- -
- 100%
- +
– Люциан...
Люциан исчез. За всё время их знакомства он впервые ушёл раньше ангела. Оставшаяся после него пустота показалась Элиану куда страшнее дождя.
Многие могли бы подумать, что Люциан отправился в Ад. Но всё оказалось куда прозаичнее. Он остался на Земле.
Не рядом с Элианом. И не рядом с Ноем так, чтобы тот мог однажды поднять голову, увидеть мокрого злого демона на ближайшем камне и задать вполне закономерный вопрос: «А ты вообще кто?»
Люциан действовал аккуратнее. По крайней мере, сам он был в этом уверен.
Он появлялся там, где что-то должно было пойти не так. Поправлял то, что могло сломаться. Отводил животных, которые упрямо шли не туда. Сбивал с пути обломки, способные ударить по ковчегу. Иногда предупреждал о том, что вода поднимется быстрее, чем кажется.
Не напрямую, конечно. Никогда напрямую. Люциан давно научился помогать так, чтобы потом можно было с чистой совестью заявить: «Я тут вообще ни при чём».
Сомнительная чистая совесть.
Зато рабочая.
Потоп продолжался. Вода забирала землю слой за слоем: исчезли низины и тропы, следом стены поселений и крыши, на которые люди забрались слишком поздно. За плотной завесой дождя мир терял очертания. Небо, земля и вода сливались в тяжёлую серую массу, а звуки глохли, едва успев возникнуть.
Люциан ненавидел собственное бессилие сильнее самой воды и бури. Он видел, понимал, успевал рассчитать траекторию, знал, где нужно вмешаться, – и всё равно не мог сделать достаточно. Ревущий поток срывал деревья, камни, дома и всё, что люди успели назвать своим.
Иногда удавалось подтолкнуть ковчег в сторону от скал, направить животное к нужному входу, вовремя окликнуть Ноя или вытащить из воды пару упрямых тварей, выбравших конец мира для самостоятельной прогулки. Остановить Потоп, повернуть воду обратно и спасти уже приговорённых было ему не под силу.
И каждый раз, когда издалека доносился человеческий крик, Люциан на секунду замирал, а потом заставлял себя двигаться дальше. Остановиться означало начать думать, а думать во время конца мира было отвратительно бесполезным занятием.
Элиан тоже появлялся. Сначала редко, потом чаще.
Он спускался на Землю под разными предлогами: проверить последствия Потопа, осмотреть ковчег, зафиксировать уровень воды, уточнить состояние сохранённых видов, внести очередные правки в очередной отчёт. Очень убедительно.
Особенно когда он появлялся на одном и том же месте третий раз за день и делал вид, что его исключительно интересует степень размытия почвы.
Люциан видел его. Видел, как ангел стоит под дождём, мокрый, бледный, с пергаментом в руках, на котором давно уже должно было быть что-то написано. Видел, как тот смотрит не на воду, не на Ноя, не на ковчег и даже не на людей, а на тени. На края скал, на поваленные деревья, на любое место, где мог бы стоять демон, если бы решил показаться. Люциан не показывался. Не потому, что не хотел, а потому, что не был готов.
Возможно, не будет готов никогда.
Чтобы начать такой разговор, нужно было доверять. А доверие было роскошью, которую Люциан давно разучился себе позволять. В порыве гнева он мог сказать многое, чересчур многое. Мог бросить в лицо Господу слова, которые носил в себе веками, мог кричать, язвить, обвинять, рушить всё вокруг одним только голосом. Но когда становилось тихо, он не мог вымолвить ни слова. А с Элианом после того дождя всё неизбежно стало бы тихо. Слишком тихо.
Без криков, без приговора над головой, без воды, несущейся к людям, без возможности спрятаться за злостью и срочностью. Просто ангел, который всё понял не до конца, но достаточно, чтобы смотреть иначе. Люциан не хотел этого взгляда.
Он уже видел его. В голубых глазах Элиана было то, что когда-то Люциан видел в собственном отражении: слишком много вопросов, слишком мало страха перед ними и то самое опасное упрямство, которое однажды заставляет перестать ждать разрешения.
Люциану это не нравилось. Он не хотел, чтобы из-за него пострадал ещё один ангел. Уж Элиану он точно не желал этой участи. И всё же ангел продолжал возвращаться.
Порой Элиан подолгу стоял на мокрых камнях. Дождь стекал с волос на лицо, с лица – за ворот одежды, с крыльев – на землю. Он делал вид, что пишет, хотя перо не двигалось, или резко поворачивался, заметив движение в тени.
Люциан замирал, почти решался выйти и всё-таки оставался невидимым. Элиан искал не столько демона, сколько ответ, а Люциан слишком хорошо знал, куда приводят достаточно упрямые поиски.
В этом и заключалась главная мерзость происходящего: впервые Люциан оказался по другую сторону.
Теперь ответы требовали от него, а он избегал их.
Когда-то Люциан смотрел на молчащие Небеса и ждал объяснений. Теперь сам прятался в тени, потому что одно честное слово могло открыть слишком многое.
Он горько усмехнулся этой иронии. Всё-таки Небеса обладали отвратительным чувством юмора.
Глава 6
Элиан сидел в своей канцелярии, когда ему поступил очередной запрос с Земли. Вавилонская башня.
Он без особого интереса пробежался глазами по содержанию, задержался на нескольких особенно сухих формулировках и устало откинулся на спинку стула. Ну конечно.
Что-то подобное он и предполагал, когда впервые услышал об этой затее. Люди, пережившие конец мира, решили построить башню до Небес – не храм и не памятник, а упрямое сооружение, заметное издалека. Достаточно высокое, чтобы Небеса больше не могли притворяться, будто не видят людей. Элиан прикрыл глаза и выдохнул. И почему его всегда отправляли на Землю только из-за плохих вестей?
Почему вообще его отправляли?
Земля изначально не была его проектом. Она перекочевала к нему из чужих рук почти случайно, по ошибке, которую кто-то наверху, разумеется, предпочёл назвать частью замысла. Если бы он тогда не согласился взять эту ошибку на себя, многое было бы проще. Возможно.
С другой стороны, если бы он не согласился, он бы никогда не встретил Люциана. Мысль появилась слишком быстро и слишком привычно. Элиан открыл глаза. Люциана он не видел со времён Потопа.
Нет, это было не совсем правдой. Иногда он чувствовал где-то поблизости тёмное, глухое присутствие. Оно касалось края мира и исчезало, стоило Элиану повернуть голову. Люциан был рядом: видел его, следил, возможно, даже помогал, но показаться не решался. Это бесило сильнее, чем Элиан был готов признать. Он скучал.
С самой первой встречи Люциан показался ему не таким, как все. Он был демоном и падшим, которого полагалось опасаться или изучать, но Элиан видел в нём другое: болезненную живость, неуместную в существе, которое так старательно притворялось равнодушным. Каждая следующая встреча убеждала его в этом. А тот разговор с Господом...
Ангел невольно содрогнулся.
Даже теперь, спустя столько времени, он помнил Люциана под дождём – мокрого, злого, почти дрожащего от ненависти и боли. Его сорвавшийся голос: «Не смей меня так называть». И ещё: «Ты лишилась этого права».
То, что связывало этих двоих, явно было куда глубже простых отношений Господа и бывшего подчинённого. Куда глубже приговора, бунта, падения и всех тех сухих формулировок, которыми Небеса так любили закрывать неудобные провалы в собственной истории.
После Потопа Элиан начал искать. Сначала осторожно, потом – уже почти упрямо.
Он расспрашивал старших ангелов – тех, кто существовал до восстания и видел Небеса ещё нерушимыми. Одни ловко уходили от ответа, другие бледнели и находили срочные дела. Остальные смотрели на Элиана так, словно сам вопрос уже мог стать причиной нового приговора. В документах не было ничего. Совсем.
Имя Люциана исчезло из списков так тщательно, будто его никогда и не существовало. Не было должности, заслуг, указов, подписанных его рукой, проектов, которыми он руководил, даже пометок о том, что когда-то существовал верховный архангел, чьё имя знали все. Элиан усмехнулся. Ну, сам виноват. Он же тогда этим занимался.
После восстания именно ему поручили привести архивы в порядок. Убрать неактуальные записи, переписать ведомости, закрыть пустые должности, подчистить связи, привести систему в соответствие с новым положением дел. Он не помнил самого восстания, но помнил эти бесконечные списки. Помнил, как отдел кадров почти рыдал над невозможностью удалить зарегистрированных ангелов, если те официально не развоплотились. Помнил, как сам холодно и аккуратно находил обходные формулировки.
Стоило признать: работу он сделал безупречно.
Настолько безупречно, что теперь сам не мог найти следы того, кого искал. Прекрасно. Очень в духе Небес.
Элиан снова посмотрел на запрос. Вавилонская башня. Нарушение установленного порядка. Чрезмерная концентрация людей. Попытка достичь Небес физическим путём. Риск объединения человечества вокруг опасной идеи. Требуется наблюдение и отчёт.
Он задержался на последней строчке и тихо хмыкнул. Разумеется, всегда требовался отчёт. Мир тонул, брат убивал брата, люди из страха перед новой водой строили башню – а Небесам по-прежнему нужны были точные формулировки.
Элиан потянулся на стуле, чувствуя, как неприятно ноют плечи от долгого сидения, затем щёлкнул пальцами, и канцелярия исчезла. Через мгновение он уже падал к Земле.
Конечно, он падал не так, как когда-то падал Люциан. Его не рвало на части, не жгло и не переписывало заново. Спуск был мягким, почти изящным: небесный свет подхватывал крылья, воздух расступался, земля приближалась с дозволенной ему скоростью. И всё же впервые за долгое время он подумал, как легко слово «спуститься» могло стать словом «упасть».
Внизу расстилался шумный, пыльный, живой город. Над ним поднималась башня – ещё далёкая от Небес, но заставившая Элиана замедлить полёт. Наверху сказали бы, что его поразила человеческая наглость. Элиан видел другое. Отчаяние.
Кирпич за кирпичом люди складывали доказательство, что существуют и их можно увидеть. Если Небеса не желали спускаться к ним с ответами, они сами попытаются подняться. Элиан приземлился на крышу одного из домов и долго смотрел на стройку.
Люди кричали друг другу команды, таскали глину, обжигали кирпичи, спорили, смеялись, ругались и снова работали. В их движениях было слишком много усталости и упрямства. Кто-то молился, кто-то проклинал жару, кто-то рассказывал ребёнку, что однажды башня станет такой высокой, что с неё можно будет увидеть само небо. Элиан сжал пальцы.
– Глупые, – сказал он. Но в голосе не было презрения. Скорее боль.
– Зависит от того, кого спросить, – неожиданно раздался голос совсем недалеко от него.
Элиан замер. Потом медленно повернул голову.
Люциан стоял на соседней крыше, прислонившись плечом к каменному выступу. Красные волосы трепал ветер, белая прядь выбивалась у лица, чёрные крылья были сложены за спиной так плотно, будто он не хотел занимать ими лишнего места в этом городе. Одежда снова сменилась – он выглядел почти как местный, если не считать глаз, крыльев и общего вида существа, которому ни одна эпоха всё равно не подходила до конца.
Элиан несколько секунд просто смотрел на него. Дольше, чем позволяли какие-либо нормы приличия.
Люциан усмехнулся первым:
– Что? Забыл, как я выгляжу?
Элиан не ответил сразу. Потом сказал:
– Нет.
И это почему-то прозвучало гораздо честнее, чем должно было.
Элиан не знал, почему Люциан решил показаться ему именно сейчас. Если честно, это почти не имело значения. Друг другу они были никем – всего лишь ангелом и демоном, которых какая-то издевательская закономерность сводила всякий раз, когда мир трещал по швам. Друзьями их тоже не назовёшь: между ними скопилось больше боли, недомолвок и чужих приказов, чем чего-либо простого.
И всё же Элиан был рад. Он не позволил этой радости отразиться на лице, но плечи сами собой опустились, а пергамент в руке перестал казаться таким тяжёлым. Рядом снова должны были страдать люди, ему предстояло смотреть и фиксировать последствия в отчёте, однако теперь он хотя бы оказался не один. Люциан стоял неподалёку – настоящий, видимый, не тенью на краю восприятия. Этого хватило, чтобы внутри стало чуть тише.
Люциан ещё не знал, что уготовано людям, однако ему хватило появления Элиана, чтобы не ждать ничего хорошего. Если этот беловолосый ангел с красными прядями спустился на Землю, значит, наверху уже решили вмешаться или хотя бы аккуратно занести грядущую катастрофу в документы.
Он разглядывал башню, покрытые глиной руки и согнутые под кирпичами спины. Люди перекрикивались, спорили, смеялись, ругались и продолжали строить. Всё выше, будто высота могла заменить ответ и вынудить Небеса посмотреть вниз. Люциан невольно усмехнулся: до боли знакомо. Когда-то он тоже верил, что достаточно придумать верные слова, доказать свою правоту, возвести замысел достаточно высоко – и молчание сверху наконец закончится.
Зачинщик напоминал ему самого себя – не лицом или жестами, а горящим безумием человека, уверенного, что ещё один шаг, камень или крик заставит мир его услышать. Остальные тоже не походили на безумцев и гордецов из небесных отчётов. Они были напуганы и слишком устали ждать объяснений, почему один мир можно утопить, а затем назвать это новым началом. Здесь работали люди, которые помнили воду по рассказам родителей, вздрагивали от затяжного дождя и строили убежище там, куда потоп не должен был добраться.
Тем горше будет разочарование. Люциан видел достаточно похожих историй, чтобы не надеяться на мягкий финал, но всё-таки позволил себе короткое «а вдруг?». Эта надежда казалась почти неприличной, и всё же он не отогнал её сразу. Вдруг Господь посмотрит на башню и различит за дерзостью страх, за вызовом – попытку больше не быть беспомощными. Увидит просьбу, сложенную из кирпича, пота и человеческого отчаяния. Может быть, хотя бы на этот раз ответом станет не наказание.
Но теперь рядом стоял Элиан – бедный ангел, который выглядел так, словно в одиночку работал за всю Землю. Его всякий раз отправляли туда, где что-то ломалось и кто-то умирал, а Небесам требовались не понимание и помощь, а отчёт.
Элиан не жил среди людей. Землю он видел обрывками, причём самыми страшными: не сидел у костров и не слушал песен, не смеялся над трогательной глупостью смертных. Он не знал, как здесь пахнет хлеб по утрам, как звучит город в день, когда никто не умирает, как взрослые спорят из-за пустяков и через минуту мирятся. Его вызывали не на радость, а на последствия. Поэтому за каждым небесным запросом для него стояли кровь, вода, чьё-то преступление или чужая потеря.
Так Небеса разрушали его – без огня и падения, одними приказами, недосказанностью и необходимостью смотреть туда, куда он уже не мог смотреть спокойно. Работа отнимала у Элиана что-то понемногу, почти незаметно. Люциану было трудно наблюдать за этим. Ещё труднее – признать, что именно поэтому он и показался: хотелось хотя бы сейчас быть рядом, когда очередной приказ начнёт ломать ангела изнутри.
Соскучился? Конечно же нет. Он хотел заранее понять, что пойдёт не так, и хоть раз принять удар прежде, чем тот придётся по чужим спинам. А если всё закончится катастрофой, встретить её не из тени. То, что после ответа Элиана внутри стало легче, совершенно ни при чём.
– Так, – сказал он наконец, кивая на башню, – что с ними сделают?
Элиан будто не сразу услышал.
– Что?
– С людьми, – уточнил Люциан. – Ты не приходишь, когда всё хорошо. Честно, не знай я ангела смерти лично, подумал бы, что ты Азраэль.
Ангел вздрогнул. И Люциан сразу понял: пошутил неудачно. Идиот. Он же видел, в каком состоянии Элиан спустился. Видел эти слишком собранные плечи, этот взгляд, эту тишину, в которой было больше усталости, чем в любом крике. Но нет. Язык, как всегда, полетел впереди мысли. Демон резко выдохнул. Ну вот надо было добить.
– Смертей не будет, – сказал Элиан после паузы. – Не в этот раз.
Люциан вскинул бровь. Неужели всё не так плохо? Ангел опустил взгляд на башню.
– Но её разрушат.
Люциан молчал.
– А люди... – Элиан запнулся, будто даже ему самому было трудно произнести это вслух. – Они перестанут понимать друг друга.
– Ну, они и так друг друга с трудом понимают. – Демон мрачно усмехнулся. – Человеческая душа – потёмки. Иногда настолько потёмки, что проще поджечь и смотреть, что выбежит первым.
Элиан не улыбнулся.
– Нет, Люциан. Буквально.
Демон повернул к нему голову.
– Что значит «буквально»?
– Другой язык. Другие слова. Другое звучание. Они будут смотреть друг на друга и не понимать, что им говорят. Один народ перестанет быть одним народом. Семьи, соседи, друзья, те, кто строил вместе... – Элиан сжал пальцы. – Они станут чужими друг другу.
Люциан замер. Сначала он просто смотрел на ангела, потом медленно перевёл взгляд на башню, на людей внизу. На мужчину, который смеялся, передавая кирпич другому. На женщину, которая что-то кричала ребёнку, явно ругая его за то, что тот лез слишком близко к краю. На старика, который сидел в тени и показывал молодым, как правильно замешивать глину. На десятки рук, движущихся в одном ритме. Они понимали друг друга. Пока ещё.
– Нет, – сказал Люциан.
Элиан тихо выдохнул:
– Мне жаль.
Демон резко посмотрел на него.
– Ты тут при чём?
Ангел моргнул.
– Что?
– Ты тут при чём? – повторил Люциан жёстче. – Это не ты решил. Не ты писал приказ. Не ты сидел наверху, выбирая, какие именно кости им сегодня переломать, чтобы они ещё могли ходить, но уже не в одну сторону.
Элиан отвёл взгляд.
– Я должен это зафиксировать.
– Конечно должен, – горько сказал Люциан. – Куда же без отчёта.
– Люциан...
– Нет, правда. Очень удобно. Люди пытаются достучаться до Небес, Небеса отвечают тем, что отнимают у них общий голос, а ты стоишь рядом и заранее извиняешься, будто это твоя вина.
Элиан сжал пергамент сильнее.
– А чья?
Люциан замолчал. Вопрос был тихим. И от этого опасным.
– Не начинай, – сказал он наконец.
– Почему? – Элиан повернулся к нему. В голубых глазах уже не было прежней растерянности. Только усталость. И злость. Та самая, которую он всё чаще пытался спрятать за спокойствием. – Потому что я снова скажу что-то неправильное?
– Потому что ты опять ищешь вину там, где тебе потом придётся жить с ответом.
– Я уже живу.
Люциан резко вдохнул. Элиан сам словно удивился собственным словам, но отступать не стал.
– Я уже живу с этим, – сказал он тише, но твёрже. – С Каином, Авелем, Потопом. С каждым отчётом, где написано так мало, что кажется, будто я сам помогаю им исчезать. Теперь с этим. – Он кивнул на башню. – Они боятся, Люциан.
Демон не ответил.
– Я думал, они строят из гордости, – продолжил Элиан. – Так было написано в запросе. Чрезмерное единство. Опасная идея. Попытка достичь Небес. Но я смотрю на них и не вижу этого.
Люциан снова посмотрел вниз. Люди работали. Торопливо, упрямо, почти отчаянно.
– Они строят потому, что помнят воду, – сказал Элиан. – Даже те, кто родился позже. Они всё равно помнят. Через рассказы, через страхи, через то, как взрослые замолкают, когда начинается сильный дождь. Они строят вверх, потому что однажды всё снизу оказалось недостаточно безопасным.
Люциан закрыл глаза. Вот почему всё казалось таким мерзким: в башне было слишком много знакомого. За камнем, глиной и человеческой дерзостью проступала мольба, оформленная как вызов.
– Они хотят, чтобы их услышали, – сказал Элиан.
Люциан открыл глаза.
– Да.
Одно слово. Но Элиан услышал в нём больше, чем должен был.
– И за это их накажут?
Демон усмехнулся:
– Нет, ангел. За это их научат скромности. Разве не чувствуешь разницу?
– Не чувствую.
– Значит, ещё не всё потеряно.
Элиан посмотрел на него почти с болью.
– Ты говоришь так, будто это уже случилось.
Люциан медленно провёл рукой по лицу.
– Потому что я знаю, как это работает. Сначала им оставят последние минуты, когда они ещё могут смотреть друг на друга и понимать. Затем наверху решат, что момент достаточно поучительный. Один откроет рот, а другой услышит чужой шум. Страх быстро станет злостью, и люди сами разрушат то, что строили вместе. Всё будет выглядеть так, будто Небеса почти ни при чём.
Элиан побледнел.
– Так нельзя.
– Можно.
– Люциан.
– Что?
– Мы можем предупредить их.
Демон медленно повернул к нему голову и усмехнулся:
– И что ты скажешь? «Дорогие люди, бросайте башню, потому что сейчас вашу общую речь разорвут на части»? Они тебе поверят?
– Я могу попробовать.
– Можешь.
Элиан замер. Он явно ожидал спора. Люциан усмехнулся, но в этот раз устало.
– Иди, – сказал он. – Попробуй.
– Ты не остановишь меня?
– Нет.
– Почему?
Люциан посмотрел на башню.
– Потому что я уже знаю, каково это – когда тебя никто не предупреждает.
И Элиан действительно пошёл.
Ангел, которого учили исполнять приказы свыше, спустился вниз, чтобы попытаться отменить один из них.
Люциан остался на крыше соседнего дома и смотрел, как белая фигура спускается туда, где шумели люди, скрипели деревянные леса и пахло обожжённым кирпичом. Элиан летел медленно, открыто, не пряча ни крыльев, ни сияния. Он действительно рассчитывал, что одного его появления хватит, чтобы люди остановились и выслушали.
Под рёбрами Люциана тихо натянулась струна. По телу прошёл холод, крылья напряглись, а перья уловили опасность раньше разума. Так бывало перед обвалом, когда камни ещё лежали на месте, но внутри стены уже расходилась первая трещина. Удар не пришёл, однако Люциан не сомневался: он лишь запаздывает.
Люциан сжал пальцы на краю крыши. Камень под ладонью треснул.
– Не нравится мне это, – пробормотал он.
Никто его не услышал. Шум стройки погас не сразу: ещё тащили кирпичи, выкрикивали команды, стучали по деревянным лесам. Потом тишина волной прошла от площади к башне.
Белые крылья, светлые волосы с красными прядями и небесное сияние заставили людей застыть. Одни отступили, несколько человек опустились на колени; другие шагнули ближе, словно наконец увидели того, кто был обязан всё объяснить. Элиан остановился посреди площади – непривычно светлый на фоне пыли, пота и лиц, где надежда уже смешалась с подозрением. Он взглянул на стоявших перед ним так, как смотрел на каждого просителя в канцелярии: внимательно, серьёзно, с готовностью услышать. Только здесь не было стола, охраны и привычного порядка, который не позволял чужому отчаянию подойти вплотную.
Вопросы начались почти шёпотом: почему, за что, что будет с башней и с ними самими? Осторожные голоса быстро сменились требованиями. Будет ли снова вода? Смерть? Наказание? Неужели Небеса опять решат всё за них?
Элиан поднял руки ладонями вперёд и заговорил спокойно. Он пытался предупредить людей, подобрать слова, которые не прозвучат новым приговором. Но не мог обещать им ни безопасности, ни счастливого исхода – только правду, а её редко принимают с благодарностью.
Расстояние между ним и толпой исчезало. Люциан видел, как Элиан заметил это и едва заметно перенёс вес назад, готовясь отступить. Но какая-то испуганная женщина протянула к нему руки, и он остался, боясь напугать её ещё сильнее. Этой короткой задержки хватило. Сначала ангела схватили за рукав, затем за плечо. Чужие пальцы потянулись к пергаменту, словно он нарочно прятал в нём спасение. Элиан мог исчезнуть или оттолкнуть людей, но продолжал говорить, всё ещё надеясь, что они услышат предупреждение. Это было ошибкой.
– Элиан, – глухо произнёс Люциан.
Тот, конечно, не услышал. Какой-то мужчина вцепился в его крыло.
На этот раз мир для Люциана сузился до одной точки: грубые пальцы на белых перьях, человеческая рука, испачканная глиной, крыло, которое не должно было оказаться в чужом кулаке. Люциан замер.
– Не надо, – выдохнул он, сам не понимая, к кому обращается.
Мужчина рванул вниз.
Элиан вскрикнул и пошатнулся. Он поднял руку, пытаясь остановить не удар, а страх, уже распаливший толпу. Его опять дёрнули за крыло, толкнули в грудь, схватили за плечи. На губе проступила тонкая полоска крови. Люциан рванулся вперёд – и не смог сдвинуться.
Тело не сразу это поняло. Крылья раскрылись, пальцы вцепились в край крыши, мышцы обожгло напряжением. Ещё мгновение – и Люциан должен был врезаться в толпу, отбросить людей от Элиана, сломать каждую руку, коснувшуюся белых перьев. Но он остался на месте, точно вбитый в камень.
Он дёрнулся сильнее. По крыше побежала трещина, крылья задрожали, тьма рванулась из-под кожи – безрезультатно. Его не связывали и не прижимали. Просто поставили на место, как вещь, как деталь механизма. Именно так он стоял когда-то у края пропасти.
Люциан медленно повернул голову. Рядом разлилось белое сияние – мягкое, спокойное и невыносимо чистое для площади, где вокруг ангела уже смыкалось злое кольцо.