Чужой среди вечных

«Правила Гостеприимства Города Стоун-Холлоу:

Никто не выходит из дома после полуночи.

Никто не смотрит в зеркала после заката.

Никто не спрашивает у другого его настоящий возраст.

Нарушивший правило карается одиночеством».

Элай прочитал, и у него вырвался короткий смешок. Это было смешно. Абсурдно. Как в детской страшилке.

— Простите, — сказал он, прикрывая рот ладонью. — Я не хочу показаться неучтивым, но... это шутка, да? Запрет смотреться в зеркало? Это что-то вроде местного суеверия?

Он посмотрел на Аарона. Глаза мэра были мертвыми. Абсолютно пустыми. Улыбка застыла на его губах, но она не доходила до глаз, которые смотрели на Элая с холодной серьезностью.

— Это не шутка, мистер Блэквуд, — тихо сказал Аарон, и в его голосе исчезла вся мелодичность. — Это правила. Они были созданы нашими предками. И мы чтим их. Вы будете чтить их тоже, пока гостите у нас. Это не обсуждается.

Элай почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он перечитал правила еще раз. «Одиночество» — странное наказание. Не казнь, не тюрьма. Одиночество. От этого слова веяло чем-то древним и неправильным.

— И что значит «карается одиночеством»? — спросил он, стараясь сохранить невозмутимость.

Аарон снова улыбнулся, и его лицо разгладилось, будто он просто пошутил.

— Это значит, что мы перестаем общаться с нарушителем. Мы не замечаем его. Мы закрываем двери. Никто не здоровается с ним на улице. Он становится... призраком. И призраки не выживают долго в Стоун-Холлоу. Вы же понимаете, человек — существо социальное. Одиночество убивает быстрее ножа.

Элай сглотнул. Он понял. Это был контроль. Тотальный, незаметный контроль. Запреты, которые казались смешными, были инструментами управления. Нарушая их, ты становился изгоем. И в маленьком городе, затерянном в горах, где ближайшее село в трех днях пути, это был смертный приговор.

Да ты мог их и не нарушать, но кто-нибудь мог просто донести на тебя главе, что ты нарушаешь. Это был инструмент управления людьми.

— Что ж, — сказал Элай, — интересные правила. Я постараюсь их не нарушать. Но, знаете, я всегда был плохим слушателем.

Аарон рассмеялся, но смех его был сухим, как треск костра.

— Думаю, вы привыкнете. Все привыкают. Или уезжают. У нас есть и такие. Но те, кто уезжают... они редко находят то, что ищут. А часто — и вовсе не находят дороги обратно.

В этот момент Элай снова заметил кольцо. Аарон поднес руку к лицу, поправляя воротник, и камень блеснул алым светом — ярко, как уголек, хотя в кабинете было сумрачно. Кольцо было старым, массивным, из желтого золота, и в него был вправлен камень невероятного цвета — рубин, который казался не красным, а кровавым, с внутренним огнем. Элай знал драгоценности. Этот камень стоил целое состояние. И он не мог быть найден в этих горах. Его огранка была не местной — слишком сложная, ювелирная работа, которая говорила о Востоке, о древних мастерских, которых уже не существует.

— Красивое кольцо, — сказал Элай, пытаясь звучать беспечно. — Вы привезли его из столицы? Я редко вижу такие камни в провинции.

Аарон опустил руку и спрятал ладонь в карман. Движение было быстрым, почти нервным. Его глаза на секунду сузились, но улыбка осталась.

— Это семейная реликвия, — сказал он. — Символ власти. Передается от главы к главе. Вы говорите о столице, мистер Блэквуд, но в Стоун-Холлоу есть свои сокровища. Мне его подарил предыдущий глава, когда уходил на покой. А ему — его предшественник. И так испокон веков.

— И откуда же оно появилось у первого главы? — не унимался Элай.

Аарон пристально посмотрел на него. Тишина затянулась на несколько секунд, и в этой тишине Элай услышал, как за окном где-то далеко завыла собака. Аарон наклонился вперед, опершись локтями о стол.

— Там, откуда берутся все тайны нашего города, — сказал он, и его голос стал вкрадчивым, как у змеи. — Из горы. Гора щедра к тем, кто её уважает. Она дает нам пищу, кров и.… иногда — сокровища. Но это наша тайна, мистер Блэквуд. Вы ведь не станете требовать, чтобы мы выложили вам все наши секреты в первый же день?

Он усмехнулся, и в его усмешке было столько силы, что Элай на мгновение почувствовал себя мухой, которую паук пригласил на обед.

Аарон встал и подошел к окну. Он смотрел на гору — она была видна даже сквозь мутное стекло, огромная, темная, с белыми прожилками тумана.

— Наш город хранит великую тайну, мистер Блэквуд, — сказал он, и голос его был полон почти религиозного экстаза. — Великую. Все здесь счастливы, потому что мы знаем о ней. Мы знаем, что есть нечто большее, чем хлеб и зрелища. Нечто, что дает нам силу жить. Мы не ищем выгоды. Мы не ищем славы. Мы ищем покой. И мы его нашли. У вас в городах все бегают, суетятся, пытаются урвать кусок побольше, построить империи. А мы просто живем. И нам этого достаточно.

Элай слушал его и чувствовал, как внутри закипает раздражение. Это лицемерие, эта напускная мудрость. Он много раз слышал подобные речи. От гуру, от сектантов, от политиков. Все они обещали покой и счастье, а за спиной прятали цепи.

— Вы сказали про горы, — вдруг вспомнил Элай, меняя тему. — Я хотел бы осмотреть склоны. Для моих исследований. Вы позволите?

Аарон обернулся. Его лицо снова было безмятежным, но в глазах мелькнула тень — быстрая, как удар бича.

— О, мистер Блэквуд, я бы не советовал, — сказал он с театральным сожалением. — В этом году на севере были сильные дожди. Гора нестабильна. Камни падают, тропы осыпаются. Мы потеряли двух пастухов в прошлом месяце. Они пошли по старой тропе, и земля ушла у них из-под ног. Мы до сих пор не нашли тел. Гора — она живая, мистер Блэквуд. Она дышит. И она не любит, когда её беспокоят.

Элай внутренне напрягся. Это был прямой запрет. Вежливый, мягкий, но абсолютный.

— Я буду осторожен, — сказал он. — Я бывал в горах и похуже.

— Я уверен, что вы опытный путешественник, — ответил Аарон, и его голос стал тверже. — Но в Стоун-Холлоу мы заботимся о наших гостях. И если с вами что-то случится, я не смогу смотреть в глаза своей совести. Я настаиваю: не ходите к горе. Мы не хотим потерять еще одного приезжего. Погуляйте по городу. Посмотрите на озеро, оно прекрасно в это время года. Но гора — это табу. Для вас, как для гостя. Надеюсь, вы меня понимаете.

Элай хотел возразить, но увидел выражение лица Аарона. Улыбка исчезла. Он смотрел на Элая, и в его стальных глазах не было ни капли тепла. Это был взгляд человека, который не привык, чтобы ему перечили. И Элай понял: сейчас не время. Он кивнул.

— Я понимаю, — сказал он, поднимаясь. — Благодарю за предупреждение. И за вино.

Аарон проводил его до двери, положив руку на плечо. Его пальцы сжались чуть сильнее, чем нужно, оставляя ощущение чужой, враждебной силы.

— Добро пожаловать в Стоун-Холлоу, мистер Блэквуд, — сказал он. — Наслаждайтесь нашим гостеприимством. И помните о правилах. Они созданы не для того, чтобы ограничивать, а чтобы защищать.

Элай вышел из ратуши и выдохнул. Его спина была мокрой от пота. Он быстро зашагал по площади, чувствуя, как на него смотрят из окон. Городок, который днем казался пустынным, теперь будто притаился, ожидая, когда он сделает ложный шаг.

Он прошел по главной улице, мимо церкви без креста, мимо закрытой кузницы. Везде висели медные таблички с правилами. Он заглянул в окно одного из домов и увидел, как женщина, стоя перед зеркалом, накинула на него покрывало. Солнце уже клонилось к закату, хотя время было всего лишь три часа дня.

Ночь опустилась слишком быстро. Туман сгустился за какие-то минуты, превратив улочки в молочные реки. Элай вернулся в гостиницу с тяжелой головой. Его мысли путались. «Всё это какой-то сюрреализм. Правила, тайны, запреты. Этот Аарон — он не просто мэр. Он ведет себя как жрец. Он проповедует культ. И эта гора... она им нужна. Им нужна их тайна. Они не хотят, чтобы я ее нашел. А значит — я на правильном пути».

Тесса встретила его у двери, и в её глазах было беспокойство.

— Ну что, мистер Блэквуд? — спросила она, шепотом. — Поговорили с главой?

— Поговорил, — буркнул Элай, снимая плащ. — Он сказал мне не лезть к горе. Мол, обвалы.

Тесса отвела взгляд и принялась натирать стойку тряпкой, хотя на ней не было ни пылинки.

— Аарон Вейн знает, что говорит, — сказала она тихо. — Он умный. Всегда был умным. Может, и правда не стоит туда соваться? У нас и так каждый год кто-то пропадает. Может, вам лучше заняться чем-то другим. Ну, посидеть у нас в трактире, выпить чаю... Я вам сплетен расскажу, знаете, сколько у нас интересного!

Элай посмотрел на неё. Он знал, что она просто боится. Она не хотела ему зла, она просто хотела, чтобы он остался жив. Но он не мог остановиться.

— Спасибо, Тесса, — сказал он, кладя руку на её плечо. — Но я приехал не за сплетнями. Я приехал за правдой. И если она в той горе, я туда пойду. Хоть с обвалами, хоть без.

Он поднялся наверх, запер дверь и сел на кровать. Он достал дневник и открыл его. Снова прочитал свою клятву: «Я найду лестницу к тайне или умру». В этом городе, в этом трактире, со странными правилами и мэром с мертвыми глазами, он чувствовал себя ближе к смерти, чем когда-либо. Но он также чувствовал себя ближе к цели. И это было самое страшное и одновременно самое обнадеживающее ощущение в его жизни.

Глава 3

Элай лежал на жесткой кровати, глядя в потолок, где тени от уличных фонарей плясали в такт невидимому ветру. Сон не шел. Он вообще избегал этого места, словно чувствуя, что здесь, в Стоун-Холлоу, сны могут стать слишком реальными. Слишком опасными.

Мысли ворочались в его голове, как камни в мутной воде. Он перебирал все, что увидел и услышал за день. Часовая стрелка, застывшая на 3:33. Статуи плачущих людей вдоль перевала. Правила на медной табличке. Аарон Вейн с его медовым голосом и глазами, в которых не было ни капли тепла. Кольцо, светящееся алым огнем в темноте кабинета. И этот кислый вкус вина, который до сих пор стоял у него во рту, как предвестие отравы.

«Он слишком улыбчив, — думал Элай. — Слишком вежлив. Он говорит о покое и счастье, но городок мертв. Дети играют в похороны, женщины прячут зеркала, а по улицам никто не ходит после наступления темноты. Это не спокойствие — это страх. Замороженный, законсервированный страх, который стал здесь образом жизни».

Элай вспомнил свою жену, Сару. Как она стояла у плиты, напевая какую-то глупую песенку, и как он сидел за столом, уткнувшись в очередную книгу о языческих культах. Она просила его выйти в сад, подышать воздухом. Он отмахивался. «Сейчас, Сара. Еще минуту». Эта минута длилась три месяца. И когда он вернулся, её не стало. Теперь он смотрел на этот город, на этих людей, и видел ту же самую одержимость. Только здесь она была коллективной. Здесь все были одержимы тайной, которую охранял этот улыбчивый жрец с кольцом на пальце.

«Что они скрывают? — спрашивал он себя. — Что за дар сулит эта лестница? И почему Аарон так отчаянно не хочет, чтобы я подошел к горе?»

Ответа не было. И в этом была самая страшная мука.

Элай сел на кровати. Его тело ныло, но душа требовала движения. Он не мог больше лежать в этой душной комнате, где воздух пах сыростью и страхом. Он должен был увидеть ночной город своими глазами. Должен был почувствовать его пульс. Или убедиться, что пульса нет.

Он знал, что нарушает правило. Это было глупо. Опасно. Но что-то внутри него — та самая тихая искра, которая горела в его душе уже десять лет, — толкало его вперед. Он не мог сидеть сложа руки, когда истина была так близко, за этими каменными стенами, в этой безумной тишине.

«Правила созданы для тех, кто боится, — прошептал он в темноту. — А я давно перестал бояться. Я просто ищу».

Он накинул плащ и бесшумно, как тень, спустился по скрипучим ступеням. Внизу было тихо. Тесса ушла к себе, огонь в камине почти погас, и только красные угли тлели в пепельной постели. Элай проскользнул мимо стойки, отодвинул тяжелый засов на задней двери и вышел на двор.

Ночь была чернильной. Туман висел низко, почти у самой земли, и его серые клочья обнимали его сапоги, как руки утопленников. Луна пряталась за облаками, и только редкие звезды пробивались сквозь молочную пелену. Двор гостиницы был маленьким, с сараем и колодцем. Элай сделал несколько шагов и замер.

У старой конюшни стоял человек.

Он был высоким, худым, и его длинная тень тянулась по земле, сливаясь с туманом. Человек держал в руках что-то белое — ткань, которая колыхалась на ветру. Он стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на Элая. Но в его позе не было угрозы. Напротив, он казался испуганным, сжавшимся.

Элай медленно подошел ближе. В свете, пробивающемся из кухонного окна, он разглядел лицо незнакомца. Это был мужчина лет пятидесяти, с бледной, изможденной кожей, глубоко запавшими глазами, цвет которых в темноте нельзя было определить, и длинной седой бородой, похожей на паутину. Его волосы, когда-то черные, теперь были тронуты обильной проседью и торчали во все стороны, как у человека, который давно перестал заботиться о своей внешности. Одежда его была бедной: залатанный сюртук, изношенные брюки, и огромные руки, унизанные мозолями, с длинными, тонкими пальцами, которые держали ткань.

Элай заметил, что ткань была странной. Это был саван — длинный, белый, с вышитыми по краям темными символами. Те самые символы, которые он видел на церкви: круг, перечеркнутый диагональю.

Мужчина улыбнулся. Это была нервная, дерганая улыбка, которая больше напоминала гримасу. Он открыл рот, но вместо слов из него вырвался только хриплый, сиплый звук — как будто кто-то перерезал ему горло, и голосовые связки срослись неправильно.

Элай понял. Немой.

Он вспомнил, что Тесса упоминала какого-то портного. Иезекииль. Да, точно. Она говорила, что он шьет самые лучшие в городе вещи, но странный, нелюдимый. И что он живет на краю города, у самого леса.

— Вы Иезекииль? — спросил Элай шепотом.

Портной энергично закивал, не переставая оглядываться по сторонам. Его глаза метались от окна к окну, от двери к двери. Он казался загнанным зверем, который вышел из норы только ради того, чтобы предупредить другого зверя о капкане.

Он схватил Элая за рукав, и его пальцы — холодные, цепкие, как корни — дернули историка в сторону, под навес конюшни, где тень была гуще. Элай позволил увести себя. Он чувствовал, что этот человек знает что-то важное, что хочет сказать ему, но не может. Или боится.

Иезекииль опустился на корточки и, достав из кармана кусок угля, начал чертить что-то на земляном полу. Его рука дрожала, линии выходили рваными, но Элай сразу понял, что это. Лестница. Она уходила вверх, к чему-то, что напоминало вершину. Портной ткнул пальцем в рисунок, потом поднял свою длинную, костлявую руку и указал на гору за городом. Пик-Рэйвен. Та самая гора, куда Аарон запретил ему ходить.

Элай кивнул, показывая, что понимает. Иезекииль облегченно выдохнул, но улыбка тут же сползла с его лица. Его глаза расширились от ужаса. Он уставился на край двора, и Элай, проследив за его взглядом, увидел их.

Патруль.

Три фигуры вышли из тумана, как призраки. Они двигались беззвучно, и только редкие хруст гравия под ногами выдавал их присутствие. На них была простая, темная одежда, и на поясах висели дубинки. Но самое странное — на их лицах были маски. Белые, гладкие, без единого отверстия для глаз или рта. Они выглядели как лица мертвецов, застывших в вечном безмолвии. Шли они медленно, методично, и Элай понял: они не просто патрулируют — они ищут.

Патруль возглавлял мужчина, который шел чуть впереди остальных. Он не носил маски. Его лицо было открыто, и в свете редких фонарей оно казалось почти красивым: гладко выбритое, с тонкими, острыми чертами и высокими скулами. Ему было на вид лет тридцать, но выражение его глаз было старше — пустым и внимательным одновременно. Темные волосы были коротко подстрижены, и на виске виднелся тонкий, белый шрам, как от ожога. Он был худым, подвижным, и каждое его движение выдавало охотника. Он шел мягко, как кошка, и его глаза сканировали пространство с такой интенсивностью, что Элай невольно затаил дыхание.

Сайлас. Элай не знал его имени, но он знал этот тип людей. Он видел их в армии, в темных переулках, в грязных городах. Это были люди, которые не задавали вопросов. Они просто выполняли приказы. И в их глазах не было ни капли сострадания — только абсолютная преданность тому, кто стоял выше.

Иезекииль задрожал. Его лицо побелело, и он начал отползать назад, в тень конюшни. Элай хотел что-то сказать, но портной приложил палец к губам, и в его взгляде была такая мольба, что Элай сжал зубы. Патруль прошел в нескольких метрах от них. Сайлас остановился, принюхался, как пес, почуявший чужой запах, и повернул голову в сторону конюшни. Его взгляд на секунду встретился с глазами Элая. Сердце историка пропустило удар. Но Сайлас просто отвел взгляд и двинулся дальше, скрывшись в тумане, как будто их никогда и не было.

Иезекииль вскочил на ноги и, не оглядываясь, бросился в темноту. Его длинная фигура растворилась в молочной мгле быстрее, чем Элай успел моргнуть. Только белый саван мелькнул в последний момент, как крыло призрака.

Элай остался один. Он смотрел на рисунок на земле. Лестница уже стиралась под ногами, но образ её намертво врезался в память. Иезекииль хотел помочь ему. Он показал путь. Но он боялся. Боялся так, что у него тряслись руки. И это было главное, что понял Элай: в этом городе страх был не просто эмоцией. Он был воздухом, которым дышали. Он был водой, которую пили. Он был законом.

Элай вернулся в гостиницу, проверил карман. Монета, которую он хотел дать портному в знак благодарности, все еще была там. Иезекииль вернул её. Вернул и показал знак, который Элай сначала не понял. Он провел пальцем по горлу, потом — по глазам. «Мне не нужны деньги. Они ничего не стоят». Или, может быть: «Деньги здесь не спасают».

Внутри трактира было тепло. Тесса вышла из своей комнаты и сидела у потухающего камина, поджав ноги, пила что-то темное из кружки. Увидев Элая, она не удивилась. Только покачала головой, как учительница, заставшая ученика за шалостью.

— Я знала, что вы полезете на улицу, мистер Блэквуд, — сказала она устало. — Ох, знала. Вы слишком уж любопытный. Это вас погубит.

Элай сел напротив неё и вытянул ноги. Он чувствовал, как адреналин все еще бурлит в крови.

— Я встретил Иезекииля, — сказал он тихо. — На заднем дворе.

Тесса вздрогнула. Её глаза расширились, и она на мгновение прикусила губу.

— Иезекииль? — переспросила она. — Что вы с ним делали?

— Он хотел мне что-то сказать. Показал дорогу к горе. А потом появился какой-то патруль.

— Сайлас, — тихо произнесла его имя Тесса.

При звуке этого имени Тесса побледнела. Она быстро перекрестилась — странным жестом, который Элай не узнал.

— Сайлас, — повторила она, и её голос стал похож на шепот змеи. — Вы видели Сайласа? И он вас не заметил? Это чудо, мистер Блэквуд. Настоящее чудо. Этот человек... он как собака. Если он почуял что-то, он не остановится. Он будет преследовать вас до самого конца. До последнего вздоха.

Элай нахмурился.

— Почему ты так его боишься? Он всего лишь исполняет приказы.

— Он не просто исполняет приказы, — жестко сказала Тесса, подавшись вперед. — Он верит в них. Понимаете? Сайлас не верит в Бога. Он не верит в черта. Он верит в Аарона. Для него закон города — это закон Вселенной. Если Аарон скажет «прыгни», Сайлас прыгнет. Скажет «убей» — он убьет. И улыбнется при этом, потому что для него это святое дело. Это не просто служба, мистер Блэквуд. Это религия.

Элай помолчал. Он видел таких фанатиков. Они были страшнее любой армии, потому что их нельзя было купить, запугать или переубедить. Они шли к цели, как машины.

— Странные у вас тут порядки, — сказал он.

— У нас тут не порядки, — вздохнула Тесса, отпивая из кружки. — У нас тут жизнь. Мы так живем. Многие с рождения. Мы не знаем другой. А вы приехали и говорите, что это странно. Но для нас это нормально. Как у вас в городе — шум, суета. Это для нас странно.

— А как же часы на ратуше? — спросил Элай, меняя тему. Он видел, что Тессе неприятно говорить о Сайласе и Аароне, но не мог удержаться. — Они остановились на 3:33. И никто их не чинит. Это ведь странно, правда?

Тесса улыбнулась, и в её улыбке появилась та самая неуверенность, которую Элай уже начал замечать у всех местных. Она не знала ответа, но боялась признаться в своем незнании.

— Так у нас нет часового мастера, — сказала она. — Они стояли ещё до того, как я тут появилась. Я приехала в Стоун-Холлоу пятнадцать лет назад, и они уже не работали. Привыкли, наверное. Мы смотрим на них и знаем, что время есть, но оно неважно. Здесь другое время.

— Другое время? — переспросил Элай.

Тесса махнула рукой, отмахиваясь от его вопроса.

— Вы слишком много думаете, мистер Блэквуд. Спите мало. Это вас изматывает. Хотите, я вам налью травяного чая? Успокаивает.

— Спасибо, не надо, — отказался Элай. — Но, если у вас есть книги, я бы почитал. О местных легендах.

Тесса замялась, но потом её лицо просветлело.

— А ведь есть! — сказала она, хлопнув себя по колену. — У нас есть библиотека! Старая, в доме Сэмюэля. Он умер лет десять назад, и его дом перешел в собственность города. Там полно книг. Старых, пыльных, с плесенью. Аарон хотел их сжечь, но мы не позволили. Сказали, что пусть стоят. Никому они не мешают. Если хотите, завтра я вас провожу. Миссис Фримен, смотрительница, пустит.

Элай кивнул. Библиотека. Это было то, что ему нужно. Там, среди старых бумаг, могла быть разгадка.

— Спасибо, Тесса, — сказал он. — Ты очень добра.

Тесса улыбнулась, но Элай заметил, что её улыбка дрогнула. Она хотела что-то сказать, но передумала. Вместо этого она поднялась и пошла к лестнице.

— Спите, мистер Блэквуд, — сказала она с порога. — Спите и не нарушайте больше правил. Прошу вас. Ради вашей же безопасности.

Она ушла, и Элай остался один в темном трактире. Он смотрел на тлеющие угли и думал о портном, который рисовал лестницу. О патруле с белыми масками. О Сайласе с его горячими, фанатичными глазами. И о кольце Аарона, которое светилось в темноте.

«Завтра я пойду в библиотеку, — решил он. — И я найду там ключ к этой тайне. А потом я пойду к горе. Даже если это будет стоить мне жизни».

Он поднялся в свою комнату, запер дверь и сел на кровать. За окном снова завыл ветер, или, может быть, это была собака. А может, кто-то другой. Элай закрыл глаза и погрузился в тяжелый, липкий сон, полный лестниц, уходящих вверх, в самое небо.

Глава 4

Утро пришло в Стоун-Холлоу такое же серое и липкое, как и предыдущее. Туман не исчез, он лишь поднялся чуть выше, открывая взгляду крыши домов и острые шпили церкви, но гору все еще скрывала молочная пелена. Элай спустился в трактир, быстро проглотил похлебку — она была такой же безвкусной, как и вчера, — и, не тратя времени на пустые разговоры с Тессой, направился к библиотеке.

Тесса дала ему краткие указания: «Идите по главной улице до церкви, потом сверните налево, там увидите старый дом с зеленой дверью. Это и есть библиотека».

Элай шел быстро, стараясь не смотреть по сторонам. Но он чувствовал взгляды. Они были повсюду — из щелей в ставнях, из-за занавесок, из-за углов. Городок наблюдал за ним, как стая ворон следит за падалью. Каждый встречный — а их было немного — опускал глаза, когда Элай проходил мимо, и ускорял шаг. Никто не улыбался. Никто не здоровался. Они просто проходили мимо, как тени, и Элай чувствовал, что он здесь чужой. Чужой, которого терпят, но не принимают.

Здание библиотеки оказалось именно таким, как описывала Тесса: старый, почерневший от времени деревянный дом с облупившейся зеленой дверью. Окна были запыленными, и через них почти ничего не было видно. Над дверью висела табличка с выцветшей надписью: «Городская библиотека имени Сэмюэля Брауна. Основана в 1772 году». Под ней, на той же медной пластине, но уже другой рукой, было выгравировано знакомое правило: «Никто не выходит из дома после полуночи».

Элай толкнул дверь. Она открылась с протяжным, жалобным скрипом, и его встретил запах плесени, старой бумаги и воска. Внутри было темно, только несколько свечей горели на стойке, отбрасывая оранжевые круги на пыльный пол. Книги стояли на высоких стеллажах, уходящих под самый потолок, и их было так много, что они, казалось, давили на стены своей тяжестью. Элай почувствовал, как его сердце забилось быстрее. Он любил книги. Они были его единственной настоящей семьей после того, как он потерял Сару. Он мог часами сидеть в библиотеках, перелистывая пожелтевшие страницы, вдыхая запах веков.

За стойкой сидела пожилая женщина. Она была маленькой, сухой, как осенний лист, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и острым, птичьим лицом. На носу у неё сидели круглые очки в металлической оправе, и она смотрела поверх них на вошедшего с явным подозрением.