Чужой среди вечных

— Доброе утро, — сказал Элай, стараясь говорить как можно дружелюбнее. — Меня зовут Элай Блэквуд. Я гость города. Мне бы хотелось ознакомиться с вашими книгами по местной истории и фольклору.

Женщина медленно опустила книгу, которую держала в руках, и сняла очки. Её глаза — выцветшие, бледно-голубые — уставились на Элая с ледяным спокойствием.

— Вы не местный, — сказала она. Это был не вопрос. Это была констатация факта.

— Я только что сказал, что я гость, — ответил Элай, пытаясь сохранить терпение.

— Я знаю, кто вы, мистер Блэквуд, — сказала женщина, и в её голосе появилась нотка, от которой у Элая похолодело в животе. — Мне доложили. Книги не выдаются чужакам. Только горожанам.

Элай нахмурился. Это было абсурдно. В цивилизованном мире библиотеки были открыты для всех. Даже в самых захолустных городках он мог получить доступ к архивам, просто назвав свое имя и цель визита.

— Я историк, — сказал он, стараясь говорить ровно. — Я занимаюсь исследованием местных легенд. Это не для развлечения. Это научная работа. Мне нужны старые записи, хроники, возможно, дневники первых поселенцев.

— Я слышала, что вы историк, — ответила женщина, и её губы скривились в подобии улыбки, которая не коснулась глаз. — Но это не меняет правил. Книги — для своих. Вы — чужак. Приходите, когда станете своим.

— И когда же я стану своим? — спросил Элай, уже начиная закипать.

Женщина пожала плечами. Жест был медленным, почти театральным.

— Это зависит не от меня. Это зависит от Аарона. Если глава города даст добро, я открою для вас двери. Но пока он не дал. И, судя по тому, что мне известно, он не даст.

Элай почувствовал, как его челюсти сжались. Аарон. Конечно. Этот улыбчивый гад уже успел перекрыть ему кислород. Он дал указание не пускать Элая в библиотеку, потому что знал: именно там могут быть ответы на вопросы, которые Элай задает. Аарон хотел, чтобы он оставался в неведении, как и все остальные в этом проклятом городе.

— Понятно, — сказал Элай, сдерживая гнев. — Благодарю за информацию.

Он повернулся и вышел из библиотеки, хлопнув дверью так, что звякнуло стекло в окнах. Он шел по улице, сжимая кулаки, и в его голове роились мысли, черные и злые.

«Это не просто библиотека, — думал он. — Это хранилище. Они боятся, что я узнаю правду. Аарон держит людей в неведении, контролирует информацию. Это первый признак тоталитарного культа».

Он остановился на площади и посмотрел на людей, проходящих мимо. И тут он заметил то, что ускользнуло от его внимания вчера. У всех жителей — у мужчин, женщин, даже у детей — на шее висели кулоны. Маленькие, металлические, на кожаных шнурках. И символ на них был один и тот же: круг, перечеркнутый диагональной линией. Тот самый, который он видел на церкви. Тот самый, который был выгравирован на перстне Аарона.

Элай замер. Его взгляд скользнул от одного прохожего к другому. Мужчина, несший корзину с овощами, носил кулон. Женщина, стиравшая белье у колодца, носила кулон. Маленькая девочка, игравшая в куклы у крыльца, тоже носила кулон. Все они носили этот знак. Но никто не носил креста.

Элай подошел к одной из старух, сидевшей на скамейке и вязавшей носки. Она была старой, с глубокими морщинами и белыми, как снег, волосами. На её шее висел тот же кулон.

— Простите, — сказал Элай, стараясь говорить как можно мягче. — Можно спросить, что означает этот символ?

Старуха подняла на него глаза. Они были мутными, катаракта застилала зрачки, но в них мелькнула искра понимания.

— Это лестница, сынок, — прошамкала она. — Путь к свету.

— К какому свету? — спросил Элай, чувствуя, как внутри нарастает холодное возбуждение.

Старуха улыбнулась. Улыбка её была беззубой, почти детской, и в ней было что-то жуткое.

— Ты не из наших, — сказала она. — Ты не поймешь. Когда придет время, все поймут. Все поднимутся.

Она отвернулась и продолжила вязать, как будто Элай исчез. Он постоял еще несколько секунд, потом развернулся и быстрым шагом направился обратно к гостинице.

«Лестница, — думал он. — Это символ лестницы. Они все поклоняются лестнице и тому, куда она ведет, тому, что в конце неё. Это культ. Не просто суеверие, а организованная религия. Христианство здесь заменено чем-то другим, чем-то более древним».

Он ворвался в трактир, где Тесса натирала стойку. Она подняла голову, увидела его лицо и нахмурилась.

— Выглядите так, будто увидели призрака, — сказала она. — Библиотека не пустила?

— Не пустила, — буркнул Элай, садясь за стол. — Скажи мне, Тесса, что это за символ? Я видел его на церкви, на кольце Аарона, на кулонах всех жителей. Что это за вера?

Тесса перестала натирать стойку и медленно выдохнула. Она подошла к столу, села напротив Элая, и наклонилась к нему, понизив голос до почти шепота.

— Это наша вера, — сказала она. — Мы называем себя Ждущими.

— Ждущими чего? — спросил Элай, чувствуя, как его сердце начинает биться быстрее.

Тесса оглянулась по сторонам. В трактире никого не было, но она все равно продолжала говорить шепотом, будто стены могли подслушивать.

— Мы ждем того, кто придет по лестнице. Того, кто найдет путь. Мы верим, что когда-нибудь лестница откроется для всех, и тот, кто достоин, поднимется по ней и увидит истину. Аарон говорит, что мы все должны быть готовы. Что мы должны очистить свои души и ждать знака.

Элай смотрел на неё, и в его голове вспыхивали образы. Десятки культов, которые он изучал за свою жизнь. Везде один и тот же паттерн: пророк, обещание спасения, строгие правила и полный контроль над жизнью паствы.

— А что на вершине? — спросил он. — Что они увидят?

Тесса пожала плечами, и в её глазах мелькнула тень неуверенности.

— Никто не знает. Только Аарон, наверное, он там бывал. Он говорит, что это великая тайна. Что мы должны верить. И мы верим. У нас нет другой надежды.

— Тесса, — сказал Элай, — это звучит как секта. Такой культ может быть опасен.

Тесса нахмурилась, и её лицо стало жестче.

— Это не секта. Это наша традиция. Мы так живем уже сто лет, с самого основания города. Это не Аарон придумал. Это было до него. Аарон просто... продолжил.

— И что было до Аарона? — настаивал Элай.

Тесса задумалась. Она теребила передник, и её глаза бегали из стороны в сторону, будто она искала ответ в воздухе.

— Я не знаю, — призналась она наконец. — Никто не знает. Старые книги все в библиотеке, но их никто не читает. Аарон говорит, что мы должны смотреть вперед, а не назад. Что прошлое не важно. Важно будущее. Важно ожидание.

Элай горько усмехнулся. Типичная тактика любого культа: отрезать людей от их истории, чтобы они не могли увидеть, как их предками манипулировали точно так же.

— Можно посмотреть на вашу гравюру? — спросил он вдруг. — Ты говорила вчера, что у тебя есть изображение.

Тесса удивленно моргнула, потом кивнула. Она поднялась и жестом пригласила его за стойку, в небольшую комнатку, которая служила ей спальней. Комната была маленькой, уютной, с кроватью, застеленной лоскутным одеялом, и старым комодом. На стене, прямо над кроватью, висела гравюра в деревянной раме.

Элай подошел ближе и замер.

Гравюра была старой, выцветшей, но изображение все еще было четким. На ней были изображены люди — десятки фигур в длинных одеждах, стоящих на коленях перед скалой. Они смотрели вверх, на темный силуэт, который был вырезан в камне. Этот силуэт лишь отдаленно напоминал человека. У него были две руки, но они были слишком длинными, непропорциональными, и они тянулись к людям, как будто благословляли их. Лица у фигуры не было — только гладкая, черная поверхность, на которой, однако, угадывались очертания глазниц, пустых и бездонных. Ноги у него были толстыми, неуклюжими, как у каменного идола, и они уходили глубоко в скалу, будто он был частью горы. Внизу гравюры была надпись на старом, вышедшем из употребления наречии, но Элай смог разобрать несколько слов: «И узрят они свет».

Он долго смотрел на это изображение. В его голове всплыли воспоминания. Мьянма. Небольшая деревня в джунглях, где он изучал местные племена. У них тоже был похожий культ, но там он был мирным. Они поклонялись духам гор, приносили им цветы и рис, и верили, что духи охраняют их от болезней. У них были похожие статуи — черные, безликие, с длинными руками, которые они называли «Защитниками». Но там это было просто суеверие, смешанное с буддизмом. Здесь же... здесь это выглядело иначе. Жестче. Здесь в этой гравюре было что-то угрожающее. Люди на ней стояли на коленях не с мольбой, а с ужасом. Они не поклонялись — они умоляли.

— Ваш культ... он мирный? — спросил Элай, поворачиваясь к Тессе.

Тесса улыбнулась, и улыбка её была почти детской, с той самой верой, которая не терпит сомнений.

— Конечно, мистер Блэквуд, — сказала она. — Наша вера — самая лучшая. Мы просто ждем. Мы молимся. Мы верим, что придет день, когда лестница откроется, и мы все увидим правду. Какое же в этом зло?

Элай смотрел на неё и видел искренность. Она действительно верила в то, что говорила. Она не была злой, не была обманутой в привычном смысле. Она была просто... ослепленной. Как те люди в Мьянме, которые приносили цветы идолам, чтобы те не гневались. Только здесь роль идола исполнял Аарон, а роль ритуала — строгие правила и этот странный символизм.

Он вспомнил слова Аарона: «Мы ищем покой». В этом и была суть. Синкретическая религия — смесь христианских ритуалов, которым они следовали по привычке, и языческого поклонения силам земли. Они взяли у христианства обрядовость, страх перед высшей силой, понятие греха. А у язычества — поклонение природе, горе, камням. И скрестили это в нечто новое, странное и глубоко зависимое от воли одного человека — Аарона, который был не просто мэром, а жрецом, толкователем воли этого безликого силуэта из скалы.

Элай вышел из комнаты Тессы и поднялся к себе. Он чувствовал себя так, будто только что заглянул в бездну. Бездну, в которой люди по собственной воле отказывались от свободы, потому что боялись пустоты.

Он открыл свой саквояж и достал старый компас. Это был подарок Сары, сделанный в последний год их брака. На задней стенке было выгравировано её имя, и при виде этих букв у Элая на секунду перехватило дыхание. Он щелкнул крышкой компаса и положил его на стол.

Стрелка дернулась, покрутилась и застыла.

Она указывала не на север. Она указывала на гору. Пик-Рэйвен.

Элай перевернул компас. Стрелка снова дернулась и снова застыла, глядя на гору. Это было невозможно. Компас был исправен — он всегда работал безупречно. Он брал его в экспедиции в самые дикие уголки мира, и стрелка всегда находила север. Но здесь, в Стоун-Холлоу, она игнорировала магнитное поле Земли. Она указывала только на одно место.

Элай поднес компас к окну. Стрелка на мгновение дрогнула, но снова повернулась к горе, как верная собака, почуявшая хозяина. Он перевел взгляд на Пик-Рэйвен. Гора выглядела огромной и темной, её вершина скрывалась в тумане. И в этот момент Элай понял: дело не в компасе. Внутри горы есть что-то, что притягивает стрелку. Что-то с огромной энергией. Что-то металлическое. Может быть, странные руды или что-то таинственное.

«Слишком много аномалий для одного места, — подумал он. — Часы, стоящие на 3:33, магнитное поле, указывающее на гору, статуи, выглядящие как застывшие люди, культ, поклоняющийся силуэту в скале. Это не просто совпадения. Здесь что-то есть. И это что-то — не просто легенда».

Он захлопнул крышку компаса, сунул его в карман плаща, и решительным шагом направился к двери. Он знал, куда ему нужно идти. Церковь. Та самая церковь без креста, которую он видел в первый день. Если там есть хоть какие-то записи, хоть какие-то подсказки, он должен их найти.

Он спустился вниз, прошел мимо Тессы, которая удивленно посмотрела на него, и вышел на улицу. Туман за эти часы стал еще плотнее. Он стелился по земле, скрывая мостовую, и фигуры людей, проходящих мимо, казались призраками, плывущими в молоке.

Глава 5

Церковь Стоун-Холлоу стояла на небольшом возвышении, в тени огромного старого вяза, ветви которого тянулись к небу, как скрюченные пальцы. Элай подошел к ней с чувством, которое он не мог описать словами — смесь любопытства, отвращения и холодного, ледяного страха. Здание было старым, сложенным из того же темного камня, что и ратуша, и его стены казались впитавшими в себя всю сырость столетий. Над входом, там, где обычно висел крест, красовался тот самый символ — круг, перечеркнутый диагональной линией. Лестница.

Дверь была приоткрыта, и изнутри доносилось пение. Оно было низким, монотонным, похожим на гул пчелиного роя, и в нем не было ни радости, ни печали — только какая-то странная, гипнотическая отрешенность. Элай толкнул дверь и вошел внутрь.

В церкви было темно. Свет проникал только через узкие, стрельчатые окна, затянутые мутным стеклом, которое превращало солнечные лучи в серые, болезненные полосы. Воздух был тяжелым, спертым, пахло воском, ладаном и еще чем-то сладковатым, почти приторным — запахом, который Элай не мог идентифицировать, но который вызывал у него тошноту.

Скамьи были заполнены людьми. Они стояли, опустив головы, и их голоса сливались в единый, низкий гул. Элай протиснулся к задней скамье, стараясь не привлекать внимания. Никто не обернулся. Все были поглощены ритуалом, их глаза были закрыты или устремлены в пол. Они казались не людьми, а марионетками, которые двигались по команде невидимого кукловода.

И этим кукловодом был Аарон Вейн.

Он стоял у алтаря, и Элай едва узнал его. Вместо элегантного сюртука, в котором он принимал гостей в ратуше, на нем была длинная черная мантия, доходящая до пола, с широкими рукавами, расшитыми золотыми нитями. Его волосы были зачесаны назад, и на лбу блестела тонкая золотая диадема с тем же символом. Его лицо было бледным, почти прозрачным в свете свечей, и глаза его, стальные, пронзительные, горели фанатичным огнем. Он держал в руках тяжелую книгу в черном переплете и читал из нее, и его голос, медовый и вкрадчивый, заполнял все пространство церкви, проникая в самые темные уголки душ прихожан.

— «Ибо сказано: смерть есть ложь, — вещал Аарон, и его голос звенел, как колокол. — Смерть — это дверь, за которой нет конца. Те, кто боятся её, не знают истины. Но те, кто принимают страдание, кто приносят жертву, те открывают эту дверь. Страдание — ключ. Жертва — замок. И только тот, кто готов отдать, сможет получить. Только тот, кто готов умереть, сможет жить вечно».

Элай почувствовал, как его кожа покрылась мурашками. Эти слова были древними, как само время, и в них звучала та самая первобытная жестокость, которую он изучал в книгах о языческих культах. Жертвоприношение. Искупление через страдание. Это было не христианство, даже в самом извращенном его виде. Это было что-то другое — что-то, что пришло из тех времен, когда люди приносили кровавые дары богам, чтобы те не гневались.

Он перевел взгляд на алтарь и замер. Перед Аароном стояла большая чаша, сделанная из темного металла. Она была украшена теми же символами, и из неё поднимался пар. Аарон опустил в неё руку и поднял ковш, из которого что-то капало — красное, густое, похожее на вино.

— Идите ко мне, — сказал Аарон, и его голос стал мягче. — Идите, вкусите от плода нашей веры. Ибо тот, кто вкусит, тот очистится от страха и станет частью великого ожидания.

Люди начали двигаться. Они выходили из скамей, выстраиваясь в длинную очередь, и, подходя к Аарону, опускались на колени. Он подносил ковш к их губам, и они пили. Медленно, благоговейно, как будто это было самое святое, что они когда-либо делали. Некоторые плакали, их лица были мокрыми от слез, но они не вытирали их. Другие улыбались, и их улыбки были пустыми, как маски.

Очередь дошла до Элая. Он не заметил, как это произошло, но вдруг он уже стоял перед Аароном, и лицо жреца было так близко, что он видел каждую морщинку вокруг его глаз. Аарон посмотрел на него, и на его губах мелькнула тонкая, едва заметная усмешка.

— Добро пожаловать, мистер Блэквуд, — прошептал он, так что только Элай мог слышать. — Я рад, что вы присоединились к нам. Искусите и вы. Это большая честь, многие этого ждут очень долго, но для вас мы сделаем исключение.

Он протянул ковш. Элай взял его в руки. Жидкость внутри была красной, почти черной в тусклом свете, и она имела запах. Сладковатый, металлический, терпкий. Запах, который Элай знал слишком хорошо. Запах, который он чувствовал в больницах, когда хирурги резали пациентов. Запах крови.

Элай поднес ковш к лицу. Запах стал сильнее, и он почти не сомневался. Это была кровь. Чья-то кровь, разбавленная чем-то, возможно, вином или водой, но кровь. Ему стало дурно. Он опустил ковш и покачал головой.

— Благодарю, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Я воздержусь.

Аарон наклонил голову, и его глаза стали жестче. Несколько человек из очереди обернулись и посмотрели на Элая. В их взглядах не было гнева, только любопытство — холодное, пустое любопытство, как у животных, увидевших что-то необычное.

— Как пожелаете, — сказал Аарон, и его голос был тихим, но в нем слышалась угроза. — Но помните: только тот, кто пьет, становится своим.

Элай отступил назад, освобождая место для следующего прихожанина. Он отошел к стене и прислонился к холодному камню, пытаясь успокоить дыхание. Сердце колотилось, как бешеное. Кровь. Они пили кровь. И это не было символом — это было реальностью.

Через несколько минут, когда все получили свою порцию, Аарон поднял руку, и толпа затихла. Его голос снова зазвучал, но теперь в нем появилась торжествующая нотка.

— Мои дорогие, мои верные, — сказал он. — Я принес вам добрую весть. На следующей неделе наступит День Избрания. День, когда один из нас встанет на путь истины и войдет в ворота Вечности. День, когда мы все приблизимся к лестнице ещё на один шаг.

Толпа взорвалась. Люди начали кричать, хлопать в ладоши, и Элай увидел в их лицах нечто, от чего у него похолодело внутри. Это была не радость. Это была истерика. Дикая, животная истерика, рожденная страхом. Они улыбались, но их глаза были широко открыты, зрачки расширены, и они дрожали, как осиновые листья.

Аарон поднял руку, призывая к тишине, и она наступила мгновенно. Он сделал знак, и из толпы вывели старуху. Ту самую, с которой Элай говорил на площади. Она шла медленно, сгорбившись, и её лицо было мокрым от слез. Она плакала, но никто не обращал на это внимания. Люди вокруг неё не смотрели на неё — они смотрели на Аарона, как завороженные.

Старуха подошла к алтарю и упала на колени. Её руки тряслись, и она что-то шептала, но Элай не мог разобрать слов. Аарон наклонился к ней и положил руку на её седую голову.

— Тот, кто избран, войдет в ворота Вечности, — произнес он, и его голос звучал почти нежно. — Ты, моя дорогая, станешь первой. Ты откроешь дверь для всех нас. Ибо жертва чиста, когда она добровольна.

Старуха подняла голову и посмотрела на него. В её глазах был ужас, но она кивнула. Она кивнула, как будто действительно верила, что это будет хорошо.

И в этот момент Элай понял. Избранный — это жертва. Они выбирают кого-то, и этот кто-то должен умереть. Принести себя в жертву. И они называют это даром. Они называют это честью.

— Это безумие! — вырвалось у Элая, прежде чем он успел остановить себя.

Голос прозвучал в тишине церкви, как выстрел. Люди обернулись. Десятки глаз уставились на него — холодные, пустые, чужие. Элай понял, что совершил ошибку. Он слишком громко выразил свои мысли. Он раскрыл себя.

— Это жертвоприношение, — сказал он, уже не в силах замолчать. — Вы приносите человеческую жертву! Как вы можете называть это верой? Как вы можете поклоняться божеству, которое требует крови?

Аарон поднял голову и посмотрел на него. Его лицо не изменилось — оно оставалось таким же спокойным, как у человека, который смотрит на муху, севшую на край его стакана. Он подал знак рукой.

— Кто этот человек? — спросил он, хотя прекрасно знал, кто это.

— Чужак, — ответил кто-то из толпы. — Тот самый историк, который остановился у Тессы.

— Чужак, — повторил Аарон, и в его голосе появилась сталь. — Ты не житель этого города, Элай Блэквуд. Ты не имеешь права находиться здесь, в нашем святом месте. Ты не знаешь нашей веры. Ты не понимаешь нашей любви. Ты пришел сюда, чтобы судить, но кто дал тебе это право?

Он подошел к Элаю, и его фигура в черной мантии нависла над ним, как тень.

— Вон отсюда, — сказал он тихо, но так, что слышали все. — Пока я не приказал вывести тебя силой. Ты здесь не нужен. Ты здесь не желан. И если ты еще раз переступишь порог этого храма, ты узнаешь, что значит быть изгоем в Стоун-Холлоу.

Двое мужчин из толпы подошли к Элаю и схватили его за руки. Они были сильными, молчаливыми, с теми же пустыми глазами, что и остальные. Они выволокли его из церкви и швырнули на землю. Элай упал, ободрав ладонь о камни, и, подняв голову, увидел Сайласа.

Он стоял у входа, прислонившись к стене, и улыбался. Улыбка была широкой, почти дружелюбной, но в ней не было ни капли тепла. Его глаза блестели, как у хищника, который только что прогнал со своей территории соперника. Он посмотрел на Элая, покачал головой, как будто говорил: «Ну что, доволен?», и медленно, с ленцой, исчез в темноте церкви.

Элай поднялся, отряхнул плащ и, не оглядываясь, пошел к гостинице. Внутри него кипела ярость. Ярость на этого лицемера, на этих слепых овец, на всю эту проклятую систему, которая притворялась религией, а была ничем иным, как культом смерти.

Он ворвался в трактир. Тесса стояла за стойкой, натирая посуду, и, увидев его лицо, вздрогнула.

— Боже мой, мистер Блэквуд, — сказала она. — Что случилось? Вы выглядите так, будто увидели призрака.

Элай сел за стол, схватил кружку с водой и выпил её залпом. Вода была холодной, но это не успокоило его.

— Я был в церкви, — сказал он, переводя дыхание. — Я видел всё. Ту воду, которую они пьют. Это кровь, Тесса. Я знаю запах крови. Они пьют чью-то кровь.

Тесса замерла. Её руки остановились, и она посмотрела на него с выражением, которое он не мог прочитать.

— Ох, мистер Блэквуд, — сказала она, и в её голосе послышалось раздражение. — Я был там и видел это своими глазами. Ты знаешь что-нибудь об этом?

— Да нет, — сказала Тесса, но её голос дрогнул. — Это не кровь. Это вино. Но они никому не дают его пить. Я столько лет здесь работаю, а мне еще ни разу не дали попробовать.

— А вам предложили?

— Да, — ответил Элай.

— А вот мне не оказали такую честь, наверное, у Аарона на вас есть планы — тихо, даже почти шепотом, сказала Тесса.

Элай нахмурился, а потом спросил.

— Почему тебе не предлагали?

Тесса вздохнула и села напротив него. В её глазах появилась грусть, смешанная с чем-то вроде надежды.

— Потому что я такая же, как и ты, мистер Блэквуд. Я чужачка для них. Я пришла в этот город пятнадцать лет назад, когда мне было почти столько же, сколько тебе сейчас, и меня обещали принять в свои ряды. Аарон сказал, что если я буду верно служить городу, если я буду соблюдать правила и ждать, то когда-нибудь меня признают своей.

— И сколько же ты будешь ждать? — спросил Элай.

— Сколько нужно, — ответила Тесса, и в её голосе прозвучала сталь. — Так что скоро я тоже попробую этот напиток, мистер Блэквуд. И тогда я скажу тебе, на что он похож. Может быть, ты ошибаешься. Может быть, это просто вино, как они говорят. Ты ведь мог и ошибиться.

— Я не ошибаюсь, — сказал Элай. — Я знаю запах крови. Я слишком часто его чувствовал в своей жизни. И знаешь, что мне показалось странным? Они даже не заметили, что я был среди них, пока я не заговорил. Они так внимательно слушали Аарона. Как будто он был... как будто он был богом.

Тесса улыбнулась, и в этой улыбке Элай увидел что-то, чего не замечал раньше. Влюбленность. Настоящую, почти детскую влюбленность.

— Да, он умеет очаровать, — сказала она, и её щеки слегка порозовели. — Я даже не скрываю. Вот я, старая дура, а влюбилась в него по уши. Он говорит такие вещи... такие красивые вещи. Он говорит о свете, о вечности, о том, что мы все будем спасены. Как можно не любить такого человека?

Элай смотрел на неё и чувствовал, как его ярость постепенно сменяется холодным пониманием. Тесса не была глупой. Она была умной, очень умной. Она уходила от сложных ответов, уводя разговор в любовное русло, потому что не хотела говорить правду. Она знала больше, чем показывала, но она боялась. Боялась потерять свой шанс стать «своей». Боялась одиночества.

— Как думаешь, — сказала Тесса, и её голос стал заговорщицким, — он бы меня заметил, если бы я стала одной из его прихожанок? Ну, если бы я получила эту воду? Может быть, я ему даже понравлюсь?

Элай улыбнулся, но это была горькая улыбка. Он вдруг понял, что Тесса не жертва в обычном смысле. Она была как все они — человеком, который цеплялся за иллюзию, потому что реальность была слишком страшной. Она знала о крови. Знала о жертвах. Но она убеждала себя, что это не так, потому что иначе ей пришлось бы смотреть правде в глаза. А правда была слишком ужасной.