- -
- 100%
- +
Один из них, с лицом, отражавшим синий экранный свет, вдруг оторвался от вселенной мемов и, уставясь на непривычный наряд Аяжэгобики, громко и глупо процедил:
— О! Дурочка какая-то едет!
Ежевика не сказала ни слова. Она просто сделала на Баразе разворот на месте — такой отточенный и резкий, что его можно было бы назвать полицейским, если бы полиция патрулировала на лошадях. И галопом, не оглядываясь, поскакала к нашему дому.
Я же, всё ещё не слишком уверенно управляясь с лошадью, остался стоять напротив площадки. И понял, с леденящей душой ясностью, что сейчас произойдёт что-то ужасное. Не драка, не крик — что-то гораздо более необратимое.
— Зря ты так сказал, братан, — тихо произнёс я, глядя на незадачливого остряка. — Теперь лучше шифруйся куда-нибудь. И побыстрее.
Потому что я уже знал: в нашем новом мире оскорбления не остаются просто словами. Они превращаются в задачи, которые кто-то должен решить. И мне, как владельцу «приданого» и единственному, кто понимал язык этой тишины, предстояло стать буфером между двумя цивилизациями. Или мстителем. Пока я сам не знал, кем.
Она вернулась так же внезапно, как и исчезла, и на этот раз Бараз несся полным галопом. Ни крика, ни угрозы — лишь сосредоточенное, окаменевшее лицо амазонки с горящими зелёными глазами.
Не сбавляя хода, она, словно в древнем боевом танце, одной рукой выхватила из скифского колчана - горита стрелу, другой натянула тетиву короткого, мощного лука, отведя его за спину.
Послышался короткий, злой свист. Стрела, описав над головами остолбеневших бездельников смертоносную дугу, с хрустом перебила толстый интернет-кабель и с глухим стуком воткнулась в деревянный столб, заливаясь на солнце оперением.
На площадке воцарилась гробовая тишина. Я видел, как у «остряка» отвисла челюсть, а экран его смартфона беспомощно погас. Кобыла подо мной встревоженно тронулась с места, и, проезжая мимо онемевшей группы, я бросил через плечо:
— Добро пожаловать в реальный мир!
И мы поскакали прочь, оставляя позади не просто испорченный кабель, а сломанную стену, отделявшую их старую, удобную жизнь от нашей — непредсказуемой, опасной и по-настоящему живой.
Этот случай стал настоящим даром для местного сообщества любителей горячих тем «Дубровка как она есть». Особенно для той его части, что специализировалась на возмущении «во благо детей». Страница в ВК кипела.
«Хулиганку-второгодницу собираются записать в один класс с нашими первоклашками!» — стартовала очередная волна родительского цунами.
«Чему она их научит? Искусству верховой езды по школьным коридорам? Стрельбе по Wi-Fi?»
«Она же по-русски не говорит! Её по закону взять в школу не имеют права!»
Тут в чате, словно рыцарь на белом коне, появился голос разума — видимо, юрист или просто человек с доступом к Гуглу:
«Ошибаетесь! Не просто имеют право, а обязаны! Есть такой термин — оптация! Она проживала на территории Тёплой Сибири на момент вхождения оной в состав России, а значит — полноправная гражданка!»
Чат завис на секунду, переваривая услышанное, а затем взорвался с новой силой:
«Да вы что! Это же ещё хуже! Значит, она с документами!»
Терпение моё лопнуло, и я, случайный свидетель этого цифрового шабаша, влез в дискуссию:
«Да успокойтесь вы все! Аяжэгобика идёт во второй класс! За первый все экзамены сегодня сдала!»
В чате повисла немая сцена. А потом закипела новая, свежая порция возмущения, теперь уже от фракции родителей второклассников.
«Вот счастья-то привалило! Не хотим хулиганку-второгодницу Ежевику!»
«Какая второгодница?! — парировал я. — Девочка на семейном обучении через класс перепрыгнула! Освоила программу за одно лето!»
«И что она освоила?! — язвительно поинтересовался кто-то. — Уход за скотом и стрельбу из лука?»
«У них там в степи что, каменный век? Их хоть чему-то там учили?» - писала мамашка, чья дочь, конечно же, не умела ни доить корову, ни стричь овец, ни заправлять ткацкий станок, ни кроить одежду, ни разжигать костёр в степи под дождём без спичек…
«Не каменный, а ранний железный!» — это уточнил уже Артём Сергеевич.
Аяжэгобика же парила над этим цифровым хаосом, как орёл над курятником. Пока одни были заняты жаркими спорами о том, имеет ли она право, она была поглощена куда более фундаментальными вещами. У неё была своя задача: догнать за лето Агату. И вот, решая её, она сидела за столом, уставившись на учебник «Окружающий мир», и тыкала в него пальцем с видом первооткрывателя.
Мне, оглушённому этим виртуальным штормом, её сосредоточенность показалась спасением. Я подсел к ней.
— А я тоже должен научиться стрелять из лука, как ты? — спросил я, скорее чтобы самому отвлечься.
Она оторвалась от книги и посмотрела на меня с лёгким недоумением, будто вопрос был странным.
— Ты колдун. Тебе необязательно. — И снова ткнула в красочную страницу. — Объясни вот это. Что такое Луна?
Ее вопрос был как луч света в темноте. Он возвращал к чему-то простому и вечному, к чему не могли прикоснуться ничьи споры в интернете.
— В смысле, «что такое Луна»? — я смотрел на неё с непониманием. — Луна — ночное светило. Большой такой шар на небе. Ты что, ни разу её не видела?
— Нет, — просто ответила она. — Ни разу. Только в сказках про ночное светило слышала.
И тут меня осенило. По-настоящему осенило, как удар весла по голове. Я откинулся на стуле, мысленно перебирая все вечера и ночи, проведённые в Тёплой Сибири. За эти недели, полные леопардов, приданого и пилорам, я ни разу не видел на небе Луны! Ни серпа, ни полной, ни какой бы то ни было. Небо было либо ясным и звёздным, либо облачным, но привычного желтоватого диска там не водилось.
С этим открытием я, как ненормальный, помчался к отцу, застав его за составлением школьного расписания.
— Пап! А где тут у нас Луна?
Он посмотрел на меня поверх очков.
— А её тут и нет.
— Как это нет? — я всплеснул руками. — Она же везде есть!
— Здесь — нет. Естественного спутника на орбите не обнаружено. Да и, похоже, искусственные здесь невозможны — нестабильная гравитация или что-то в этом роде.
— Это как так-то?! — воскликнул я, чувствуя, как рушатся основы мироздания, усвоенные ещё по учебнику «Окружающий мир» для второго класса.
— Ну, давай покажу, — отец отложил ручку. — Практический урок астрономии по-дубровски. Собирай всех на веранде.
Через пятнадцать минут на веранде, закутавшись в пледы, собралась вся наша команда. Мама принесла термос с чаем, Агата и Алёнка устроились на ступеньках, предвкушая необычное зрелище. Мы еле дождались, когда солнце скроется за Рогатой Гривой — так, по словам нашего главного краеведа Аяжэгобики, называлась одна из гор. Небосклон почернел, и на него высыпали звёзды. Но то, что мы увидели, совсем не походило на уютную картинку из учебника.
Вместо привычных созвездий над нами висела совершенно чужая, незнакомая россыпь. Аяжэгобика, ставшая нашим гидом по местному небу, показала пальцем на одну из ярких точек.
— Северная звезда, — объявила она с важностью двенадцатилетнего астронома. — Она иногда ярче, иногда темнее. У неё есть сестра, которая за неё то прячется, то пытается затмить своей красотой.
— Двойная звезда? — спросил я у отца.
— Возможно…
— А это — Добрый Волк, — Аяжэгобика уверенно показала на то место, где мы тщетно искали очертания Малой Медведицы. — Он и несёт в пасти Северную звезду. Потому что на севере очень холодно, а он не хочет, чтобы та замёрзла.
— А где же наша Медведица? — тоненьким голосом спросила Алёнка, прижимаясь к маме. — И Умка?
— Нашей Медведицы здесь нет, рыбка, — тихо ответила мама, и в её голосе прозвучала не тревога, а какая-то новая, непривычная нежность. — Мы... мы теперь под другими звёздами.
Я кивнул с натянутой серьёзностью, чувствуя, как в моём мозгу с тихим хрустом ломается и школьный курс астрономии.
— А это — Девица, — её палец переместился на причудливую цепочку звёзд. — Она хотела шла принести воды из Ручья, — и действительно, звёзды под пальцем Аяжэгобики струились ручьём, — но за ней бросился Тигр. Лишь Добрый Волк мог за неё заступиться. Поэтому она и держит его за хвост.
«Надо же, — подумал я. — Вместо скучного „ковша“ — целая мыльная опера со звёздными персонажами!»
— А... а это что? — Я вдруг ахнул, увидев то, что раньше доводилось встречать лишь на картинках и в кадрах «Звёздных войн». На чёрном бархате неба висела бледная, размытая, но неоспоримая спираль. Галактика. Видимая невооружённым глазом.
— Ух ты! — воскликнула Агата. — Как карамелька!
— А, это — Незримый Узел, — без тени сомнения объявила наша домашняя звездочётша. — Он хранился раньше далеко-далеко, у других племен, не у Сынов Степей. Те жили в каменных юртах, и святилище, где лежал этот Узел, тоже было из камня. И говорилось, что тот, кому удастся этот узел развязать, станет владыкой всего мира!
Мы с отцом, услышав знакомые мотивы, переглянулись. В его глазах читалось то же, что и в моих: восхищение, замешанное на лёгком ужасе перед масштабом открытия. Но то, что дальше рассказала Аяжэгобика, совсем было не похоже на наш, знакомый со школы рассказ об Александре Македонском:
— И пришёл тогда силач, очень важный и самоуверенный, — продолжала она, с наслаждением растягивая слова. — Пытался развязать этот узел целых тридцать дней! Но ничего у него не получалось.
Она сделала драматическую паузу, глядя на мерцающую спираль.
— И тогда, дождавшись ночи, он просто закинул его на небо! И сказал: «Пусть теперь кто-нибудь другой попробует!»
Воцарилась тишина.
— Ну что ж, — наконец произнёс отец, разминая шею. — Теперь понятно, почему у нас тут нет Луны. Место занято. Незримым Узлом. И пока его никто не развяжет, владыкой мира, выходит, никто не станет.
— Значит, мы в безопасности? — уточнил я.
— До поры до времени, — философски заключил отец.
И тут Аяжэгобика огорошила нас окончательно, произнеся это так же просто, как если бы сообщала о том, что сметана в погребе закончилось.
— Сыны Степей раньше жили под другим небом.
Мы с отцом замерли, словно вкопанные. Она говорила медленно, подбирая русские слова, и каждое из них падало нам в сознание с весом камня.
— Это было тысячи зим назад. Там были другие звёзды. На небе жили две Медведицы. И через всё небо от края до края было пролито молоко.
Она посмотрела на нас своими зелёными глазами, в которых отражались теперь чужие созвездия, и добавила главное:
— И появлялось ночное светило. Оно рождалось тонким серпом, толстело, старело и исчезало. За тридцать дней и ночей. А потом… в степях под тем небом стало расти белое дерево. Вожди сказали: нам нельзя больше здесь жить. И мы пришли сюда.
— Как? — выдохнул я. — Как вы пришли?
— Предки говорили: «Шли долго. Шли, пока не кончились звёзды». А когда нашли новые… остались.
— Мама, а мы тоже пришли, пока звёзды не кончились? — вдруг спросила Алёнка, уже засыпая у неё на руках.
Мама посмотрела на отца, потом на меня, и улыбнулась улыбкой, которая бывает только у самых храбрых женщин — дочерей, жён и матерей первооткрывателей.
— Нет, дочка. Мы пришли как раз тогда, когда самые главные звёзды только начали зажигаться.
Глава пятая. Свет Аурелии
Слова того малоинтеллектуального юноши, которому смартфон заменил Вселенную, задели Аяжэгобику и стали для нее вызовом. Стрелой, что вонзилась не в кабель, а в её гордость. И она ответила на него так, как умела — с безжалостной целеустремлённостью степной охотницы.
К октябрю, когда новая школа, пахнущая краской и свежими древесно-стружечными панелями, распахнула двери, она была готова штурмовать третий класс. Диктант, где её почерк, угловатый и непривычный к шариковой ручке, всё же вывел каждую букву. Контрольная по математике, где задачи про «яблоки и подосиновики» вызвали у неё лёгкую, снисходительную улыбку — куда сложнее было высчитать долю каждого рода при разделе добычи после большой охоты. «Окружайка», где она без учебника описала повадки волка и следы лисицы. И наконец… английский.
Учительница, недавно прибывшая «с той стороны», скептически протянула ей карточку. Аяжэгобика посмотрела на рисунок, потом на учительницу зелёными глазами, и четко, без акцента, произнесла:
— In this picture, I see a cat playing with a ball.
Затем — собака, дом, мальчик, девочка… Она впустила в себя мелодику чужого языка, как когда-то впустила русский. И когда она, закончив, отложила карточки, в классе повисла тишина, которую можно было резать ножом.
— Ну… — растерянно сказала завуч. — Поздравляю. Ты зачислена в четвертый класс.
Аяжэгобика покачала головой, и рыжая прядь выбилась из-под самодельной заколки.
— Нет. Я пойду в пятый. Мне нужно обогнать Агату.
Пока она сдавала свой зачёт, я защищал проект куда более приземлённый, но оттого не менее важный. Проект, позволивший мне прочитать в её глазах, тех самых, зелёных и чуть раскосых, безграничное уважение, сменившее снисходительность.
Я строил ткацкий станок.
Бруски, которые я сам пилил, сам сушил под крышей нашего дома, сам остругивал ручным рубанком, пока пальцы не стирались в кровь. Артём Сергеевич, мой научный консультант, снова оказался незаменим. От него я узнал, что такое «уток» и «основа», для чего нужен челнок и что за кругляшки из обожжённой глины лежат в мешочке с «приданым» Аяжэгобики — пряслица, грузики для нитей.
В один прекрасный день, когда последний шуруп был вкручен с уверенным рычанием шуруповёрта, а все части сложились в прочную, устойчивую конструкцию, случилось чудо. Девчонка заправила нити, нажала на педаль — и станок ожил. Ритмичный стук, движение челнока… и под её руками начала рождаться самая настоящая ткань. Домашняя, грубая, пахнущая шерстью и степью. Чудо.
Но её слова — «Я никому не скажу, что ты не умеешь ехать» — всё-таки задели меня. Глубоко. И на всякий случай, чтобы больше никогда не чувствовать себя неловко перед этой рыжей амазонкой, я заказал из-за тоннеля два современных комплекта конского снаряжения. С анатомическими, лёгкими, как перо, сёдлами, а также трензелями и стременами из блестящей нержавейки.
И начал каждый вечер «патрулировать» Дубровку. Сначала один, осваиваясь с новой упряжью. А потом — в сопровождении Аяжэгобики, которая, к моему удивлению, быстро оценила преимущества современного конского убранства, особенно на длинных переходах.
Как-то раз, проверяя коров на выпасе, она вдруг коротко бросила:
— А почему бы нам не съездить в стойбище?
Я замедлил коня. Да, действительно, почему нет? Мы же уже почти свои в седле. Но род Санереков, как уточнил Артём Сергеевич, кочевал сейчас примерно в сорока километрах к северо-востоку. По нашим, ещё не обустроенным тропам, это часа четыре только в один конец, если не больше. Целый день пути. А ночёвка в степи в октябре — не самое курортное мероприятие.
Своими сомнениями я поделился за ужином.
— Ну, съездите, — пожал плечами отец, переворачивая котлету. — Возьмите с собой рацию и «Сайгу». Если что — на вертолёте через десять минут прибудет помощь.
Его спокойствие было заразительным и слегка пугающим.
— Но с пустыми руками… как-то не прилично будет, — это уже мама, с её врождённым чувством такта. — Надо вести подарки. То, что пригодится в степном быте. Посуду удобную. Лакомства. И… — она задумалась. — Иголки, нитки, пару хороших топоров. Чтобы с пользой.
Я посмотрел на Аяжэгобику. Она слушала, не проронив ни слова, но по тому, как загорелись её глаза, было ясно — в моей маме она нашла мудрую союзницу. Мы едем!
Через день, когда первые лучи только золотили макушки Самородных гор, мы пересекли протоки Ануя по зыбким плотам, и перед нами открылась бескрайняя, холмистая степь, пахнущая полынью и мёдом. Я, чувствуя себя первопроходцем, гером старых легенд, достал из седельной сумки компас и самодельную карту, на которой отец кое-как набросал ориентиры.
— Вон, видишь тот выступ? — тыкал я пальцем в пергамент. — По-моему, нам туда, а потом вдоль сухого русла…
Моя спутника, молча наблюдавшая за топографическими муками, наконец сжалилась. Она даже не взглянула на карту. Её взгляд скользнул по линии горизонта, где холмы мягко соприкасались с небом, и остановился на одном, ничем не примечательном для моего глаза.
— Нават, — коротко бросила она, указывая подбородком.
— Что это значит? — переспросил я, убирая компас.
— Едем туда, — её тон не допускал возражений. — Увидишь.
Она вела нас не по прямой, а плавно огибая склоны, выбирая самые твёрдые участки грунта. Минут через двадцать мы оказались на вершине того самого холма. И тут мне открылось то, чего я не мог разглядеть снизу.
Холм этот был рукотворным. Кто-то потратил титанические усилия, чтобы сделать его ещё выше и заметнее. Идеальная, как очерченная циркулем, окружность — высокий курган, окружённый глубоким, оплывшим от времени, но всё ещё внушительным рвом. На вершине самого кургана из земли торчали длинные, отполированные ветром жерди. На них трепетали на ветру длинные, пестро окрашенные ленты из грубой шерсти — синие, как небо, зелёные, как трава, и рыжие, как шкура лиса. Это было одновременно и торжественно, и немного жутковато.
Лишь с восточной стороны, откуда вставало солнце, ров прерывался, образуя своего рода «ворота» для живых, пришедших в гости к предкам. И рядом с этими воротами, вкопанная в землю с каменным упором, стояла коновязь.
Аяжэгобика легко спрыгнула с седла, привязала Бараза и, подойдя к краю кургана, наклонилась, касаясь земли пальцами. Я последовал её примеру, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Так вот, чем был «нават» — пуп земли, маяк в бескрайнем море травы, живая карта, написанная не чернилами, а памятью и потом поколений. И моя спутница читала её так же легко, как я когда-то читал вывески на улицах Барнаула.
Аяжэгобика легко взобралась на склон кургана, жестом веля мне следовать за собой. Воздух здесь был густым и безмолвным, словно вытесняющим все лишние звуки. Подойдя к одному из шестов, обвязанных выцветшими лентами, она замолкла на мгновение, а затем заговорила. Тихо, почти шёпотом, на своём языке. Она говорила минут пять, и это было похоже не на монолог, а на разговор. Она рассказывала, кивая в мою сторону, показывая на наших коней, словно отчитывалась старшей родственнице о проделанном пути или просила совета перед дальней дорогой.
Потом она достала из кармана небольшой, расшитый незамысловатым узором лоскут и бережно привязала его к шесту, к множеству других таких же свидетельств памяти. Затем протянула такой же мне. Я, чувствуя и неловкость, и странную причастность к чему-то древнему и важному, молча последовал её примеру.
— Мамина мама, — тихо сказала она, уже спускаясь с кургана и отвязывая Бараза. — Фаридароза. Из рода Арганат. А здесь… — она обвела рукой горизонт, — земля рода Ялкын. Сюда она вышла замуж за маминого папу. Это их кочевья.
Этот курган был целым миром, живой книгой, где каждая глава — это поколение. Сюда на протяжении многих зим свозили своих умерших родичей, чтобы отсюда, с высоты, те могли наблюдать за живыми. Он был и гордым заявлением: «Эта земля наша, мы пустили здесь корни, глубокие, как эти могилы». И, конечно, он был маяком в степи.
И Аяжэгобика читала эти маяки, как заправский штурман. Прислонив ладонь ко лбу, она всмотрелась вдаль, туда, где на другом холме темнел ещё один курган.
— Темир-Улус, — объявила она, уже в седле. — Туда!
И мы поскакали. Наш путь вырисовывался не по рекам или горам, а по цепи священных холмов, разбросанных предками. Чильби, Кок-Торум, Бурекар… И вот наконец, когда солнце начало клониться к закату, перед нами вырос тот, что она ждала больше всех.
— Саренек, — произнесла она, и в её голосе прозвучала нота, что бывает у человека, вернувшегося домой.
С подножия этого, самого дорогого для неё кургана, в розовеющих лучах заката, мы разглядели тонкие струйки дыма, тёмные точки юрт и бесчисленное, движущееся пятно отары. Не сговариваясь, мы пришпорили коней и устремились вниз, навстречу дыму, блеянию и — её прошлой жизни.
Стойбище встретило звенящей, настороженной тишиной, в которой слышалось лишь дыхание степи — шепот ветра в ковыле и тревожное, отдаленное блеяние отары. Из приземистых, похожих на спящих зверей юрт, молча появлялись люди. Мужчины с лицами, будто высеченными из бронзы суровыми резцами ветра и солнца. Женщины в темных, тяжелых платьях, расшитых серебром, что звенело тише шепота. Их взгляды — любопытные, испытующие, строгие — скользили по мне, и я почувствовал себя капитаном, неожиданно выброшенным на незнакомый берег, где каждый мой шаг, каждое слово решало больше, чем самый хитрый чертеж.
И в этот миг моя спутница совершила маленькое чудо. Она преобразилась. Та самая рыжая прядь, что всегда выбивалась из-под самодельной заколки, теперь была не символом беспечности, а деталью нового, властного и взрослого облика. Легко, как перышко, соскользнув с седла, она сделала мне едва заметный, но не допускающий возражений жест: «Выходи. Доверься». Пока я с трудом отвязывал тюки с гостинцами, она протянула мне несколько листков, испещренных быстрыми, уверенными штрихами.
— Держи, — коротко бросила она, и в ее голосе прозвучала сталь командирской интонации. — Читай, когда подам знак.
Я взглянул на загадочные письмена, выведенные русскими буквами. «Уый у нэ хистэрты рхэд, эфсымэр!» — стояло в самом верху. Даже с проставленными ударениями эти слова казались шифром, тайным кодом иного мира. И я, гордившийся своей пятеркой по английскому и умением читать сложнейшие схемы, стоял здесь беспомощный и немой, как первоклашка. Аяжэгобика, к моему стыду и моей гордости, стала моим переводчиком, моим штурманом и моим дипломатическим советником в этом невероятном плавании.
Первым к нам приблизился старец с посохом из темного дерева. Сама степь, казалось, смотрела на меня из-под его густых, седых бровей. Аяжэгобика чуть склонила голову и легонько, но очень настойчиво толкнула меня локтем в бок.
Я развернул листок, сделал шаг навстречу этому живому утесу и, собрав всю свою волю, начал читать, стараясь вложить в чужие слова как можно больше уважения и твердости:
— Архуэдон, уэлдай зэрдэйы!... Нэ Санеречъи, Нэ Ялкыны…
Я произносил хриплые, гортанные звуки, рожденные в бескрайних просторах, у костров, о которых я знал лишь по книжкам. Я не понимал их смысла, я лишь произносил заклинание, составленное для меня двенадцатилетней девочкой-волшебницей.
Старик слушал, не мигая, его темные, пронзительные глаза, казалось, читали самые потаенные мысли в моей душе. Я протянул ему топор — добротный, стальной, с рукоятью, отполированной до зеркального блеска.
Аяжэгобика что-то тихо и быстро сказала на своем языке, снова кивнув в мою сторону. Я уловил лишь свое имя — «Андыр» — и слово «сый», в котором угадал значение «подарок».
И лицо старца озарила медленная, подобная восходу солнца из-за горизонта, улыбка. Он взял топор, взвесил его на своей мозолистой ладони, оценивая тяжесть и баланс, и громко, на весь аул, произнес что-то одобрительное. Лед недоверия растаял, будто его и не было.
Так и началось наше шествие. Мы обходили дядей, теток, почтенных родичей. Для каждого у Аяжэгобики припасен был свой волшебный листок, а у меня в руках — свой дар: сверкавшие на солнце иголки, крепкие, как стебли степного репейника, нитки, сладости, пахнущие иным, «затоннельным» миром.
— Арфа ма уэ уидаг эгас уа, мадэм, — читал я, вручая легкую эмалированную кастрюлю женщине, чье лицо было похоже на старую, мудрую карту.
— Дыууэ сэрды тынтыл куы мбэлы, уэд уэхицэн дэр ракурын кэн, — объявлял я, передавая сверток с теплой одеждой суровому дяде с руками богатыря.
Затем настал черед сестер Аяжэгобики — двух девочек лет девяти, с любопытством и робостью разглядывавших меня. Девочки, развернув их, ахнули. В их ладонях заблестели простенькие карманные зеркальца в пластмассовых оправах, легкие разноцветные гребни, изящные пудреницы и флакончики туалетной воды, пахнущие, как весенний луг где-то в ином мире.
Пока они, перешептываясь, с восторгом разглядывали диковинки, я развернул очередной листок и прочел самую длинную и витиеватую фразу из всех, что она мне подготовила. Звучало это торжественно и по-птичьи певуче:
— Архуэрондэр чызгджытэ, уадидэн уат куыд архусэн Аяжэгобикэ, уэд дэр уыдадзы ракурын кэнут уасгэ мады эгъдэуттэ!
Я не понимал ни слова, лишь старательно выговаривал непривычные звуки. Но едва я закончил, по женской половине стойбища прошел одобрительный гул. Пожилые женщины с теплыми, внезапно смягчившимися улыбками стали кивать, а их взгляды — полные нового, безоговорочного уважения — обратились на Аяжэгобику. Она же, стоя чуть поодаль, приняла эту немую овацию с невозмутимым, почти царственным спокойствием, лишь чуть тронув уголок губ в подобии улыбки.