ЕВАНГЕЛИЕ ОТ НЕВОШЕДШИХ Десять метафизических новелл

КОЛОДЕЦ, КОТОРЫЙ БЫЛ ЖЕНОЙ

Когда Улиар поднёс седьмую чашу к губам, вода закричала.

Крик ударился о каменный круг, взлетел под своды опустевшего дома и вернулся к нему тремя женскими голосами. Первый звал его по имени с любовью, уже истощённой долгим терпением. Второй проклинал. Третий смеялся — легко, почти по-девичьи, словно Улиара никогда не существовало и ничто в мире ещё не успело омрачить женщине утро.

Он удержал чашу.

Вода ходила в ней тёмными кругами. Под её поверхностью медленно открывались глаза Саары. Их было много; одни глядели прямо на него, другие на мужчину, стоявшего там, куда Улиар не мог войти, третьи смотрели на ребёнка, прижавшегося к её груди. Несколько глаз уже закрылись навеки. Два плакали. Одни смеялись.

— Пей, — произнёс голос из глубины. — Ты ведь пришёл за этим.

Улиар не отвечал.

Колодец бился под его ладонью.

Каменный край сохранял тепло человеческого тела. Если приложить ухо, изнутри слышалось медленное движение воды, сходное с дыханием спящей женщины. Порой камни становились мягче, и тогда под пальцами угадывались рёбра. В дождливые дни на внутренней стороне круга выступали тёмные пряди, опускались к воде и исчезали прежде, чем он успевал схватить их.

Колодец был Саарой.

Три года назад она умерла на их постели, положив обе руки себе на горло, словно удерживала внутри последнее слово. На рассвете тело стало тяжёлым, потом начало погружаться в доски. Улиар звал людей, пытался поднять её, обхватывал за плечи; пальцы соскальзывали, дерево принимало её медленно и жадно. К полудню на месте ложа осталась круглая впадина, наполненная водой.

Каменный круг вырос вокруг неё следующей ночью.

Сам Улиар не видел, кто сложил камни. Он сидел возле воды, держа в руке прядь жены, срезанную ещё при жизни. Под утро прядь дрогнула, выскользнула и ушла в глубину.

Первое время он не пил.

Саара запретила ему ещё перед смертью.

— Когда я уйду, — сказала она, — вода станет показывать тебе больше, чем ты сможешь вынести. Не бери из неё ртом. Глаза ещё могут отступить. Выпитое останется в тебе.

Он обещал.

В ту пору обещание казалось легко исполнимым. Саара лежала рядом, горячая от болезни, злая на смерть, ещё способная отвернуться от него. Улиар верил: её смерть окажется последним событием, которому он позволит совершиться. Вера эта была столь же безумна, сколь чиста и наивна. Он любил её и потому считал мир обязанным вернуть украденное.

Теперь седьмая чаша дрожала у его губ.

— Кто ты? — спросил он.

— Сегодня ты зовёшь меня Шахаразадой.

— Ты Саара?

— Я живу её десятой жизнью.

— Где?

— Там, где тебе нет места.

Он наклонился над колодцем. Вода отступила, открывая глубину, которой прежде не было. Внизу горела лампа. Возле неё сидела женщина в длинной белой одежде и распускала волосы. Лицо её принадлежало Сааре; возраст оказался иным. Умершая жена Улиара не дожила до тридцати восьми. Женщине в глубине было около пятидесяти. Возле рта проходили две глубокие складки. Волосы светлели на висках.

Она подняла голову.

— Ты уже выпил шестерых, — сказала Шахаразада. — Седьмой глоток коснётся той, которая тебя убила. Тебе хочется узнать, за что?

Улиар поставил чашу на камень.

— Я видел её.

— Ты видел конец. Причины остались во мне.

— Откуда они у тебя?

— Каждая отнятая жизнь болит в остальных. Ты забираешь женщину, и место, где она жила, начинает ныть во всём великом теле. Эта боль приходит ко мне. Я слагаю из неё рассказы, иначе она разорвёт мне разум.

— Ты можешь вернуть Саару?

— Которую?

Он стиснул край колодца.

— Ту, что умерла здесь.

— Она перед тобой.

— Передо мной вода.

— Потому ты до сих пор пьёшь.

Улиар поднял чашу.

Шахаразада смотрела.

— Допей, — сказала она. — Возможно, после седьмой тебе станет легче лгать себе.

Он выпил.

Сначала пришёл снег.

Он падал крупно, медленно, и каждая снежинка задерживалась в воздухе дольше положенного. Улиар стоял у деревянного дома, которого никогда прежде не видел. За дверью кричала Саара.

Его рука держала топор.

Крик оборвался.

Из дома вышел мужчина с разбитой губой. Лицо его было лицом Улиара, однако прожитая жизнь изменила его сильнее старости. В глазах горело тупое торжество. На рубахе темнела кровь.

Саара появилась за ним.

Она была молода. Волосы стянуты на затылке, рукава закатаны. В правой руке она держала длинное копьё для охоты на вепря.

— Уйди, — сказал мужчина.

Саара ударила.

Остриё вошло ему под рёбра. Он осел, стараясь удержать кровь ладонями, и посмотрел на неё с таким изумлением, словно она нарушила сам порядок земного бытия.

Улиар чувствовал его боль. Чувствовал также её руку, толкнувшую древко глубже.

Жизнь раскрылась перед ним разом, однако каждый миг сохранял свою тяжесть.

Он видел, как этот Улиар отнимал у жены деньги, как запирал её зимой в чулане, как заставлял просить разрешения выйти из дома. Видел ночь, когда Саара вытащила из огня его одежду, потому что он напился и рухнул возле очага. Видел, как она кормила его с ложки после болезни. Видел её ненависть, родившуюся рядом с жалостью и долгие годы питавшуюся ею.

Перед ударом она трижды просила его уйти.

Он смеялся.

Когда копьё вошло под рёбра, Саара заплакала. Она плакала над ним до рассвета, потом вытащила тело на снег и сама вырыла могилу.

Улиар прожил её дальнейшие годы.

Она не вышла замуж. Растила сад возле дома, принимала рожениц, по ночам просыпалась от тяжести в правой руке. Всякий раз, когда кто-нибудь называл её убийцей, Саара отвечала:

— Я долго была его женой. Убийцей я стала однажды.

Она умерла старой, окружённая женщинами, которым помогла уйти от жестоких мужей.

В последнюю минуту ей привиделся Улиар. Он стоял возле постели молодым, с раной под рёбрами.

— Ты простил меня? — спросила она.

— Нет.

— Хорошо.

Она закрыла глаза спокойно.

Жизнь оборвалась.

Улиар вернулся к колодцу и упал на колени. Его вырвало водой. Она растеклась по полу и тотчас ушла между досок.

Из глубины донёсся стон.

Он исходил сразу со всех сторон. Дом дрогнул. Далеко за стенами закричали женщины.

Улиар выбежал наружу.

На дороге молодая жена стояла перед мужем, который занёс над ней руку. Она смотрела на него и не двигалась. Рука опустилась ей на лицо. Женщина пошатнулась, выпрямилась и продолжала смотреть без гнева.

У соседнего дома мать молча отдала пьянице дочь, которую прежде прятала.

У реки девушка позволила мужчине сорвать с неё одежду; губы её шевелились, тело сопротивлялось, голос не выходил.

По всей земле женщины утрачивали способность оттолкнуть того, кто назвался любимым.

Саара, убившая его, исчезла из великого тела. Вместе с нею была изъята сила, умеющая обнажать оружие внутри любви.

Улиар вернулся к воде.

— Верни её, — сказал он.

Шахаразада сидела возле своей лампы. Правая рука лежала у неё на коленях, пальцы свело.

— Теперь просишь?

— Я не знал.

— Ты знал, что она жила. Этого тебе было мало.

— Как вернуть?

— Выпитое не возвращают через рот.

— Тогда как?

Она подняла сведённую руку.

— Придётся открыть тебя.

— Открой.

— Пока рано. В тебе говорит испуг. Он пройдёт, и ты снова захочешь жену целиком.

— Я хочу исправить сделанное.

— Ты ещё не увидел, что сделал.

Лампа погасла.

Вода стала чёрной.

Дар пришёл к Улиару в день их свадьбы.

Саара стояла перед ним с распущенными волосами. На ней было тёмно-синее платье, слишком тяжёлое для летней жары. Она сама выбрала его и сама расшила рукава мелкими золотыми птицами. Когда священник связал их руки лентой, Саара улыбнулась. В эту минуту мир вокруг её лица раздвинулся.

Ему было дано видеть жену во множестве её жизней, одновременно совершающихся в разных частях единого тела Божества.

Он увидел Саару старухой, спящей возле другого мужчины.

Увидел её девочкой, которой ещё не встретил.

Увидел сидящей возле его смертного ложа.

Увидел с окровавленным копьём.

Увидел женщину, проходящую мимо него на базарной площади и не поворачивающую головы.

Увидел их соединёнными в едином теле: две половины груди, два голоса в одной гортани, четыре руки, сходящиеся у общего сердца.

Увидел Саару, кормящую младенца, чьи глаза были полны такой древней ясности, что небеса вокруг него склонялись.

Видение длилось один удар сердца.

Улиар отдёрнул руку.

Священник спросил, не дурно ли ему.

Саара смотрела пристально.

— Ты увидел? — тихо спросила она.

— Что?

— Меня.

В тот день она уже знала о даре.

Позднее, когда гости разошлись и они остались вдвоём, Саара сняла платье, села на край постели и велела ему рассказать всё. Улиар говорил до рассвета. Она слушала, положив ладони на колени. Порой улыбалась, порой закрывала глаза.

— Какая из них я? — спросила она.

— Все.

— Тогда почему ты боишься меня коснуться?

Он подошёл.

Под его рукой сразу ожили многие тела. Одна Саара выгнулась навстречу. Другая отстранилась. Третья лежала неподвижно, исполняя супружеский долг. Четвёртая засмеялась. Пятая заплакала от удовольствия. Шестая вонзила ему ногти в плечи с ненавистью. Та, что никогда его не любила, спала в иной постели, отвернувшись к стене.

Улиар отнял руку.

— Ты видишь их во мне? — спросила Саара.

— Да.

— И меня среди них?

— Я не знаю, где ты.

Она встала и подошла так близко, что её дыхание коснулось его подбородка.

— Здесь.

Саара сама взяла его ладонь и положила себе на грудь.

— Здесь я родилась, здесь желаю тебя, здесь могу передумать. Остальные живут в иных частях великого тела. Они не мои тени и не мои служанки. Не тяни их в эту постель.

Первую ночь они провели рядом, не прикасаясь друг к другу.

На вторую Саара разозлилась.

— Твой дар делает из тебя трусливого импотента, — сказала она.

— Я боюсь оскорбить ту, которая отступает.

— Меня оскорбляет твой страх.

Она поцеловала его. Улиар снова увидел множество жизней, и всё же ответил. Ему пришлось учиться удерживать себя в одной комнате возле одной женщины в одном мгновении. Это оказалось труднее всякой молитвы.

Их любовь росла медленно, с приступами ревности к людям, которых рядом не было.

Улиар ревновал Саару к мужчине, с которым она состарилась в далёкой части Божества. Ревновал к ребёнку, рождённому без него. Ревновал даже к тому Улиару, которого она убила: смерть связывала их навеки.

Саара сначала смеялась.

— Ты желаешь отнять меня у самого Божества?

— Я желаю знать, кто моя жена.

— Та, что спорит с тобой сейчас.

— Завтра ты станешь другой.

— А кто не становится другим?

Её ответ не утешал.

Со временем Улиар начал искать среди жизней жены первую, чистую, ещё не разделившуюся на случаи любви, предательства, рождения и смерти. Ему мерещилось, что где-то внутри великого тела должна жить настоящая Саара, а все прочие являются плодами её повреждения.

Он задавал жене вопросы, от которых она уставала.

— Если бы я умер, ты вышла бы за другого?

— Возможно.

— В одной жизни ты вышла.

— Значит, там я выбрала жизнь.

— Ты любила его?

— Та женщина любила.

— Она носит твоё лицо.

— Лицо не даёт тебе власти над нею.

— В другой жизни ты не встретила меня.

— И всё же прожила её.

— Я видел.

— Тогда прими.

Улиар не умел принимать.

Дар, сперва похожий на благословение, сделался болезнью его любви. Каждый поцелуй открывал чужую близость. Каждая ссора сопровождалась десятком иных исходов. Когда Саара однажды крикнула, что ненавидит его, Улиар увидел жизнь, где ненависть стала окончательной, и три дня не разговаривал с ней.

Она пришла ночью, села рядом.

— Ты наказываешь меня за женщину, которой я здесь не стала.

— Она существует.

— Существует. Я также существую.

— Вы обе Саара.

— И каждая принадлежит себе.

Он отвернулся.

Саара долго смотрела на него.

— Когда-нибудь ты попробуешь собрать нас, — сказала она. — Я вижу это теперь.

— Как?

— Твой дар смотрит в обе стороны. Ты видишь мои жизни. Я вижу твою жадность.

Через семь лет она заболела.

Болезнь протекала без температуры. Саара слабела, словно кто-то выпивал из неё жизнь маленькими глотками. Врач не находил причины. По ночам она просыпалась и называла имена, которых Улиар не знал.

Шахаразада.

Рахиль.

Майра.

Саара Копьеносная.

Саара, пережившая мужа.

Саара, не знавшая любви.

Саара Единотелая.

Иногда она говорила мужскими голосами.

Перед смертью попросила Улиара лечь рядом.

— Они чувствуют меня, — прошептала она.

— Кто?

— Все мои жизни. Каждая знает, что одна из нас умирает. Боль расходится по великому телу. Где-то женщина сейчас роняет чашу, хотя рука её здорова. Где-то младенец плачет во сне. Где-то я внезапно вспоминаю тебя, хотя никогда не встречала.

— Я найду тебя.

— Не ищи.

— Ты будешь жить.

— Я уже живу.

— Вернись ко мне.

Саара провела пальцем по его губам.

— Ты слышишь просьбу и превращаешь её в приказ.

К утру она умерла.

На следующий день стала колодцем.

Первую чашу Улиар выпил через сорок дней.

К тому времени одиночество превратило обещание в издевательство. Он спал возле воды. Разговаривал с ней. Иногда слышал Саару, однако голос быстро уходил в другие глубины.

В ночь сорокового дня колодец показал ему женщину, которая прожила жизнь, так и не встретив его.

Она жила возле моря. Имела дом, полный больных птиц. У неё были сильные руки и коротко остриженные волосы. Она любила женщину старше себя и похоронила её после двадцати трёх лет совместной жизни. Улиара она однажды увидела на дороге. Они разминулись. Он нёс хлеб, она — птицу с повреждённым крылом. Их глаза встретились на один миг, и никто не обернулся.

Улиар пил, пока проживал её годы.

Он узнал радости, в которых для него не было места. Увидел, как Саара смеётся, услышав шутку другой женщины. Как спит, положив голову ей на живот. Как стареет без воспоминания о нём. Как умирает, произнося чужое имя.

Ревность обожгла его сильнее горя.

Когда чаша опустела, жизнь возле моря угасла.

На рассвете люди перестали случайно встречаться.

Дороги ещё пересекались, двери открывались, площади оставались многолюдными, однако тот, кому надлежало повернуть голову, продолжал смотреть прямо. Любовники проходили рядом и не узнавали друг друга. Друзья, способные изменить чью-то судьбу одним разговором, садились за разные столы. Случайность ушла из великого тела, оставив событиям только необходимость.

Улиар не связал это с глотком.

Второй чашей стала жизнь, где Саара пережила его.

Там он умер от раны в животе, полученной на войне. Она держала его за руку до конца, затем прожила ещё сорок один год. Вырастила двоих сыновей, научилась торговать тканями, стала богатой, смеялась громко, любила мужчину, который пришёл после Улиара и не стыдился его памяти.

Улиар пил с яростью.

Ему хотелось добраться до той минуты, когда Саара перестала плакать. Хотел увидеть измену мёртвому.

Он увидел.

Через два года после похорон она проснулась весной, открыла окна и впервые обрадовалась теплу. Вечером долго пела, расчёсывая волосы. В ту ночь ей приснился умерший муж. Он стоял на дороге и не звал её.

Саара проснулась свободной от обязанности погибать вместе с ним.

Улиар выпил жизнь до конца.

После этого люди разучились переживать любимых.

Вдовы умирали вслед за мужьями. Матери уходили за детьми. Братья ложились в могилы братьев. Всякая любовь стала требовать общей смерти, и земля быстро наполнилась телами тех, кому прежде хватило бы сил продолжить путь.

Третья чаша принесла жизнь, где Саара никогда его не любила.

Они были женаты. Она родила ему дочь, вела дом, ухаживала во время болезни. В её поступках было много доброты. Любви не было.

Улиар искал её годами, в каждом движении, в каждом взгляде. Просил признаться. Саара отвечала:

— Я не выбирала это отсутствие. Оно живёт во мне так же честно, как твоё чувство живёт в тебе.

Он заставлял её исполнять обязанности жены, надеясь, что тело призовёт сердце. Она терпела. Потом ушла.

Улиар догнал её возле реки.

— Скажи, что любишь, и я отпущу.

— Ты хочешь услышать ложь?

Он ударил её.

Она не вернулась.

Улиар прожил остаток жизни один, убеждённый, что Саара украла у него предназначенное счастье. Она же состарилась в другом краю, ни разу не пожалев об уходе.

Когда эта жизнь вошла в него, Улиар долго сидел возле колодца.

Он уже чувствовал чужого мужа внутри себя. Тот требовал правоты. Требовал признать нелюбовь женщины преступлением.

Улиар допил.

В великом теле исчезла способность любви не возникнуть.

С этого дня люди начали любить всякого, кто выбирал их. Отказ стал невозможен ещё прежде, чем Саара Копьеносная была изъята. Мужчина признавался в своём желании — и в женщине загоралось ответное чувство. Женщина касалась руки чужого мужчины — и он уже принадлежал ей.

Мир наполнился взаимностью, от которой многие сходили с ума.

Никто не мог сохранить сердце для себя.

Четвёртая жизнь была той, где Улиар и Саара родились одним существом.

Их тело имело два лица. Они говорили попеременно, спали одним сном, имели одно желание. В юности им казалось, что одиночество побеждено навеки. Позднее Саара захотела молчать, когда Улиар говорил. Он захотел уйти, когда она спала. У них не было раздельных ног.

Любовь, лишённая расстояния, превратилась в удушье.

Они начали бороться за единую руку. Саара тянула её к ножнам, Улиар удерживал. Он желал рассечь общее тело, она боялась смерти. Потом желания переменились: она просила разделения, он цеплялся за единство.

В старости они возненавидели голос, исходивший из той же груди.

Перед смертью Саара сказала:

— Я любила бы тебя, будь между нами хоть шаг.

Улиар ответил:

— Я боялся этого шага всю жизнь.

Они умерли одновременно.

После четвёртой чаши влюблённые начали сливаться мыслями. Мужья слышали тайные желания жён. Жёны чувствовали мужской стыд, похоть, импотенцию. Сначала это прославляли как совершенную близость. Через год люди уже молили о внутренней двери, которую можно было бы закрыть.

Отдельность стала редкостью.

Пятой была жизнь Саары, родившей Бога.