ЕВАНГЕЛИЕ ОТ НЕВОШЕДШИХ Десять метафизических новелл

Улиар увидел её и отставил чашу.

Дитя лежало у неё на груди. Оно выглядело человеческим, только глаза оставались открытыми даже во сне. Когда ребёнок вдыхал, звёзды приближались к земле. Когда выдыхал, в самых дальних частях великого тела возникали новые цвета.

Саара кормила его.

Молоко светилось под кожей.

Улиар стоял возле постели, испуганный и счастливый. Эта его жизнь оказалась кроткой. Он не требовал от жены всецелой принадлежности. Рождение божественного ребёнка сделало ревность бессмысленной: рядом с младенцем всякая отдельная страсть становилась малой, однако не униженной. Любовь сохраняла плоть и одновременно открывалась в бескрайность.

Дитя росло быстро.

Через семь дней заговорило.

Первым словом стало имя матери.

Через месяц оно называло каждую вещь, и названное впервые узнавало себя. Камень, услышав своё имя, обретал тяжесть. Вода — движение. Огонь — желание. Человек — страх смерти.

Бог рождался в ребёнке как сознание великого тела, впервые обратившего взор на собственную жизнь.

На сороковой день младенец посмотрел прямо сквозь Улиара, державшего чашу у колодца.

— Не пей меня, — сказал он.

Улиар выронил чашу.

Вода ушла обратно.

Шестой жизнью стала Саара, которая принадлежала другому.

Улиар не хотел пить её, но ревность оказалась сильнее страха перед божественным ребёнком.

В той жизни Саара встретила его в юности, любила несколько лет, потом ушла к человеку с мягким голосом и уверенной походкой. Улиар унижался, угрожал, молил. Она плакала и всё же ушла.

С другим мужчиной она прожила долгую жизнь.

Иногда вспоминала Улиара. Память оставалась нежной, без желания вернуться. Она не считала прежнюю любовь ложной. Любовь закончилась, сохранив достоинство прожитого.

Улиар выпил и эту жизнь.

После шестой чаши чувства перестали завершаться.

Угасшая любовь оставалась в людях навсегда. Они продолжали желать тех, кого давно покинули. Старики просыпались рядом с верными супругами и плакали о человеке, которого целовали однажды в молодости. Сердца переполнялись неумирающими привязанностями, пока в них уже не оставалось места настоящему.

Седьмой стала убийца.

Теперь Улиар знал цену каждого глотка.

И всё же в глубине оставались Саара, родившая Бога, и Шахаразада.

А также та, которую он считал своей: женщина, умершая в его доме и ставшая колодцем.

После седьмой чаши Улиар не пил девять дней.

Он ходил среди людей и видел убыль.

Женщина шла за мужем, избивавшим её, и называла это любовью. Старик лежал возле могилы жены, не способный продолжить дыхание без неё. Молодая пара сидела, тесно прижавшись друг к другу, и каждый слышал мысли другого, отчего лица их были серы от отвращения и стыда. На площади толпа чествовала пророка только потому, что он потребовал любви.

Всё это совершил Улиар.

Однако внутри него жили выпитые мужья. Каждый оправдывал глоток.

Муж Саары, прожившей без него, говорил: «Жизнь, где она не знала тебя, была ошибкой».

Покойник, которого она пережила, шептал: «Она предала нашу смерть».

Нелюбимый требовал: «Сердце обязано отвечать».

Единотелый стонал: «Разделение приносит муку».

Покинутый уговаривал: «Вечное чувство чище переменчивого».

Убитый молчал. Его рана горела под рёбрами Улиара.

Ночью Шахаразада снова появилась в воде.

Она сидела на полу. Правая рука висела плетью. Волосы ниспадали клочьями. Один глаз был закрыт. Дышала она тяжело.

— Ты умираешь? — спросил Улиар.

— Во мне становится меньше жизни.

— Ты ведь осталась.

— Осталась та часть, которую ещё поддерживают остальные. После каждого твоего глотка я делаюсь проще. Скоро стану такой, какую ты ищешь.

— Какой?

— Единственной.

Он опустил голову.

— Я хотел вернуть жену.

— Ты хотел вернуть женщину, которая не сможет быть иной.

— Я любил Саару.

— Ты любил предел, которым окружил её имя.

Улиар ударил кулаком по камню.

— Я потерял её!

— И решил, что утрата даёт тебе право на всё, чем она была без тебя.

— Она сама стала этим колодцем.

— Чтобы удержать тебя возле одной смерти.

Улиар замер.

Шахаразада подняла здоровую руку и коснулась воды со своей стороны. На поверхности проступила Саара, лежавшая на смертном ложе.

— Она знала, что после смерти ты начнёшь искать. Потому отдала тело источнику. Стала преградой между тобой и своими жизнями. Каждый глоток проходит через неё.

— Значит, я пью её?

— Ты разрываешь её, чтобы добраться до остальных.

Каменный круг под ладонями Улиара содрогнулся.

В глубине раздался слабый голос его жены:

— Я просила тебя.

Он отшатнулся.

— Саара!

— Не называй меня, если хочешь владеть всеми, кто носит это имя.

— Я верну их.

— Чем?

— Собою.

Шахаразада горько усмехнулась.

— Красивое слово, пока тело закрыто.

— Скажи, что делать.

— Оставить ребёнка.

— А остальные?

— Открыть себя и выпустить.

— Я умру?

— Возможно.

— Возможно?

— В тебе теперь семь мужей. Кто-нибудь выживет.

— А я?

— Которого из них ты называешь собой?

Улиар долго стоял возле воды.

Потом спросил:

— Если я выпущу их, жена вернётся?

Шахаразада закрыла единственный видящий глаз.

— Вот он, твой настоящий вопрос.

— Ответь.

— Та Саара умерла. Возвращение остальных не отменит её смерти.

Улиар почувствовал, как семь мужчин внутри него восстали одновременно.

Один требовал выпить ребёнка и обрести власть над всем телом Божества. Другой хотел выпить Шахаразаду, завершить собирание. Третий умолял разбить колодец. Убитый впервые заговорил:

«Пусть она снова убьёт нас».

— Где жизнь ребёнка? — спросил Улиар.

— Его Жизнь жительствует.

— Он может воскресить Саару?

— Он способен назвать её смерть. От имени смерть не перестанет быть смертью.

— Тогда зачем он Бог?

Шахаразада посмотрела на него с жалостью.

— Чтобы великое тело знало свою боль. Не для исполнения твоей.

Вода погасла.

На десятую ночь Улиар спустился в колодец.

Он обвязал себя верёвкой, закрепил её на столбе и стал сходить по внутренним камням. Чем глубже он спускался, тем отчётливее ощущал тело жены.

Под ступнёй сокращалась мышца.

Возле колена бился пульс.

Стены сжимались от боли.

Улиар шептал имя Саары, пока вода не сомкнулась над головой.

Дышать он продолжал.

Внизу стояла кровать, на которой умерла жена. Простыни колебались под водой. Саара лежала в том же положении, сложив руки на горле.

Улиар подошёл.

Её лицо сохранилось. Веки были закрыты. В волосах двигались слабые огни; каждый принадлежал одной из жизней, ещё соединённых с нею.

Он опустился рядом.

— Я пришёл вернуть выпитое.

Саара открыла глаза.

— Ты пришёл спросить, воскресну ли я.

— Я уже знаю ответ.

— Знание и согласие редко приходят вместе.

— Помоги мне.

Она села.

Вода стекала по лицу, хотя всё вокруг было водой.

— Каждый изъятый удел теперь прирос к твоей плоти, — сказала Саара. — Жизнь, где мы не встретились, живёт в твоих ногах. Потому ты всё время хочешь уйти от самого себя. Жизнь, где я пережила тебя, находится в лёгких. Нелюбовь поселилась возле сердца. Единое тело — в позвоночнике. Угасшая любовь — в горле. Моя ярость держится в правой руке. В прочих членах сидят мужья, которых ты выпил вместе со мною.

— Как их выпустить?

— Ты должен позволить каждой отнять своё.

— Кто откроет меня?

— Я.

Саара поднялась.

На ней была та самая ночная рубаха, в которой она умерла. Материя прилипала к телу. Улиар увидел жену живой и мёртвой сразу, однако другие её жизни уже не заслоняли эту.

— Ты боишься? — спросила она.

— Да.

— Хорошо.

Она положила ладонь ему на грудь.

Под кожей зашевелилась женщина, никогда его не любившая.

Саара надавила пальцами. Боли сперва не было. Грудь раскрылась перед её рукой, словно тело повиновалось древнему согласию пропускать жизнь наружу.

Изнутри вышел свет.

В нём стояла первая женщина — та, что прожила без Улиара возле моря. Она держала на руках птицу. За нею появился мужчина, которым Улиар был в той жизни: случайный прохожий с хлебом.

Женщина посмотрела на него спокойно.

— Ты выпил меня, потому что я не обернулась.

— Да.

— Теперь обернись сам.

Она шагнула в воду и исчезла.

Мужчина ушёл следом.

Где-то в великом теле дороги снова обрели способность сводить незнакомых. Люди начали поднимать глаза. На площади двое, много раз проходившие рядом, впервые увидели друг друга.

Из лёгких Улиара вышла Саара-вдова.

Она была старой, с прямой спиной и живыми глазами.

— Ты хотел, чтобы я умерла вместе с тобой, — сказала она.

— Хотел.

— Я любила тебя дольше твоей жизни. Этого тебе оказалось мало.

За нею стоял второй муж. Он положил руку ей на плечо. Улиар ощутил ревность, и всё же не удержал их.

Когда они ушли, вдовы по всей земле сделали первый самостоятельный вдох.

Из области сердца вышла женщина, которая никогда его не любила.

Она не приблизилась.

— Проси прощения, — сказала Саара возле него.

Улиар посмотрел на ту жизнь.

— За что?

— Слышишь? Даже теперь.

Женщина ждала.

— Я присвоил твоё отсутствие любви, — произнёс Улиар. — Назвал его повреждением. Выпил тебя, чтобы остальные не могли мне отказать.

— И теперь?

— Теперь прошу уйти.

— Ты всё ещё думаешь, что отпускаешь меня по собственной воле.

Она повернулась и ушла без прощания.

Великое тело содрогнулось. В людях погасли навязанные чувства. Тысячи влюбленностей оборвались в одну минуту. Кто-то закричал от облегчения. Кто-то остался перед человеком, которого впервые увидел без принуждения, и выбрал его снова.

Из позвоночника Улиара вышло существо с двумя лицами.

Общая грудь тяжело дышала.

— Раздели нас, — сказало лицо Саары.

— Мы погибнем, — ответило лицо Улиара.

Саара возле колодца протянула руки и разорвала единое тело по середине.

Крови не было. Из разделённых половин вышли мужчина и женщина. Они упали на разные стороны, долго лежали, впервые не чувствуя мыслей друг друга. Потом Саара засмеялась. Улиар заплакал. Между ними было три шага.

Они встали и ушли, не касаясь рук.

По всей земле люди перестали слышать тайное в любимых. Некоторые испугались вернувшегося одиночества. Другие впервые смогли приблизиться.

Из горла вышла женщина, покинувшая Улиара ради другого мужчины. Она держала его за руку.

— Я любила тебя, — сказала она.

— Знаю.

— Потом перестала.

— Знаю.

— Теперь твоя любовь сможет пережить конец?

Улиар хотел ответить, однако слова застряли в горле. Саара возле него коснулась его спины.

— Говори.

— Я не знаю.

— Этого достаточно для начала, — сказала уходящая женщина.

Она исчезла вместе с мужем.

Чувства вновь обрели смертность.

Последней из правой руки вышла Саара Копьеносная.

Копьё оставалось при ней.

Она подошла вплотную и посмотрела Улиару в лицо.

— Ты боишься меня больше других.

— Да.

— Почему?

— Ты можешь убить.

— Я уже убила мужчину с твоим лицом.

— Он был мною.

— Он считал меня своей вещью.

— Я тоже считал.

Копьеносная подняла оружие. Остриё коснулось груди Улиара возле раскрытого места.

— Во мне осталось желание ударить тебя, — сказала она.

— Ударь.

— Теперь ты просишь смерти и снова хочешь сделать меня исполнительницей своей воли.

Улиар закрыл глаза.

— Тогда выбирай.

Она долго стояла перед ним.

Потом бросила копьё.

— Вот чего ты не мог вынести, — сказала она. — Я могу убить тебя. Могу оставить в живых. Оба поступка принадлежат мне.

Она поцеловала его в лоб и ушла.

Сила отказа вернулась в великое тело.

Грудь Улиара оставалась открытой. Внутри сидел последний муж — отец ребёнка, в котором Бог узнавал себя.

— Он не выйдет сам, — сказала Саара.

— Почему?

— Ты не выпил его жизнь.

— Тогда кто сидит во мне?

— Желание выпить.

Из груди показался человек с лицом Улиара. Он был прекрасен, спокоен, почти светел. В руках держал чашу.

— Остался один глоток, — сказал он. — Ребёнок даст нам власть назвать умершую живой.

Саара встала между ними.

— Отойди, — приказал мужчина.

— Нет.

— Ты желаешь остаться колодцем?

— Я желаю, чтобы он перестал пить.

Мужчина улыбнулся Улиару.

— Она боится, что после воскресения ты увидишь несовершенство этой жизни. Ребёнок назовёт настоящую Саару. Все остальные окажутся лишними.

— Они уже возвращены, — сказал Улиар.

— Их можно выпить снова. Теперь ты знаешь путь.

Саара схватила мужа за руку.

Он ударил её.

Тело жены отлетело к постели. Вода вокруг потемнела.

Улиар смотрел на человека, которым мог стать.

Тот протянул чашу.

На её дне лежал младенец, свернувшийся во сне.

— Возьми, — сказал он. — Ты увидишь лицо Бога. Попросишь жену. Тебе не откажут.

— Почему?

— Потому что мы уже вернули миру право отказывать. Теперь отказ станет выбором Бога. Ты убедишь его.

— Чем?

— Болью.

Саара поднялась.

На щеке темнел след удара.

— Он родился из твоей последней надежды на насилие, — сказала она. — Пока он в тебе, колодец останется раной.

Улиар взглянул на младенца.

Ребёнок открыл глаза.

Сразу всё великое тело стало видимо.

Улиар увидел его целиком, насколько человеческому разуму позволено вынести такое зрение. Горы поднимались как кости. Реки двигались по бескрайней плоти. Звёзды горели в глубинных органах. Люди были малыми жизнями внутри жизни, и каждая несла в себе ту же борьбу твердости, жара, горечи, света, кротости, желания и голоса.

В теле зияли места, откуда Улиар изъял Саару.

Они уже наполнялись возвращёнными жизнями, однако боль ещё ходила по всему целому, отзывалась в рождении, в любви, в смерти, в каждом движении, которое обрело утраченную свободу.

Ребёнок смотрел на него глазами всего Божества.

Из его рта вышел голос Бога.

— Зачем ты искал одну?

Улиар не мог ответить.

— Ты боялся любить ту, которая могла измениться?

— Да.

— Боялся её жизни без тебя?

— Да.

— Боялся её любви к другому?

— Да.

— Боялся её права не любить?

— Да.

— Тогда кого ты хотел воскресить?

Улиар посмотрел на Саару.

Она стояла возле постели, прижав ладонь к ушибленной щеке. Живая в своём выборе. Мёртвая в его части великого тела. Колодец и женщина одновременно.

— Ту, которая останется, — сказал он.

— Таких нет, — ответил ребёнок.

Человек с чашей рванулся вперёд.

Улиар схватил его за плечи.

Они упали. Вода закружилась вокруг тел. Мужчина бился молча, стремясь поднести чашу к губам Улиара. Младенец внутри неё не плакал.

— Выпей! — закричал он. — И ты получишь её всю!

Улиар увидел желанную Саару.

Она выходила из колодца молодой, здоровой, прекрасной. Подходила к нему. Говорила, что любит. В её сердце отсутствовала возможность разлюбить, в ногах — возможность уйти, в руке — сила защититься, в памяти — жизнь без него. Она состояла из одного согласия.

Улиар оттолкнул чашу.

Мужчина взвыл.

— Ты останешься один!

— Да.

— Она умерла!

— Да.

— Все прочие уйдут!

— Да.

Каждое «да» ослабляло мужчину. Его лицо стало тусклым. Руки дрогнули.

Улиар вырвал чашу и передал Сааре.

Она взяла её обеими руками.

— Что мне делать? — спросила.

— Верни ребёнка.

— Ты потеряешь дар.

— Верни.

Саара опустила чашу в воду.

Младенец исчез.

Человек, рождённый желанием выпить, рухнул на дно и рассыпался тёмным прахом.

Грудь Улиара закрылась.

В ту же минуту зрение оставило его.

Он больше не видел бескрайнего тела.

Не видел Саару в иных жизнях.

Не видел ребёнка-Бога.

Перед ним стояла только умершая жена в мокрой ночной рубахе.

Она подошла и коснулась его лица.

— Теперь ты видишь меня? — спросила.

— Да.

— Которую?

Улиар заплакал.

— Ту, которую потерял.

Саара улыбнулась.

— Наконец.

— Ты останешься?

Она приложила ладонь к его груди.

— Моя жизнь здесь завершилась.

— А колодец?

— Он закроется, когда ты выйдешь.

— Тогда пойдём со мной.

— Ты опять просишь мёртвую продолжить твою жизнь.

Он опустил голову.

— Я не умею отпускать тебя.

— Умение приходит после поступка.

Она взяла его за руку и повела вверх.

Ступеней не было. Они поднимались сквозь воду, медленно, словно шли по телу, которое заживало вокруг них.

Возле поверхности Саара остановилась.

— Дальше один.

Улиар сжал её пальцы.

— Я люблю тебя.

— Знаю.

— Во всех твоих жизнях?

— Этого ты больше не увидишь.

— Скажи.

Саара покачала головой.

— Моя любовь в других частях великого тела принадлежит тем женщинам. Не проси у меня их слов.

Он хотел удержать её.

Пальцы разжались сами.

Улиар поднялся к свету.

Утро застало его лежащим на полу.

Колодец исчез.

На его месте стояла постель. Простыни были сухими. Саары на них не было. Осталось лёгкое углубление, где три года назад лежало её тело.

Улиар сел.

Дом казался малым и обыкновенным. Он смотрел на стены и впервые не видел ничего за ними. Ни иных жизней, ни скрытого движения великого тела, ни далёких рождений жены.

Дар ушёл.

Снаружи люди кричали, смеялись, плакали. Возвращённые силы входили в них тяжело.

Женщина на дороге оттолкнула мужа, занёсшего руку.

Вдова открыла дверь дома и вышла к солнцу.

Юноша признался девушке в любви; она ответила, что не любит, и мир выдержал её слова.

Супруги сидели рядом, не слыша мыслей друг друга, и пытались говорить.

Старик вспоминал умершую жену, продолжая есть хлеб.

Улиар вышел во двор.

Там, где прежде стоял каменный круг, земля была влажной. Он опустился на колени и приложил ладонь.

Глубоко внизу текла вода.

Она двигалась дальше, к тем частям великого тела, которых ему уже никогда не увидеть. Несла Саару во множестве её жизней: любящую, жестокую, равнодушную, состарившуюся возле другого, родившую Бога, убившую мужа, прожившую без него, соединённую и разделённую, каждую живую в собственной правде.

Улиар сидел до вечера.

Вода под землёй один раз дрогнула, словно далёкая женщина оглянулась.

Он не стал звать её.

Не стал копать.

Не припал губами к земле.

Он только держал ладонь над тем местом, где когда-то билось тело его жены, и слушал движение, которого больше не мог присвоить.

Ночью пошёл дождь.

Земля приняла воду и передала её в глубину.

Улиар вернулся в дом, лёг на их постель и оставил рядом свободное место.

До рассвета никто не пришёл.

Он не умер от этого.

КОНГРЕСС ВРАЧЕЙ ЖИЗНИ

— Ещё одно движение, и мы можем удалить то, что вы по привычке называете совестью, — сказала Екатерина Огнева.

Игла висела над грудью Николая Веденина. Тонкая, длиною почти с ладонь, она не касалась кожи, однако под рёбрами уже начинало ныть. Так действовали инструменты отделения глубинной хирургии: сперва убеждали тело в неизбежности боли, затем входили туда, где ожидание само открывало проход.

Николай лежал на высоком столе, обитым белой кожей. Руки его были свободны. В клинике запрещалось привязывать пациентов: путы могли внушить человеку ложное представление о несвободе и исказить результаты обследования. Двое санитаров стояли возле дверей на случай, если свободное решение пациента потребует физического ограничения.

— Я не давал согласия на удаление, — сказал Николай.

Екатерина Огнева подняла брови.

У неё было крупное красивое лицо, коротко остриженные волосы и тот особый взгляд, каким смотрят люди, давно переставшие сомневаться в пользе причиняемой ими боли.

— Вы дали согласие на диагностику.

— Диагностика и удаление — разные вещи.

— В обычной медицине. Здесь диагноз иногда существует лишь до тех пор, пока его не удалили.

Она слегка повернула иглу. Нытьё под рёбрами усилилось.

— Кроме того, — продолжала Екатерина, — ваша подпись стоит под пунктом двадцать семь: «Пациент допускает вмешательство в те части личности, которые ошибочно считает своими».

— Я не читал двадцать седьмой пункт.

— Это подтверждает предварительный диагноз. Вы позволили чужому тексту распорядиться вашим телом.

— Мне сказали, что без подписи меня не примут.

— Значит, вы предпочли лечение свободе отказа.

— Я пришёл сюда именно потому, что не умею выбирать.

— Вот видите. Мы уже продвинулись.

Она опустила иглу.

Николай дёрнулся. Санитары сделали шаг вперёд.

Игла остановилась в нескольких волосках от кожи.

— Что вы сейчас почувствовали? — спросила Екатерина.

— Страх.

— Перед болью?

— Перед вами.

— Хорошо. Страх приобрёл лицо. С безличным страхом работать гораздо труднее.

Она отложила иглу на серебряный поднос и сняла перчатки.

— Совесть пока оставим. Возможно, это просто запущенная привязанность. Окончательное решение примет Конгресс.

— Какой конгресс?

— Врачей жизни. Вам повезло: он собирается раз в семь лет. Обычно пациенту приходится ждать заключения несколько месяцев, а ваш случай рассмотрят послезавтра.

— Почему мой?

— Вы утверждаете, что не знаете, чего хотите. Для нашей клиники это почти лихорадка.

Екатерина помогла ему сесть. На груди не осталось следа, но боль под рёбрами продолжала жить собственной жизнью.

— Одевайтесь, — сказала она. — И постарайтесь до заседания ничего не захотеть слишком сильно. Это затруднит обсуждение.

В Клинику истинной воли Николай пришёл по совету жены.

Совет прозвучал во время ужина.

Марта поставила на стол суп, села напротив и спросила:

— Ты хочешь остаться со мной?

Николай посмотрел в тарелку.

В супе плавал укроп. Он поймал себя на том, что считает зелёные веточки, лишь бы не отвечать. Их было девять. Одна прилипла к краю тарелки и медленно сползала обратно.

— Я живу с тобой двенадцать лет, — сказал он.