Мехвод - 2. Армата

— Молчи, Га, — мысленно улыбнулся я, спускаясь по трапу в сторону жилого сектора. — Иногда лучше просто выпить и поговорить по душам. Чем сидеть и обсуждать аналитические выводы.

«Согласен. Но анализ — это моя душа, Дим».

И впервые его цифровой голос показался мне почти живым.

Сон был тяжёлым, как погружение втёмную, вязкую жидкость. Тело, вымотанное адреналиновой встряской, требовало своего. Я провалился в сон, как в яму, и вынырнул только от настойчивого, тихого писка терминала у изголовья. Экран светился мягким синим — приоритетное сообщение от Пшеничной. «Командир, все у меня. Ждём тебя. У Орлова гречка».

Я ухмыльнулся в полумраке каюты. Гречка у Орлова была легендарной — он таскал с собой запасы в вакуумной упаковке и маленькую электроплитку, утверждая, что без неё в дальнем космосе не выжить. Значит, собрались по-настоящему. Не для дежурного отчёта, а чтобы обсудить услышанное. Поднялся с койки, чувствуя, как мышцы ноют приятной усталостью, как после хорошей тренировки. Душ смыл остатки пота и сна. Надел чистую форму, уже без намёка на позавчерашнее пренебрежение — просто рабочую одежду. И пошёл по спящим коридорам «Арматы». По корабельному времени была глубокая ночь. Приглушённый свет, тихий гул систем, изредка — одинокий патруль или техник с планшетом. Корабль спал, набираясь сил перед новым днём. И, возможно, новым боем.

Дверь в каюту Пшеничной была приоткрыта. Оттуда тянуло знакомым, почти домашним запахом — той самой гречкой с тушёнкой, и ещё чем-то сладковатым, наверное, чаем. Я вошёл без стука. Каюта была такой же стандартной, как и моя, но Пшеничная успела её обжить. Женщины, что здесь скажешь. На откидном столе стояла маленькая, аккуратно сложенная модель старого, ещё атмосферного Су-27. На экране-имитаторе плескалось море. И было тесно от людей. Орлов, примостившись на краешке койки, уплетал гречку из глубокой миски. Егоров сидел на полу, прислонившись к шкафу, с закрытыми глазами, но по напряжённой линии плеч было видно — не спит. Сама Пшеничная разливала чай по термокружкам. Всё в простой, непарадной форме, без нашивок. Они выглядели, измотано, но собранно. Как после хорошей, тяжёлой работы.

— Командир, — кивнула Пшеничная, протягивая кружку. — Садись. Места, правда, только на полу осталось.

— И то спасибо, — пробурчал Орлов, не отрываясь от еды. — А то, как принцесса на горошине. Спал, капитан?

— Как убитый, — сел я на пол рядом с Егоровым, принял чай. Настоящий земной, горячий, крепкий, чай с лимоном. — Вы то, как? Никто не ранен?

— Царапины, — отозвался Егоров, не открывая глаз. — До твоей свадьбы заживёт.

Тихий смех прошелестел по каюте.

— Ну, похоже, нас скоро выпустят, — сказал я. И рассказал им. О вызове на мостик. О разговоре с Берком. О странной, почти человеческой беседе с Макларен. О виски. О том, что нас снимают с турелей и готовят к чему-то, более соответствующему нашим талантам. Все слушали молча. Орлов перестал жевать. Егоров открыл глаза. Пшеничная замерла с чайником в руке.

— То есть, признали? — спросил Орлов, наконец, вытирая ложку об брюки.

— Не признали, — поправил я. — Приняли как факт. Как рабочую деталь, которая, внезапно оказалась не бракованной, а сделанной по другому чертежу. Более сложному.

— И опасному, — добавила тихо Пшеничная. — Она, эта стерва Макларен, она боится нас?

— Нет, — покачал я головой на её ядовитое замечание. — Она боится повторить ошибку. Потерять ещё один корабль. Она видит в нас нестандартный инструмент. И теперь хочет понять, как его применить. На благо общего дела.

— Какого дела? — Егоров повернул ко мне лицо. В его глазах, обычно насмешливых, сейчас горел холодный, профессиональный интерес. — Штурмовое? Разведка? Может, они готовят какую-то вылазку на поверхность или на объект Роя?

— Не знаю, — честно сказал я. — Сказали — детали завтра. Значит, завтра. Кстати, нам нужно заняться нашими боевыми машинами, которые простаивают уже сутки. Им нужна проверка, профилактика, обновление прошивок после связи с корабельными сетями. Им нужно наше внимание.

Наступила пауза. Но это была уже не напряжённая тишина неопределённости, а деловое, рабочее молчание. План был. Цель — ясна.

— Тогда с рассветом, — поднялся Орлов, хрустнув костяшками пальцев. — Моему другу уже не терпится. Там в углу ангара, наверное, всю броню от тоски проржавел.

— «Бастион» никогда не ржавеет, — с достоинством заметила Пшеничная. — Но дополнительная калибровка сенсоров ему не помешает. Особенно после того электромагнитного цунами.

— Значит, договорились, — встал и я. — Собираемся в ангаре в семь ноль-ноль. Берём полный комплект инструментов и диагностического оборудования. Всё, что выпросим у местных техников. И готовимся. К чему — пока не знаем. Но готовимся так, будто завтра нам предстоит пройти через самое пекло, какое только может выдумать этот Рой. Но так как моя интуиция говорит, что нас ждет подстава. Предлагаю сделать вот что. Мы меняем позывные у двух человек. Игорь твой позывной «Богатырь», Денис «Клинок» мы с Сашей остаемся как есть. Что скажите? Согласны.

— Ты командир и тебе решать, — сказал Денис. — Но это плохая примета, перед боем менять позывной.

— Знаю. Мне нужно проверить одну версию. Возможно, это даст нам возможность узнать, кто сливает по нам данные.

— Я не понимаю, о чем ты командир, — начал Игорь. — Но нужно значит нужно.

— Договорились, все расходимся отдыхать.

Мы разошлись по своим каютам. Но на этот раз — не с горечью или злостью, а с чётким пониманием, что мы были на своём месте. Нас ждала работа. Наша работа.

***

Утро на боевом корабле не начинается с рассвета — здесь его нет. Оно начинается со смены режима освещения и голоса дежурного офицера по общей связи. Когда я вошёл в ангар «Арматы», гигантское пространство уже гудело жизнью, но это был иной гул, чем вчера. Не предбоевая лихорадка, а ровная, деловая активность. Техники возились вокруг истребителей, грузовые платформы перемещали контейнеры, в воздухе висели запахи смазки, озона и сварочного дыма.

И в дальнем углу, на той самой отведённой площадке, стояли они. Наши. Полимат, Клинок, Богатырь, Бастион. В свете мощных прожекторов они выглядели менее чуждо, но от этого не менее внушительно. Угловатые, покрытые шрамами старых битв и свежими царапинами от вчерашней спешной транспортировки. Они не были просто машинами. Для нас они были партнёрами. Дополнением. Продолжением.

Орлов уже копошился у ног своего «Богатыря» — тяжёлого штурмового робота, напоминавшего двуногого броненосца с парой массивных пушек на плечах. Он что-то бормотал, стуча гаечным ключом по гидравлике колена.

— Он опять ночью скрипел? — спросил я подходя.

— Нет, — Орлов вылез из-под рамы, вытирая руки об тряпку. — Это я скрипел. От нервов. А он — молодец. Всё в норме, только левый стабилизатор требует подтяжки. Контакт с имплантом — чистый, без задержек.

Егоров и Пшеничная тоже были на местах. Егоров, подключившись через кабель напрямую к «Клинку» — скоростному разведчику-убийце на тонких, изогнутых ногах — проводил дефрагментацию, как он это называл. На самом деле — проверял нейросети на наличие артефактов после вчерашнего боя. Пшеничная с присущей ей методичностью, сверяла показания датчиков своего «Бастиона» — тяжеловооружённый мобильной огневой точки — с корабельными эталонами.

Мой «Полимат». Моя универсальная боевая платформа, с которой мы прошли и Марс, и первое жуткое столкновение с Роем. Он стоял, слегка склонив голову, словно он дремал. Я положил ладонь на холодную броню корпуса, там, где обычно был люк.

«Привет, старик. Соскучился?»

Не было голоса в голове. Не было слов. Но была волна. Тёплый, узнаваемый импульс через нейроинтерфейс моего импланта.

«Подключение установлено, — на этот раз проговорил уже Га, но его голос как бы наложился на это тихое, машинное присутствие. — Все системы в режиме ожидания. Накопленная диагностика показывает тридцать семь мелких неисправностей, требующих внимания. В основном — последствия перегрузок в Марсианской кампании и вчерашнего боя. Рекомендую начать с главного сервопривода правой конечности».

— Знаю, — пробормотал я вслух, открывая панель доступа. — Давно знаю.

Работа закипела. Это был не ремонт в обычном смысле. Это был ритуал. Диалог. Я проверял физические соединения, чистил контакты, подтягивал крепления. Га в это время прогонял глубокие диагностические утилиты, калибровал сенсоры, обновлял тактические протоколы, полученные за время нашей короткой интеграции в сети «Арматы». Мы с ним работали на разных уровнях, но над одной задачей: вернуть машине, этой сложной части нас самих, идеальную готовность.

Иногда мы обменивались словами с остальными. Короткими, техническими фразами. «Орлов, передай калибратор дальномера». «Пшеничная, у тебя стабильность гироскопов в норме?» «Егоров, не увлекайся, оставь энергию на основные системы».

Ангар жил вокруг нас. Мимо проходили техники, офицеры. Некоторые замедляли шаг, бросали взгляды. Но теперь эти взгляды были другие. Не презрительные, а оценивающие. Профессиональные. Они видели не диковинку, а специалистов за своей, пусть и странной, работой. Один из старших техников «Арматы», седой мастер с нашивкой «Главный Инженер», подошёл и долго молча наблюдал, как я регулирую обратную связь в системе управления «Полимата».

— Интересная схема обратной связи, — сказал он наконец, хриплым голосом. — Непрямолинейная. С адаптацией под мышечную память оператора. Сами придумали?

— Нет, — ответил я, не отрываясь от экрана диагностического планшета. — Это был коллективный труд. Инженеров, кибернетиков и нас, первых пилотов. Методом проб, ошибок и разбитых рёбер.

— Похоже на то, — техник кивнул и, к моему удивлению, протянул мне маленькую коробочку. — Возьми. Термопаста высшего качества. С нулевой электропроводностью. Для ваших нейроразъёмов. Вижу, у вас здесь своя, но наша — лучше.

Я взял коробочку. Это был не просто жест. Это был знак.

— Спасибо.

— Не за что. Чем вы там с Роем боретесь — это ваше дело. Но чтобы техника не подвела из-за ерунды — это наша общая забота. — Он вынул из кармана фляжку и немного пригубил. — Меня, кстати, Михалычем звать.

— Капитан Воронов, — я осёкся. — Дмитрий, просто Дмитрий. А вы русский, что ли?

— Нет, еврейский, — улыбнулся он. — Русский, конечно.

Техник стоял, чуть переваливаясь на здоровую ногу, и смотрел на меня тем самым цепким, голубым взглядом, что читает не чертежи, а душу человека. Его лицо, вырубленное, казалось, не скальпелем генной инженерии, доступной богатым людям, а самым что ни на есть простым топором из старой древесины. Морщины были картой всех войн, которые человечество успело забыть, но которые он носил на своих плечах. Лысина, начищенная до блеска, как пуля образца ещё тех, пахнущих порохом и пылью Чеченской войны, старых времён, отливала в свете ангарных прожекторов холодным серебром стали. А по бокам — жидкая, седая щетина, будто иней на броне, покидающей тёплый ангар в ледяной космос.

Он не был похож на человека с линейного крейсера. Он был похож на гвоздь, которым этот крейсер где-то в потаённом месте скреплён. Сто двадцать килограммов чистой, неразбавленной славянской мощи, упакованные в стёганый жилет с бесчисленными карманами — оттуда доносилось тихое позвякивание, симфония гаек, отвёрток и, возможно, гильз. Растянутая тельняшка под жилетом хранила пятна всех цветов радуги технических жидкостей и, я бы поклялся, борща. Борща с салом. Настоящего.

— Михалыч, — повторил он, как отрубил, сунув фляжку обратно в один из тех самых потайных карманов. Голос у него был хриплый, будто протёртый наждаком голосовых связок дымом папирос «Беломор». — А ты — Дима. Капитан, — он кивнул на мою, всё ещё новёхонькую форму Арматы, и в его полу ухмылке, кривившей рот, будто он только что услышал похабный анекдот про начальство, мелькнуло что-то вроде понимания. — Видал я капитанов. На броневике в Грозном, в кабине космического корабля, в окопе, полном дерьма, или человека, пытающегося спасти мир и человеческие души. Капитаны разные бывают. Одни — для парада. Другие — для дела. Ты, похоже, из вторых. Раз жив ещё и с такой игрушкой, — он толстым, кривым от старых ожогов пальцем ткнул в сторону «Полимата».

«То ли от паяльника, то ли от гранаты — он не уточняет», — промелькнуло у меня в голове цитатой из какого-то старого, земного мема. Но здесь, в стерильном ангаре корабля, это была не шутка. Это была биография, выжженная на плоти.

— Спасибо, Михалыч, — сказал я ещё раз, уже не за пасту, а за вторых. — А ты как здесь оказался? На таком корабле?

Он хрипло кашлянул, потёр ладонью свою начищенную макушку.

— Да как все, наверное. Жизнь — говно, но копошиться в ней надо с удовольствием. Отслужил своё там, внизу. Потом водилой работал ну, одного товарища с портфелем. Потом поучаствовал в одной очень большой авантюре под названием «защита планеты». И понял, что и компьютеры — они тоже как танки. Только грязи меньше. Ну, поднатаскали. А здесь… — он махнул рукой, вмещающей в размахе весь ангар, — весь крейсер. — Объявили мобилизацию мозгов. Старых, потрёпанных, но чтоб с руками, прикрученными к нужному месту. Я и подсуетился. Чтоб пенсия шла. Да и… — он вдруг прищурился, и в его голубых, усталых глазах, прятавшихся под густыми нависшими бровями, мелькнула та самая смесь доброты и едкой иронии, которая и есть мудрость. — Нет там на земле больше у меня никого. Мой друг и товарищ Пётр, пропал, а других у меня больше и не было. Потом эта заварушка началась. А мне надоело с марсианами воевать по телику. Решил поближе посмотреть на этих тварей. На их технику.

Он произнёс это слово «технику» с особым, хриплым ударением, будто речь шла не о внеземных чудовищах, а о капризном двигателе старого УАЗа, который надо починить, чтоб не подвёл.

— И как? — не удержался я.

— Хитрые сукины дети, хочу я заметить, — выдохнул Михалыч, доставая из другого кармана самокрутку, пахнущую на весь ангар дешёвой, едкой махоркой. Он не стал её закуривать здесь, под вентиляцией, просто покрутил в пальцах. — Очень хитрые. Не как люди. Люди они. Понимаешь предсказуемые дураки. А эти они как тот самый пьяный ефрейтор из нашего РЭБ-взвода. Кажется, понимаешь, что он сделает, а он берёт и делает наоборот. У них своя логика. Железная. И чужая.

В его словах не было страха. Было холодное, профессиональное любопытство сапёра, разминирующего новую, незнакомую мину. И усталость. Та самая усталость, что въедается в кости, когда понимаешь, что враг не кончится никогда, но и руки опускать нельзя — иначе пенсию не дадут. Или жизнь.

— Ну, ладно, — он шлёпнул ладонью по броне Полимата, как по богу старого коня. — Ковыряйся. Если, что надо зови или обращайся. А я пойду. У меня там, — он кивнул в сторону рядов истребителей, — свой участок фронта. Три «Скорпиона» с глюками в системе наведения после вчерашней пляски. Разберусь. Если что — знаешь, где найти. Спросишь у любого про Михалыча, сразу покажут, где я.

Он пожал мне, мою протянутую руку, развернулся и пошёл, немного прихрамывая на правую ногу, но не сгибаясь под тяжестью лет, опыта и той самой, непробиваемой философии, что жизнь — говно, но в нём можно копошиться с удовольствием. Его стоптанные берцы чётко отстукивали по металлическому полу, и звон из карманов жилета сопровождал его, как боевые медали.

Я смотрел ему вслед, сжимая в руке коробочку с термопастой. «Нулевая электропроводность. Для ваших нейроразъёмов». Он увидел с первого взгляда. Не как диковинку, а как узел, который может перегреться и подвести в самый неподходящий момент. И решил помочь. Не начальству угодить, не выслужиться. Просто чтобы техника не подвела. Потому что это наша общая с нами забота.

«Интересный экземпляр, — прозвучал в голове голос Га. Но сейчас в его тоне угадывалось что-то вроде уважения к этому человеку. — Биометрические следы указывают на множественные старые травмы, совместимые с участием в войнах как на земле, так и в дальнем космосе. Нейронные связи очень стабильны, так как будто ему лет сорок».

— Чуть позже, Га, — мысленно ответил я, возвращаясь к диагностике. — Он её прожил. На своей шкуре. И, похоже, теперь будет проживать и здесь. Но мне он очень понравился. Мы ещё с ним поговорим. А пока давай работать.

И мне почему-то стало спокойнее. На этом корабле, летящем навстречу непостижимой угрозе, появилась точка опоры. Точка, вырубленная топором из старого дуба. Звали её Михалыч. И с ней, казалось, можно было пройти и через ад, и через пустоту между звёзд. Потому что главная её фраза, как я почти наверняка догадывался, звучала так: «Ну и хер с ним. Давай по второй». И это касалось всего. От поломки нейроразъёма до конца света.

Работа заняла почти весь день. К вечеру «Полимат» стоял, сверкая, все индикаторы на его корпусе горели ровным зелёным светом. Я отключился от интерфейса, чувствуя лёгкую, приятную пустоту в голове — знак того, что все системы работают идеально и не требуют постоянного внимания.

Огляделся. Орлов, запачканный с ног до головы, с довольным видом хлопал по броне «Богатыря». Егоров уже сидел, скрестив ноги, на полу, пил воду и смотрел в пустоту — явно ведя внутренний диалог со своим «Клинком». Пшеничная аккуратно складывала инструменты в ящик, её «Бастион» стоял, как скала, неподвижный и готовый.

Мы подготовили своих боевых товарищей. А значит, подготовили и себя. К чему? Завтра узнаем.

«Анализ корабельных потоков данных показывает повышенную активность в отделе стратегического планирования, — тихо сообщил Га. — Идёт загрузка картографических данных по сектору пояса астероидов. Точнее, по одному конкретному, крупному телу. Обозначение „Омега-9“. Никакой открытой информации о нём нет, только уровень доступа „Дельта“ и выше».

Пояс астероидов. «Омега-9». Секретность. Всё сходилось. Завтрашняя задача будет не просто боевой. Она будет особой.

Я посмотрел на своих людей, на наши машины. На стыке человеческой воли и стальной мощи, в тишине гигантского ангара родилась новая, тихая уверенность. Что бы ни ждало нас завтра, мы будем к этому готовы. И этого, пожалуй, было достаточно.