвительную помеху в отчётах. Перед ним стоял тот, кого боль всё ещё держала за горло.
Люциан резко развернулся и пошёл прочь.
– Люциан, стой.
Он не остановился.
– Люциан!
Дождь глушил голос Элиана, но не настолько, чтобы Люциан его не услышал. Вода уже собиралась под ногами, грязь тянула вниз, люди где-то кричали, животные ревели, мир рассыпался на части, а ангел всё равно пытался догнать именно его. Разумеется. Потому что у Элиана всегда были отвратительно неправильные приоритеты.
– Не иди за мной, – бросил Люциан, даже не оборачиваясь.
– Ты не можешь просто уйти.
Демон коротко, зло усмехнулся:
– Смотри и учись.
Элиан всё же сделал шаг за ним.
Люциан остановился, но не повернулся. Только поднял руку – резким, усталым жестом, запрещая подходить ближе.
– Не надо.
На этот раз в голосе не было злости. И от этого Элиан замер.
Люциан стоял к нему спиной. Чёрные крылья тяжело опустились, вода стекала по перьям, белые узоры казались почти серыми под дождём. Он выглядел так, будто ещё одно слово – и он либо сорвётся, либо окончательно развалится.
– Не смотри на меня так, – глухо сказал он.
Элиан тихо ответил:
– Как?
Люциан усмехнулся:
– Будто я только что стал понятнее.
Ангел не нашёлся, что сказать. И правильно.
Понятным Люциан быть не хотел. Стоило кому-то собрать осколки, связать «дитя» с приговором, ненависть – с ожиданием, а злость – с любовью, которую он так и не смог вырвать из себя, – и вся защита рассыпалась бы.
Лучше не видеть лица Элиана и того, как он без слов складывает всё вместе. Чужая жалость уже казалась опасно тёплой. Люциан вообще предпочёл бы ничего не чувствовать.
– Возвращайся наверх, ангел, – сказал он глухо. – У тебя отчёт не дописан.
Элиан вздрогнул, будто это было хуже крика.
– Люциан...
Но демон уже шагнул в сторону. Тьма вокруг него дрогнула. Он исчез совсем не по-ангельски: без небесного света и аккуратного выхода из мира, где всё красиво, чисто и подотчётно. Получилось грубее и тише – сама тень будто разомкнулась и позволила ему пройти. Элиан успел сделать только один шаг.