Под другими звёздами

Глава шестая. Бремя чести

Волшебный светильник прожил в нашем доме всего один вечер. Но и этого хватило, чтобы произвести на нашу семью странное, тревожное впечатление. Он не грел, не потрескивал, как лучина, а просто был— холодный, бездушный и совершенный. Мы сидели за столом, и его ровный свет отбрасывал на стены чёткие, непривычные тени, делая знакомую комнату чужой.

— Но… откуда берётся ток? — отец уже пару часов крутил в руках яйцевидный кристалл, подносил к нему компас, водил вокруг пальцами, словно пытаясь ощутить невидимое поле. — Здесь нет химической реакции, нет очевидного источника. Это… волшебство.

— Этот свет ничего хорошего не принёс нашему роду, — тихо, очень чётко сказала Аяжэгобика. Она сидела на диване, поджав ноги, и её зелёные глаза в новом, искусственном свете казались бездонными. — Когда он появился, дела стали идти хуже. Скот болеть, люди умирать, зимой стало выпадать больше снега… Меня лиса укусила.

— Но тебя же спасли, — возразил Ратибор, прибежавший полюбоваться на наш «огонёк».

Аяжэгобика кивнула, но её лицо не стало светлее.

— Да. Спасли. Но давайте не будем этим светом… восторгаться, — произнесла она слово, вычитанное, должно быть, в одном из томиков серии «Классики и современники», которые она теперь поглощала с жадностью ненасытного ума. И предложила то, до чего мы, загипнотизированные техномагией, и не додумались: — И позовём не колдунов, а учёных.

С этими словами она встала и накрыла светильник всё тем же войлочным чехлом, словно набрасывая саван на неупокоенную душу. А затем – щелкнула настенным выключателем. Комната с облегчением вернулась к привычному светодиодному свечению здешнего электричества, выработанного плотиной, перегородившей Ануй.

А я в тот вечер совершил, как оказалось, главный в своей жизни поступок. Когда Ратибор попрощался, я унёс в свою комнату ту самую тетрадь и, листая её с замиранием сердца, аккуратно, не пропуская ни страницы, отсканировал камерой смартфона. Страницы, испещрённые чужими словами, уплывали в память телефона, словно призраки в Лету.

И, как оказалось, не зря.

Утром, когда мы ещё спали, у наших ворот скрипнул тормозами пыльный «УАЗ» со служебными номерами. Мужчины в штатском, вышедшие из него, были на редкость невыразительны. Их документы были настоящими, а объяснения — лаконичными, как выстрел:

— Соображения государственной безопасности.

Они вошли в дом, и их движения были точными и выверенными. Светильник, кристалл, проводки — всё было упаковано в специальные контейнеры с мягкими ячейками.

— И тетрадь. Тетрадь тоже сдайте, — сказал старший, и его голос не допускал возражений.

Я молча протянул ему кожаную обложку, чувствуя, как в кармане за спиной безмолвно горит мой смартфон с бесценными сканами.

Затем последовали подписки о неразглашении. Взяли их со всех, кроме Алёнки — даже с Агаты, которая подписывала бумагу с таким видом, будто это тайный договор с феей. И, зная, что мы всё равно не сможем хранить язык за зубами, старший добавил уже почти по-человечески:

— Поменьше, пожалуйста, об этом рассказывайте.

Когда «УАЗ» уехал, он увёз с собой часть тайны, оставив после себя вакуум, звонкую, тревожную пустоту.

Немного радовалась лишь Аяжэгобика.

— Ну вот, — сказала она, глядя на пыльную колею от колёс. — Они унесли проклятье с собой.

Я же был доволен хоть тем, что удалось сохранить. В школьном кабинете отца цветной принтер, гудя, выдал восемьдесят два листа, пахнущих краской и тайной. Я разложил их на столе, вооружился лупой и погрузился в изучение причудливых букв, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Здесь меня и застал Артём Сергеевич, который с первого ноября должен был стать нашим учителем истории и классным руководителем.

— Ну что, — спросил он, подходя к столу и с интересом разглядывая распечатки, — получилось что-то разобрать?

— Пока только вижу, что язык — явно индоевропейский, — сказал я, водя лупой по строке. — Что-то среднее между английским, немецким и… испанским, что ли?

— Дай-ка мне файл со сканом, — сказал он решительно. — Довольно детских игр с лупой. Попробуем более эффективный вариант.

И он отправил цифрового призрака из Тёплой Сибири по сети в лингвистическую лабораторию университета, что остался по ту сторону тоннеля. Там, где звёзды были привычными, а загадки — хоть и сложными, но всё-таки земными. Наша же загадка была иной. И ответа на неё, я чувствовал, в нашем старом мире найти пока было нельзя.

И вот, спустя несколько дней, что показались вечностью, Артём Сергеевич вновь предстал передо мной. В его глазах читалось то особенное выражение, которое бывает у учёного, когда кусочки мозаики вдруг складываются в осмысленную картину.

— Твоя догадка насчёт индоевропейской принадлежности языка, — продолжил он, расстилая на столе папку с распечатками, — оказалась верной. Более чем верной. — На верхнем листе красовался логотип: «ДГУ, Лаборатория информатизации». — Они прогнали твой файл через «Кулунду».

Я замер. «Кулунда» — квантовый суперкомпьютер, о котором мы знали лишь по скупым новостям с «той стороны». Он решал задачи, неподъёмные для обычных машин. По слухам, именно он стал причиной обвала криптовалютного рынка. И, якобы на нём был разгадан «манускрипт Войнича».

— И вот результат, — Артём Сергеевич положил передо мной толстую стопку бумаг. — Язык относится к германской группе, но… он словно законсервированная древность. Невероятно сложный, синтетический. Как наш русский или латынь — с падежами, спряжениями, целыми гроздьями суффиксов и приставок. В нём сохранилось то, что в английском и немецком давно стёрлось.

Я взял её. Бумага была тёплой от принтера. Я с благоговением перелистывал страницы. Здесь были грамматические таблицы, правила, которые «Кулунда» вывела за считанные часы, и даже небольшой словарик.

— Но… знаешь, — голос Артёма Сергеевича стал тише и значительнее. Он достал из папки последнюю, совсем тонкую пачку листов. —Полный перевод рукописи я тебе не дам. Это будет не интересно. Так что… Читай со словарём, — мягко сказал Артём Сергеевич. — Но приготовься. Это… меняет всё.

Я перевёл дух и начал переводить.

«Meni names es Umar Dontar», — гласила первая строка на том самом, чужом языке. И… это был первый шаг.

«Меня зовут Умар Донтар. И я — лейтенант Армии Энгвеонов, попавший в плен к вендам. Но прежде, чем рассказывать о моём сегодняшнем быте, не столь уж тяжком и безнадёжном, расскажу всю свою историю, приведшую меня сюда, на берега Северо-Восточного океана. История эта долгая, но торопиться мне некуда».

Минут через десять напряжённой работы, я оторвался от листа и посмотрел на Артёма Сергеевича. В его глазах я увидел то же потрясение, что чувствовал сам. Это была исповедь.

— «Венды»… «Армия Энгвеонов»… «Северо-Восточный океан»… — я пробормотал эти слова, пытаясь осмыслить их.

— И этот Умар Донтар. Он солдат. Солдат, который вёл дневник в плену.

Я унёс распечатки домой и снова уткнулся в текст, но теперь буквы оживали. Я уже не просто видел перевод, я слышал голос. Спокойный, смирившийся, принявший свою судьбу. Он не торопился, у него было впереди всё время в мире. И он собирался рассказать всё. Всю свою историю. Историю войны, о которой мы ничего не знали. Историю мира, который существовал здесь, на этой стороне тоннеля, пока на нашей стороне гремели залпы Второй Мировой. И этот мир, судя по всему, был куда больше, страшнее и удивительнее, чем мы могли предположить.

«Мой отец, Альдус Грон, был родом из самого центра страны, что прятался в седых облаках Энгвенских гор. Семья его жила небогато, но и не бедствовала, и главным их капиталом были честность и упорство. В гимназии он грыз гранит наук так, что от его прилежания звенели в воздухе сами молекулы знаний. Его выпускной аттестат, который я как-то держал в руках, был пропуском в другую жизнь, выданным за беспримерную доблесть на поле брани с логарифмами и древними языками. Этот пропуск открыл ему двери университета, а затем привёл в статистическое управление в Аурелии — огромном городе, чьи шпили, я представлял, пронзали небо, как иглы, на которые нанизаны тучи. И именно там, среди кип цифр и отчетов, его и настигла Великая депрессия — чудовище с невидимым лицом, пожиравшее сначала деньги, а потом и души.»

Я отложил листок и на мгновение закрыл глаза, давая улечься волне странного, почти мистического узнавания. Этот чужой мир, лежавший где-то далеко к югу от Тёплой Сибири, был до жути знакомым. Сквозь сухие строчки воспоминаний проступали очертания мира-двойника, мира-отражения в треснувшем зеркале. Здесь тоже считали годы от Рождества Христова. Здесь тоже были свои титаны Возрождения, свои фанатики Реформации, свои мечтатели Просвещения, свои дымные трубы промышленной революции. Даже призраки левых и правых социалистов, бьющиеся за души рабочих, и те были теми же самыми — только под другими именами. Вся история, казалось, шла параллельным курсом, пока не наткнулась на невидимый риф и не дала течь. И теперь обломки её — войны, депрессии, крушения надежд — выносило сюда, на страницы этого дневника, написанного под сводами того, что племя Сынов Степей звало Каменными садами.

«Но там, где одни видели крах, другие, с более гибкой совестью, разглядели золотые жилы. Отец рассказывал, как его коллеги, эти виртуозы отчётности, соткали из служебных положений и казённых бланков тёмную, запутанную паутину. Суммы, уплывавшие из имперской казны, достигали баснословного миллиона крон. А когда паутину вскрыли, все стрекозы-подельники дружно указали на одного-единственного кузнечика — моего отца. Его честность оказалась самой удобной мишенью. Ему грозила решётка, холодная и неумолимая, как закон.»

Я представил этого молодого, идеалистичного экономиста, Альдуса Грона, с его безупречными принципами и верой в цифры. И представил, как будто не ему, а мне задают следующий вопрос.

«— Но зачем тебе тюрьма? — слышался ему сладкий, лицемерный шёпот вчерашних собутыльников. — Поезжай-ка лучше в Порт-Сандер! Воля, солнце, море. Заработаешь — и заведёшь себе целый гарем... из местных блондинок. Мы тебе ещё позавидуем!

И отец, сломленный и подавленный, подписал бумагу — эту странную отставку с признанием вины и клятвой никогда не возвращаться в Метрополию. Он сел на корабль и отплыл на край света, на остров Олденир, затерянный в южных морях. Там, в аппарате провинциальной администрации, как грибы после дождя, росли «удачные проекты», сулившие лёгкие деньги. Но мой отец, словно заклинание, твердил сам себе свои университетские заповеди и жил лишь на жалование — те самые пятьдесят крон, что аккуратно перечислялись ему каждый месяц. Их хватало на маленькую квартиру с видом на пыльную площадь, на простую еду, на скромный костюм и даже на призрачную надежду, отложенную в старую шкатулку.

И вот однажды, в душный пятничный вечер, его старший коллега, человек с лицом постаревшего сатира, хлопнул его по плечу своей мясистой ладонью.

— Да брось ты корчить из себя святого! — просипел он, и от него пахло дешёвым ромом и цинизмом. — Наша работа — это бег по кругу, который никуда не ведёт. Её всё равно не переделать. Пошли, я покажу тебе город, который тебе и не снился...»

— Это же чистой воды художественный вымысел, — пожал плечами Ратибор, пришедший помочь мне, откладывая распечатку. Его вердикт прозвучал так же гладко и безапелляционно, как звон монеты на столешнице. — Фэнтези, приправленное альтернативной историей. Ну посуди сам, двадцатый век на дворе — и вдруг классическое рабовладение? Нестыковочка!

Но для меня голос Умара, звучавший со страниц, был куда реальнее скепсиса моего приятеля. Он вёл меня по следам своего отца с неумолимостью судьбы.

«Тот старший коллега, пухлый и благостный, словно кот, насытившийся чужими сметанами, усадил отца в потрёпанное такси и повёз показывать ему его новую родину.

— Местные белобрысые аборигены, — снисходительно пояснял он, — зовут этот город Суранам. Да и весь остров для них не Олденир, а Аланар. А нас, энгвеонов, они величают «бронзолицыми». Их священный металл — брона. Это помогло нашим предкам их когда-то обхитрить и подчинить. Ловко придумано, а?

Экипаж катился по убогим, пыльным улочкам, застроенным лачугами из ржавого железа и подгнившего дерева.

— Здесь обитают вонючие сандеры, — флегматично заметил коллега. — Цивилизованному энгвеону тут делать нечего, если он, конечно, дорожит своей шкурой. Даже полиция предпочитает сюда не совать свой нос. А вот здесь, — за окном замелькали домики чуть опрятнее, с жалкими клочками зелени у фасадов, — селятся метисы. Публика уже чуть почище, поумнее... Сказывается капля нашей, энгвеонской крови.

Ненадолго машина вырвалась на широкую, залитую солнцем главную площадь Порт-Сандера, промчалась мимо монументального дворца губернатора и не менее величественного здания Публичной библиотеки, чьи строгие колонны казались воплощённым знанием и порядком. Но вот такси снова нырнуло в лабиринт портовых кварталов, где воздух густел, пропитанный запахами солёной воды, гниющих фруктов и чего-то едкого, чужого.

Коллега, кряхтя, расплатился с таксистом-метисом и вывалился на мостовую, смахнув с лацкана пиджака несуществующую пыль:

— Вот. Настоятельно рекомендую сие заведение. «Малышки мадам Клюко», — он многозначительно ткнул пухлым пальцем в сторону двухэтажного дома, — Отменное сочетание цены и... качества услуг. Ну, или можешь просто прогуляться по этим улочкам. До наступления темноты здесь ещё относительно безопасно.

Отец мой, человек кабинетный, воспитанный на классических романах и строгих моральных принципах, не испытывал ни малейшей тяги к храмам порока. Кивнув на прощание, он просто пошёл, куда глядели глаза, вдоль вереницы кабаков, из которых доносились хриплые песни, и домов с полуодетыми женщинами в распахнутых окнах.

И вдруг его шаги замерли. Взгляд, скользивший по вывескам с похабными названиями, наткнулся на одну, что резанула сознание, как удар хлыста. Слова были начисто лишены крикливости, они были выведены солидным, даже строгим шрифтом, отчего становились лишь страшнее.

«Невольничий рынок».

Он стоял и смотрел на эти чёрные, бездушные буквы, в то время как мир вокруг, шумный и порочный, вдруг утратил для него все краски и звуки. Всё, что он знал об этом месте, все намёки, все циничные советы — всё это собралось в одну точку, в эту вывеску, что висела над его новой жизнью, как приговор. И в этот миг он понял, что очутился не просто на краю Империи. Он очутился на её дне.

Не знаю, каким ветром затолкнуло его под ту зловещую вывеску. Не любопытство — отвращение ворочалось в нём комом. Может, желание убедиться, что и этот кошмар — часть той самой «новой жизни», на которую он обменял свою честь? Он шагнул в полумрак, пахнущий потом, пылью и чем-то сладковато-приторным.

— Мы уже закрываемся, — раздался ленивый, хриплый голос. Из-за конторки поднялся верзила с лицом, будто вырубленным топором из старого дуба. Он смотрел на отца скучающим, почти сонным взглядом хищника, сытого до отвала. — Конец недели... А потому готовы со скидкой предложить именно то, что тебе нужно! Заходи, — это прозвучало не как приглашение, а скорее как приказ. И отец, сам не понимая почему, подчинился, переступив порог.

В тусклом свете газового рожка он увидел её. Девушку, сидевшую в скромном платье на голой деревянной скамье. Ей было лет пятнадцать-семнадцать, не больше. И главное, что бросилось в глаза — её волосы. Длинные, прямые, они ниспадали тяжёлым, белоснежным водопадом, сияя в полутьме неестественным, призрачным светом. Она сидела, поджав колени, и казалась не живым существом, а изваянием из мрамора.

— Встань! — рявкнул на неё верзила, и его голос, как удар бича, разрезал затхлую тишину. — Не видишь, что ли, смуглого господина?

Девушка вздрогнула и вскочила, точно её ударили током. На мгновение её глаза, синие-синие, как лёд в горном озере, широко распахнулись, и в них мелькнул бездонный, животный ужас.

— Повернись, — снова приказал работорговец. Когда она медленно, словно автомат, повернулась, он жестом, полным гадливого восхищения, обвёл её стройную, почти хрупкую фигуру. — Видишь? Это же статуэтка! Жаль, деньги нужны, а так бы себе оставил. Сто двадцать, — отрубил он, словно называл цену за кусок мяса.

— Почему так дорого? — выдавил отец, и его собственный голос показался ему чужим.

Верзила с театральным вздохом открыл ящик стола, достал свежий лист с печатью и ткнул им перед самым носом отца.

— Читай. Заключение врача. Абсолютно невинна. Товар высшей пробы, которым никто и никогда не пользовался. Ты можешь стать первым!

В груди у отца закипела такая ярость, что в висках застучало. Ему хотелось схватить эту тварь за глотку, разнести вдребезги эту позорную лавку. Но он стоял, парализованный холодным, трезвым расчётом. Что он может? Один, чужой, без связей и состояния? Его порыв ничего не изменит. А оставить её здесь... мысль об этом была столь же невыносима.

— Сто, — вдруг произнёс он, и сам ужаснулся этому торгу, в который ввязался.

— Это несерьёзно. Сто пятнадцать.

— Сто пять, — почувствовал он, как почва уходит из-под ног, как сам становится соучастником этого ада.

— Послушай, — продавец внезапно перешёл на панибратский, жалобный тон, разыгрывая спектакль. — У меня Семья. Дети. Мне надо их кормить. Да я и сам её за девяносто купил на плантации. Готовить умеет. И шить... Сто десять. Моя последняя цена.

— Чеком, — механически добавил отец, понимая, что в карманах у него лишь жалкие гроши. Он покупал её не наличными, а будущим, которое только что подписал.

— Это грабёж. Ну, ладно, договорились, — верзила развёл руками, изображая убыток, но в его глазах плескалось удовлетворение.

Когда они вышли на улицу, и он усаживал её в такси, в голове стоял оглушительный гул. Он купил человека. Он стал частью этой машины. Он смотрел на её белые, как лён, волосы, на тонкую шею, и чувствовал себя не спасителем, а очередным хозяином, просто более вежливым.

— Как тебя... хотя бы зовут? — тихо спросил он, захлопывая дверцу.

И он понял, что этот вопрос не имеет никакого значения. Сделка совершилась. И часть его души навсегда осталась там, в той лавке, под вывеской «Невольничий рынок». Он приобрёл не служанку, а тяжёлое, колючее бремя собственного молчаливого согласия. Девушка молчала, глядя в запотевшее стекло, за которым плыли чужие огни засыпавшего города. Её лицо было неподвижной маской, но в синих, озерно-ледяных глазах стояла такая бездна отчаяния, что он поёжился.

— Аэлин, — прошептала она наконец, и имя прозвучало как эхо из другого, чистого мира, мира высоких снежных вершин и звонких ручьев, который она, возможно, помнила в снах.

Знаете, я отца даже не стану осуждать. В том аду, куда его забросила судьба, среди циничных и отпетых дельцов, найти себе жену-энгвеонку было невозможно. Они бы не приняли его, бедного чиновника, а по документам — бывшего преступника, пусть и в действительности невиновного. А покидать остров ему было запрещено. Он оказался в ловушке.

Любил ли он её? Да. С того самого мгновения, когда увидел её ледяные глаза, полые страха, и понял, что не может уйти, оставив её в этой клетке. А она? А куда ей было деваться? Её мир сузился до стен его скромной квартирки и его смуглого лица, склонённого над вечерними газетами.

— Аэлин, я тебя не держу. Честное слово. Ты можешь уйти, — не раз, сжимая от бессилия кулаки, говорил он ей. — Но я тогда ничем не смогу помочь тебе на этом проклятом острове. При всём моём желании.

И она не уходила. Через полтора года у Альдуса Грона и беловолосой Аэлин Донтар родился сын. Тот, кто сейчас и пишет эти строки.

— Его надо учить, — с тревогой в голосе повторял отец, глядя, как я подрастаю. И тут вставала стена. Расизм. Жёсткий, системный, пронизывающий всё, как ржавчина. То, что отец-энгвеон «содержит» рабыню, наши кареглазые соседи принимали с понимающими, снисходительными ухмылками. Грешок, бывает. Но их дети... их дети отказывались со мной играть. Отталкивали от общей песочницы с криком: «Куда прёшь, белобрысый?!». Школ для таких, как я, «полукровок», тогда не существовало. Будущее моё виделось отцу мрачным тупиком.

Но однажды, когда мне едва исполнилось семь, отец вбежал в дом, размахивая свежей газетой. Его глаза, обычно усталые, горели.

— Кадетский корпус! — выдохнул он, протягивая газету маме. — Объявление. Набирают детей-метисов. — Он посмотрел на неё, и в его взгляде была не только надежда, но и мольба о прощении за тот выбор, который он был вынужден сделать. — Это шанс, Аэлин. Единственный шанс на лучшее будущее для нашего мальчика.