- -
- 100%
- +
– Отпусти меня, – сказал он.
Господь стояла рядом и смотрела вниз. Не на него. На Элиана. И от этого что-то внутри Люциана похолодело сильнее, чем от любой угрозы.
– Отпусти, – повторил он.
Она не ответила.
Внизу Элиан всё ещё пытался говорить. С такого расстояния Люциан не слышал всех слов, только обрывки: «предупредить», «не наказание», «остановитесь», «я не...». Толпа отвечала громче.
– Почему снова?!
– За что?!
– Ты пришёл оттуда.
– Значит, знаешь.
– Говори.
Элиана толкнули в грудь. Он покачнулся, но удержался и даже теперь никого не ударил. Разумеется: этот невозможный упрямец всё ещё верил, что спокойный голос поможет людям услышать предупреждение, а не угрозу.
– Отойди от него, – произнёс Люциан.
Тихо. Едва слышно. Человек внизу, конечно, не услышал. Люциан сжал зубы.
– Отойди от него.
Толпа качнулась ближе. Элиана опять схватили за крыло, пергамент вырвали из руки, в лицо ему кричали так, словно громкость могла заставить Небеса отвечать человеческим языком.
– Не трогай его, – сказал Люциан.
Господь наконец перевела на него взгляд.
– Смотри.
Одно слово.
Невидимая сила впилась глубже и заставила его поднять голову и смотреть на площадь, башню и Элиана, которого люди уже тянули в разные стороны.
– Не смей, – выдохнул он.
– Ты хотел, чтобы он понял людей.
Внизу человек рванул Элиана за крыло. Оно неестественно выгнулось, и ангел вскрикнул – коротко, сдавленно, скорее от неожиданности, чем от боли. В глазах Люциана потемнело.
– Я сказал: не трогай его, – голос ударил по площади, но не так, как должен был. Сила застряла где-то в горле, перехваченная чужой волей.
Люди внизу вздрогнули, некоторые подняли головы, но толпа уже жила сама по себе. Страх раскалился и быстро превратился в злость.
– Это он.
– Он знает.
– Скажи им остановиться.
– Скажи Небесам.
– Пусть ответят.
Элиан попытался что-то сказать. Люциан видел, как он открывает рот, как делает шаг назад, как кто-то снова тянет его вперёд.
– Я пришёл предупредить... – донеслось до крыши. Его не дослушали.
Удар пришёл сбоку – не опасный для ангела, но неожиданный. Голова Элиана дёрнулась, красная прядь прилипла к щеке, кровь на губе стала ярче. Люциан перестал дышать.
– Отпусти меня, – сказал он Господу.
Теперь это был приказ. Господь молчала.
Внизу Элиан пошатнулся, но устоял. В его глазах не было ни злости, ни страха – одно непонимание. Люди просили ответа, и он пришёл помочь. Почему же теперь их руки причиняли ему боль? Люциан поймал этот взгляд, и его словно полоснули по горлу.
– Хватит, – сказал он.
Господь тихо произнесла:
– Благими намерениями вымощена дорога в Ад. Элиан сейчас узнаёт это на себе.
На секунду ярость исчезла. Остался старый, детский ужас перед мгновением, когда уже понимаешь: она всё решила, и любое твоё слово станет частью урока.
– Нет, – прошептал он. – Нет, ты не...
Голос сорвался. Он заставил себя договорить:
– Ты же не обратишь его.
Господь посмотрела на него почти удивлённо.
– Конечно нет. Что за глупости?
Люциан едва не выдохнул с облегчением. И тут же понял, что рано.
– Он просто поймёт, почему я не жалею людей так, как жалеет их он.
Элиана наконец сбили с ног – грубо, буднично. Его толкнули в спину, дёрнули за крыло, наступили на край одежды. Ангел рухнул в пыль у основания башни. На распластанное белое крыло тут же наступили, и Элиан закричал по-настоящему. Звук был коротким, почти сорванным, но Люциан услышал его сквозь гул толпы так отчётливо, словно кричали рядом с его ухом.
Люциан рванулся так, что под ним разошлись трещины. Невидимая хватка лишь сильнее вжала его в камень, вынуждая видеть каждую руку, каждый удар и белые перья, которые вырывали только ради того, чтобы причинить боль хоть кому-нибудь, пришедшему сверху.
– Останови их, – сказал Люциан.
Господь молчала.
– Останови их.
Элиана схватили за волосы и заставили поднять голову. Ему кричали в лицо, трясли за плечи, били уже не от страха, а от бессилия: Небеса наконец оказались достаточно близко, чтобы до них можно было дотянуться руками. Лёжа в пыли, Элиан пытался закрыться, но прежде всего берёг крыло. Он подворачивал его под себя и принимал удары плечом, хотя так было больнее.
Этот вид возвращал Люциана в собственное падение. На миг площадь исчезла. Остались белые перья в бездне, тело, которое тебе больше не принадлежит, и боль, заранее объявленная кем-то правильной. Тогда Люциан тоже пытался уберечь крылья, ещё не понимая, что спасти их уже нельзя. Он помнил не только огонь, но и стыд от собственной беспомощности. Теперь тот же стыд поднимался к горлу, пока он стоял на крыше и ничего не мог сделать.
– Прекрати, – сказал он уже ей. – Ты слышишь? Прекрати.
– Он сам выбрал спуститься к ним.
– Ты отправила его.
– Он мог не вмешиваться.
Люциан медленно повернул к ней голову. В его взгляде уже не было ни просьбы, ни остатка прежнего благоговения.
– Ты превратилась в монстра, – зло процедил демон.
Свет не дрогнул.
– Осторожнее.
– Нет, – коротко и страшно усмехнулся он. – Не смей сейчас говорить мне «осторожнее». Не сейчас. Не когда ты держишь меня и заставляешь смотреть, как они ломают ему крылья.
Снизу донёсся новый крик – тише прежних и потому страшнее. В нём осталась только боль и внезапное понимание: мир, которому ты протянул руку, может вцепиться в неё зубами. Люциан рванулся ещё раз. Его глаза вспыхнули красным, невидимая сила дрогнула, но удержала.
– Хватит! – заревел он вниз.
Люди не остановились.
– Хватит, твари!
Несколько человек вздрогнули, но в давке это ничего не изменило: одни пытались отступить, другие напирали, третьи даже не понимали, кто причиняет боль. Толпа стала единым слепым телом и вдавливала Элиана в землю. Люциан услышал тихий, отвратительный треск крыла. Ангел выгнулся, задохнулся и на мгновение перестал кричать. Это молчание оказалось хуже крика.
Люциан замер. Мир вокруг стал белым от ярости. А потом Элиан поднял глаза.
Он с трудом нашёл Люциана взглядом – там, наверху, рядом со светом, который держал его на месте. Обвинения в этом взгляде не было. Сначала мелькнуло узнавание, затем взгляд Элиана скользнул к Господу и вернулся. Ему хватило одного мгновения, чтобы понять: Люциан не пришёл не потому, что не хотел, а потому, что не мог. И всё равно его не винил. В голубых глазах появилась жалость – к нему, стоявшему целым и невредимым над площадью. Вот что сломало демона окончательно.
Люциан посмотрел на Господа. Не на Творца и судью, а на ту, к кому когда-то бежал с первыми чертежами и чьего одобрения ждал так отчаянно, что готов был переписать весь мир ради одного тёплого слова. Её молчание оказалось для него страшнее падения. Гордость лопнула первой. За ней – злость и всё остальное.
– Пожалуйста, – выдохнул он.
Слово вышло чужим. Стыдным. Непростительным. Господь молчала.
Элиан снова дёрнулся внизу, пытаясь подняться. Кто-то ударил его ногой в бок. Ангел согнулся, и из его горла вырвался уже не крик – хрип. Люциан больше не видел людей. Только её свет. И Элиана под ним.
– Мама, хватит! – это вырвалось не как обращение. Как последняя кость, сломанная внутри. Голос сорвался в отчаянный рёв и эхом прокатился над башней, над городом, над людьми, над небом, которое только что собиралось разорвать их язык на части.
Тишина наступила сразу, будто само слово ударило сильнее небесной силы. Люди замерли. Одни отступили от Элиана, другие испуганно подняли головы. Наконец они поняли: существо с чёрными крыльями и голосом, полным нечеловеческой боли, обращалось не к ним. Элиан медленно убрал руку от головы.
Его лицо было бледным, на губе темнела кровь. Белые крылья дрожали; одно, с вырванными перьями и грязью на светлых маховых перьях, неестественно прижалось к земле. Элиан посмотрел на Люциана, затем на Господа рядом с ним – и понял достаточно, чтобы потрясение в голубых глазах сменилось ужасом. Теперь он знал, кому было адресовано слово, которое Люциан прежде запрещал произносить. Ответ на его поиски оказался совсем рядом, но пришёл в тот момент, когда меньше всего мог принести облегчение.
И тут невидимая рука, державшая Люциана за горло, разжалась. Он снова мог двигаться. Демон повернул голову к Господу. Свет вокруг неё оставался мягким, почти ласковым, словно внизу не лежал избитый ангел и Люциан не произнёс слово, которое веками выжигал из себя. Мама. Господь смотрела на него и молчала.
Люциан сорвался вниз – не полетел, а рухнул с такой скоростью, что воздух взвыл. За спиной раскрылись огромные чёрные крылья; белые узоры на них теперь казались трещинами на чём-то слишком тёмном, чтобы выдержать собственную ярость. Он ударил в землю рядом с Элианом.
Толпа отшатнулась, но не вся успела. Люциан растолкал людей плечом, крылом, рукой, не разбирая, кто перед ним. Одни падали, другие отлетали в сторону. Ему было всё равно. Он видел только Элиана – избитого, грязного, с кровью на губах. Рядом в пыли валялись вырванные перья. Светлое несчастное создание спустилось предупредить людей, а получило от них страх, злость и удары. Люциан успел подумать, что никогда прежде не видел его таким маленьким. Обычно Элиан занимал собой всё пространство – голосом, раздражением, шелестом бумаг. Теперь он сжимался у основания башни, стараясь лишний раз не вдохнуть из-за боли в боку.
Глаза Люциана стали полностью красными. Люди пятились, падали на колени, пытались бежать или открывали рот, не в силах издать ничего, кроме сдавленного звука.
А Люциан даже не смотрел на них. Он опустился перед Элианом на одно колено и протянул руку, но остановил её в нескольких сантиметрах от чужого плеча. Куда можно прикоснуться, если всё тело перед тобой болит? Люциан, столько раз без раздумий хватавший ангела за рукав или толкавший его крылом, сейчас боялся одного неверного движения сильнее, чем всей толпы.
– Элиан, – осторожно позвал он.
Ангел медленно поднял на него глаза. Взгляд был мутным от боли. Но он узнал. Конечно, узнал.
– Люц... – выдохнул он едва слышно.
В этом обломке имени не было ни просьбы, ни упрёка. Только узнавание и странное доверие: Элиан всё-таки дождался его. Люциану следовало остаться рядом, осторожно поднять ангела и унести подальше от площади. Он даже успел потянуться к нему. Но что-то внутри уже оборвалось.
Как рассказывал мне потом Люц, этого момента он не помнил. Сознание словно погасло, а тело продолжило двигаться на ярости, страхе и демонической силе, которую он столько лет держал под контролем.
Он медленно поднялся и повернулся к башне – жалкой, упрямой попытке достучаться до Небес, символу того, ради чего люди едва не растерзали пришедшего их предупредить. Теперь Люциан видел в ней только напоминание о том, что страх делает с чужой добротой.
Он шагнул вперёд. Земля треснула, люди закричали. Его пытались остановить, убеждали, что ещё можно договориться, кричали о Небесах и собственной невиновности. Люциан не слышал. Или не хотел слышать.
Он взмахнул крыльями. Не для полёта. Для удара. Наружу рванулась грубая, горячая сила, не похожая на аккуратные чудеса Небес. Она не сияла – она ломала.
Первый удар прошёл по основанию башни. Камень застонал. Глина осыпалась. Леса задрожали. Где-то наверху кто-то закричал, но крик сразу утонул в грохоте падающих кирпичей. Люди бросились в стороны, но было поздно. Башня задрожала всем телом, сверху посыпались кирпичи, деревянные леса хрустнули, как сухие кости.
Люциан бил снова, с каждым разом сильнее. Не только по башне – по людям, Небесам, себе, по выкрикнутому слову, по воспоминанию об Элиане, лежащем в пыли, пока Господь смотрела сверху.
Башня начала рушиться. Сначала медленно, почти торжественно. Потом быстрее. Кирпичи летели вниз, пыль поднялась такой густой, что закрыла солнце. Город исчезал в серо-красном мареве. Люди кричали, задыхались, хватали друг друга, пытались бежать, но всё ещё делали это вместе. Пока ещё вместе. И вот тогда случилось главное. Один человек схватил другого за руку и что-то закричал. Тот не понял. Женщина звала ребёнка, а ребёнок смотрел на неё с ужасом, словно слышал чужой звериный звук. Старик пытался объяснить, куда бежать, но его слова рассыпались на бессмысленные обрывки.
Крики больше не складывались в язык. Просьбы перестали быть просьбами. Предупреждения – предупреждениями. Имена – именами. Люди смотрели друг на друга и не узнавали в чужом голосе своего.
Непонимание пришло не как новый порядок, а как разрыв: невидимая рука прошла между людьми и рассекла последнее, что держало их вместе после воды, страха и башни.
Впервые на памяти Люциана в нём не осталось жалости к смертным. По крайней мере, в этот миг. Он смотрел, как они мечутся среди пыли и обломков, хватают друг друга за плечи, пугаются чужих слов. У людей злость сменилась растерянностью, затем ужасом, а Люциан чувствовал только красную, горячую пустоту. Потом позади раздался тихий стон.
Элиан.
Люциан обернулся так резко, будто проснулся. Краснота в глазах дрогнула. Не исчезла, но отступила достаточно, чтобы он снова увидел не толпу, не башню, не наказание, а ангела на земле. Его ангела.
Мысль была внезапной, неправильной и опасной. Люциан тут же спрятал её глубже и шагнул к Элиану, но почувствовал взгляд сверху.
Господь всё ещё стояла среди света над разваливающейся башней и людьми, которые больше не понимали друг друга. Она смотрела на Люциана – того, кто собственными руками сделал то, что она собиралась совершить чужими. И улыбалась. Нет, хуже: подмигнула.
Всё внутри стало ледяным. Теперь были понятны и её молчание, и невидимая хватка, и внезапная свобода после единственного слова. Она ждала именно этого: чтобы Люциан вырвался к Элиану, увидел его в пыли и сделал остальное сам. Он не сорвал план и не изменил исход – его вмешательство лишь стало частью замысла. Снова. Господь исчезла в небесном сиянии так же мягко, как появилась.
А Люциан остался стоять посреди пыли, криков и разрушенного города, с красными глазами, дрожащими руками и страшным пониманием: на этот раз приговор исполнил он сам.