Песнь Междумирья. Книга 1: Сон Песни
- -
- 100%
- +
Центром всей системы было круговое полотно железной дороги — Внутреннее кольцо. По этой круговой колее Великой Шестерни день и ночь двигался единственный поезд — Стрела, выполнявший роль часовой стрелки — отсюда и название. Состав был настолько длинным, что казался бесконечной стальной змеёй. Некоторые дети в Квартале Промыслов думали, будто это не транспорт, а огромное живое существо, которое обречено вечно ползти вокруг мира. А внутри этого дорожного кольца, в самом центре, лежала лишь пустая, затянутая Туманом бездна, где, по заверениям Лиг, не было ничего, кроме ядовитых испарений и погибшего Седьмого Древа.
Шесть станций-причалов крепились к внутреннему железному кольцу и являлись его внешними выступами, образуя те самые зубья шестерни. И от каждого такого причала к жилым платформам тянулись массивные навесные мосты — единственный способ добраться до Кварталов города.
Виене всегда было интересно, кто был тем таинственным мастером, создавшим их Мир Шестерёнок? Может, те самые Архитекторы, чьи имена теперь выбиты на парадных фасадах верхних уровней? Или верхушка Лиги Механиков, когда-то собравшая первый работающий узел железного Города? А может, те древние существа, что жили здесь задолго до появления первых Лиг?
Хранители истории на подобные расспросы лишь неопределённо пожимали плечами. Мол, что с нас взять, если самые первые страницы летописей давным-давно превратились в труху.
За спиной Виены мужской голос негромко произнёс: — Какой следующий причал?
— Первый, — ответил ему кто-то.
— Вы выходите?
— Нет.
— Тогда позвольте пройти.
Они поменялись местами. Никаких извинений. Никаких кивков. Даже невозможно было понять, молод был мужчина или стар. Все голоса соналит заставлял звучать одинаково.
Виена знала каждую из шести Платформ. Не по карте — по запахам, звукам и по тому, как менялся свет за окном.
Первая всегда пахла стерильной чистотой и сухими травами — там жили Целители, а высоко над ними, в шпилях башен, скрывались Архитекторы. Виена никогда не посещала Первую Платформу. Никто из Механиков там не бывал. Только служители медицины имели туда доступ.
Третья встречала гарью, раскалённым металлом и машинным маслом. Здесь находилась её мастерская. Место, которое за последние годы стало для девушки настоящим домом — куда более родным, чем та тесная, блёклая квартирка, которую она снимала в спальном секторе Квартала Промыслов.
Четвёртая отдавала старыми книгами и чернилами; на этом ярусе делили пространство Учёные и Архивариусы.
Пятая манила ароматами специй и свежего хлеба. Там всегда оставалось шумно, насколько это вообще дозволялось Законом. Там заправляла Мадам Парфе, знаменитая своими чесночными булочками.
А Шестая... Шестая пахла ржавым железом и глухим страхом. Там располагались казармы Надзирателей. И именно оттуда спускались вниз, к самым корням Исполинов, несчастные, которых отправляли в Шахты — навсегда.
Вторую Виена знала хуже всего. Потому что её не существовало.
Почти.
Каждая подвешенная в воздухе обитаемая зона являлась целым миром, отдельным кварталом со своей Лигой, своими правилами и атмосферой. Их удерживали соседние Исполины — живые колонны, вросшие корнями в Туман. Если бы не эти растительные титаны, массивные конструкции рухнули бы вниз, в бездну, где, по слухам, вообще ничего не было. Или таилось то, чего лучше никогда не видеть.
Виена уперлась лбом в стекло.
Мимо проплывали ярусы Платформ — шесть маленьких обособленных миров, зависших на живых деревьях. По могучим стволам Исполинов медленно ползли грузовые лифты. Они непрерывно поднимались и опускались. Это были огромные площадки, доверху забитые древесиной, металлом, товарными грузами, мешками с зерном… А где-то выше, в недосягаемой кроне, круглосуточно гудели водоподъёмные станции. Девушка никогда не видела их вблизи, но по ночам отчетливо слышала этот низкий, ровный гул — будто лесные титаны дышали во сне.
Виена смотрела на исполинский ствол за стеклом и чувствовала, как внутри неё шевелится что-то древнее. Благоговение, трепет или страх? А может это была благодарность? Ей казалось странным, что люди, живущие здесь, не смотрят вокруг, абсолютно не замечая и не задумываясь, на какой тонкой нити держится их Мир.
Из стволов деревьев круглые сутки качали прозрачный сок. Он спускался по трубам, оттуда, сверху — сырой, тяжёлый, терпкий и пахнущий живой древесиной. Люди мрачно называли его «кровью Исполинов».
Они ведь не просто держат наш мир на весу. Они его выкармливают. Поят. Позволяют жить, — грустно подумала девушка.
В ярусах ниже, его принимали очистные станции. Там сок очищали, долго фильтровали, прогоняли через медные мембраны, после чего он становился обычной питьевой водой. Ток этой «крови» бесконечно разбегался по городским трубам и резервуарам, и никто из горожан давно уже не задумывался, что капля в их кружке ещё вчера текла внутри живой древесины.
Виена была там однажды — Кейл провёл её туда, на станцию, когда они только поступили в Лигу. Она до сих пор помнила гул насосов, терпкий древесный запах, смешанный с металлом и то, как парень, гордо сказал: «Без нас сок так и остался бы кровью».
Интересно, он уже добрался до службы? — подумала девушка, невольно вспомнив о лучшем друге.
Ей всегда нравилось смотреть в окно, пусть даже сейчас за стеклом плыло лишь безликое серое марево. Всматриваться в Туман было куда лучше. Даже если вокруг все предпочитали изучать рифлёное железо под собственными ногами.
Рядом с Виеной стояла пожилая женщина в засаленном фартуке ремесленника. Обеими руками она прижимала к себе короб, доверху набитый латунными гайками и гнутыми осями. От тяжести груза у неё побелели пальцы. Когда вагон на стыке рельсов ощутимо мотнуло в сторону, женщина начала заваливаться набок — ещё чуть-чуть, и она бы упала. Виена чисто механически перехватила её за локоть.
— Спасибо, — глухо проронила незнакомка из-под налета угольной пыли на маске.
— Не за что.
Женщина на секунду замялась, словно решаясь на какую-то опасную глупость, а потом совсем тихо, почти одними губами, добавила:
— Хорошего вам дня.
Виена удивлённо подняла глаза. Подобные слова в Городе давно стали мёртвым языком — их попросту не говорили друг другу.
— И вам… — растерянно вымолвила она в ответ, но собеседница уже едва заметно кивнула и поспешила отступить назад, растворяясь в толпе безликих соналитов.
Виена снова повернулась и прижалась к прохладному стеклу окна. Этот короткий, нелепый разговор оставил после себя непонятные ощущения. В Мире Шестерёнок, где каждый привык прятаться за маской соналита, быть глухим и настороженным, случайный проблеск чужого тепла казался почти дикостью. Она могла ожидать подобной слабости от самой себя, но никак не от чужого человека.
Пожелание хорошего дня в Едином Городе звучало почти как измена или глупый, неоправданный риск. Зачем эта женщина это сделала?
Виена тряхнула головой, выкидывая мимолётную мысль. Сейчас у неё были проблемы посерьёзнее.
Стрела мчалась дальше по огромному железному кольцу, которое намертво закольцевало городские Кварталы. Состав был обречен вечно кружить по одной и той же колее, тому же унылому маршруту, серым станциям каждые четырнадцать минут.
Кроме одной...
Сколько Виена себя помнила, Второй Причал был закрыт. Запрещённый — так звали его в народе. Поезд никогда там не останавливался, лишь каждый раз... словно нехотя... замедлял ход. А после вновь ускорялся, будто помня, что когда-то здесь тоже должны были ждать пассажиры.
И сейчас, когда состав начал проходить эту часть пути, Виена упрямо вглядывалась в серое марево. За Причалом не просматривалось ничего, кроме старой заброшенной площади, ржавых фонарей да наглухо закрытых ворот. Ну и густой Туман вокруг. Куда ж без него…
И всё же иногда девушке чудилось, будто за белой пеленой кто-то стоит. Ждёт её.
Она поймала себя на безумной, пугающей мысли:
Если я здесь выйду… я наконец узнаю что-то очень важное.
Но что там могло быть важного?
Она вспомнила, как однажды в детстве, они с родителями проезжали это место, и Виена спросила: — Мама, а что там?
Сначала мать долго молчала, неотрывно глядя перед собой. А потом тихо ответила: — Родная, лучше не смотри туда. Никогда.
Больше они ни разу не возвращались к этому разговору. Но этот вопрос так и не давал ей покоя и именно поэтому Виена всегда упрямо искала глазами то, что ей запретили видеть.
Состав тяжело вздохнул, и Стрела начала вновь набирать скорость, уходя на следующий круг, а странное щемящее чувство исчезло так же внезапно, как и появилось. Словно кто-то прямо перед её носом захлопнул тяжёлую дверь, возвращая назад, в этот безмолвный серый мир. Так было всегда.
Вагон мягко качнулся, замедляя ход.
Остановка. Третий Причал.
Толпа мгновенно пришла в движение. Люди безмолвно хлынули к выходу. Виена направилась к выходу. Прямо перед ней шёл старик. Он двигался настолько тяжело, что даже с тростью едва поспевал за общим яростным потоком. Кто-то на ходу грубо задел его плечом. Потом ещё раз…
Куда же вы так несётесь? Осторожнее, он же сейчас упадёт! — в панике подумала девушка, со страхом глядя на дрожащую спину дедушки, но её мысленный крик потонул в шуршании сотен подошв.
Деревянная опора выскользнула из дрожащих пальцев старика и со звоном покатилась по металлическому полу. Никто не остановился. Людская лавина перла напролом: кто-то наступил на полированное дерево тяжёлой подошвой, кто-то брезгливо отпихнул вещь в сторону.
Виена наклонилась, подняла трость и аккуратно вложила её обратно в сухую, дрожащую ладонь.
— Вот, держите.
Старик поднял на неё растерянный взгляд и принял трость. В его выцветших глазах было столько удивления. Он совсем не ожидал, что кто-то обратит на него внимание. Динамик в его маске хрипло втянул воздух, выдав испуг с головой. Губы под маской едва заметно дрогнули.
— Спа… — донеслось из-под пластины, но договорить он не успел. Виена привычно улыбнулась ему одними глазами, ободряюще махнула рукой и растворилась в толпе.
Старик ещё долго стоял там, возле вагонов, посреди людского потока. Девушку уже не было видно, но он продолжал смотреть её вслед, не в силах отвести глаз. Под исцарапанной маской его губы тронула непривычная улыбка. Он и сам не до конца понял, что улыбается от вернувшегося тёплого чувства — чувства, что он ещё кому-то не безразличен.
На одно мимолётное мгновение взгляд старца в удивлении исказился, а затем резко метнулся в сторону. Он явно испугался того, что почувствовал, и что осознал:
Она слышит... всё ещё слышит… чужую беду сквозь эту толпу.
Уже у самого края Платформы Виена невольно оглянулась, но старика уже не было видно. Серая масса давно поглотила его. Она повернулась и поспешно шагнула в сырой туман Квартала Механиков.
Глава 3
Глава 3. Мастерская Масок
В мастерскую Виена влетела буквально за мгновение до того, как по металлическому мостику послышались знакомые размеренные шаги. Она заметила их хозяина ещё на Платформе, когда вышла из вагона.
Так ходил только Мастер Унис.
Архивариусы никогда не спешили. Не потому, что берегли силы. Просто люди, всю жизнь прожившие рядом с прошлым, переставали подчиняться суете настоящего. Казалось, время вокруг них текло немного медленнее.
Виена же была их полной противоположностью. Словно внутри неё жил ветер, который не умел останавливаться.
Уф... успела...
Она перевела дыхание, унимая бешеный стук сердца. Скинула промокший насквозь плащ и повесила его сушиться возле маленькой, налитой домашним теплом печки. Поставила тяжёлую сумку на верстак. Её тёмные густые волосы, отсыревшие от Тумана, закрутились на концах в упрямые кольца и путались, едва касаясь лопаток. Одним быстрым, привычным движением Виена собрала эти непослушные влажные пряди в небрежный хвост на затылке, чтобы не мешали работать.
Девушка надела и привычно поправила свои защитные очки, сдвинув их на лоб, а потом завязала на талии плотные ленты кожаного фартука. В этот миг её большие выразительные глаза — серо-зелёные, с тёплыми янтарными искрами в самой глубине — утомлённо блеснули. Они всегда «улыбаются» гораздо раньше губ, но сейчас в них отражалась лишь усталость.
И именно в это мгновение входная дверь мастерской… жалобно, натужно скрипнула.
Виена обречённо зажмурилась.
Ну конечно... Опять... Надо наконец смазать эти проклятые петли. Каждый божий день забываю...
Пальцы мастерицы уже потянулись к латунной маслёнке, когда в помещение уверенно вошёл посетитель.
Мастер Унис недовольно покосился на дверной створ, но ничего не сказал. Ему явно не понравился шум. Закон Тишины обязывал лишать предметы любых лишних звуков, а она опять упустила важную мелочь.
Виена виновато улыбнулась глазами.
Исправлю. Сегодня. Обязательно.
А потом спохватилась и добавила вслух: — Доброе утро, Мастер Унис.
Архивариус лишь коротко кивнул. Он никогда не упрекал, да и в целом редко говорил больше необходимого.
Помощник Главного Архивариуса был высоким мужчиной лет пятидесяти. Как всегда — безукоризненно прямой. Без единого лишнего движения. Его походка казалась удивительной, словно каждый шаг, поворот головы или жест подчинялись ходу невидимого, идеально отлаженного часового механизма. Точно выверенный. Спокойный.
Виена иногда думала, что если Архивариус случайно уронит книгу, то она будет падать минут десять.
Белая Маска Архивариусов скрывала половину лица. Матовый соналит почти не отражал свет, но не казался холодным. Скорее — спокойным, будто за долгие годы успел впитать тепло своего владельца. По поверхности расходились тонкие серебряные линии, напоминавшие прожилки со старого листа или строчки древней рукописи. По бокам почти незаметно скрывались резонаторные камеры.
Архивариусы говорили:
— Пластина скрывает не человека, она скрывает всё лишнее: лицо, возраст, усталость и красоту. Остаётся только Хранитель и Память.
Но именно это изделие Виена узнала бы среди сотен других. Полтора года назад её изготовила она сама. Девушка до сих пор помнила тот день.
В прошлый раз Мастер Унис пришёл за новой защитой, когда его старая маска уже едва очищала воздух. От Виены требовалось только выточить точную копию стандартного образца и откалибровать фильтры. По строгим предписаниям Лиги у всех служителей Памяти рисунок на металле обязан был быть одинаковым, без малейших отличий.
И всё же Виена нарушила запрет. Совсем чуть-чуть. Прямо под одной из серебряных линий она вырезала крошечный листочек — размером не больше рисового зёрнышка. Чужак ни за что бы его не заметил, если не знал, куда именно нужно смотреть. Но Виена-то помнила, что он там есть, и от этого скрытого бунта внутри становилось чуточку теплее.
Мастер Унис приблизился к прилавку и опустил на дерево кожаную сумку — совершенно бесшумно. Расстегнул ремешок, торопливо развернул плотную ткань.
Внутри лежала маленькая детская маска. Белая. Совсем новая, если бы не длинная уродливая трещина возле левого фильтра.
Виена сразу всё поняла: — Идит?
Мастер Унис лишь устало кивнул, не поднимая взгляда.
— Опять... — глухо донеслось из-под его соналита.
Резонатор напрочь стёр из голоса интонации, но Виена уловила мёртвую, давящую тяжесть. Мужчина замолчал, словно на разговоры у него просто не осталось сил, а потом сделал скупой жест рукой: короткий взмах и резкий рубящий удар в сторону стены.
Виена мгновенно представила маленькую девочку. Наверняка снова сняла защиту, повертела её в руках, а потом... бах! Об стену. И механик едва не рассмеялась.
— Снова решила проверить, что крепче — соналит или стена?
Во взгляде Архивариуса будто мелькнула улыбка. Или ей только показалось.
— На этот раз победила стена.
— Значит, соналит ещё неплохо держался.
— Стена тоже.
Несколько секунд они провели в молчании.
— Сколько Идит теперь?
— Шесть.
— Совсем недавно получила защиту?
— Третий месяц.
Виена ласково провела пальцем по излому.
Дети. Все одинаковые. Первые месяцы они ненавидели Маски Безмолвия. Им было жарко. Неудобно. Хотелось смеяться. Кричать. Показывать язык друг другу. А белый материал… словно забирал часть их самих. Потом привыкали. Как привыкали все.
Она этого всегда боялась больше всего. Не трещин. Не сломанных фильтров. А момента… когда ребёнок сдаётся и перестаёт пытаться освободить лицо.
— Привыкать не хочет?
— Пока нет.
— И слава Исполину.
Архивариус впервые за всё утро посмотрел на неё чуть внимательнее. — Почему?
Она ещё раз погладила детское изделие. Очень бережно. — Пока ребёнок пытается снять маску… он ещё помнит, что значит быть свободным.
В мастерской повисла тишина. Не тяжёлая — задумчивая. Голос Униса прозвучал неожиданно мягко.
— Вы всегда говорите опасные вещи, Мастер Виена.
Она смущённо пожала плечами. — Только когда забываю подумать.
На этот раз ей показалось, что Архивариус действительно улыбнулся. Совсем немного. Так скупо, что этого не смогла бы зафиксировать ни одна мембрана соналита.
Он снова перевёл взгляд на верстак. — Исправите?
— Конечно, — Виена внимательно осмотрела повреждение. — Ничего страшного. Фильтр цел. Резонаторы не пострадали. За два дня всё сделаю. Заменю внутреннюю пластину, усилю крепление и отполирую материал. Через сорок восемь часов Идит даже не вспомнит, что разбила её.
— Она вспомнит.
— Почему?
— Потому что попробует ещё раз.
Виена тихо рассмеялась. — Это точно.
Унис застегнул сумку. Уже собираясь уходить, он вдруг остановился у порога. — Если возможно… — мужчина немного поколебался. — Она очень просила оставить… рисунок.
Виена удивлённо посмотрела на него. — Какой рисунок?
— Цветок.
Девушка снова опустила взгляд на белую поверхность. И только теперь заметила. В самом низу, возле подбородка, совсем криво, детской рукой, карандашом был набросан маленький цветок. Пять лепестков и изогнутый стебелёк.
Дети всегда рисовали то, чего им отчаянно не хватало. Кто-то — забавных человечков. Кто-то — раскидистые деревья. И почему-то почти никогда — идеальные шестерёнки.
Виена помолчала. Окинула взглядом рисунок.
— Трещину можно легко скрыть. Цветок я не сотру. Оставлю. Даже если придётся перестраивать весь корпус.
Впервые за всё время глаза Мастера Униса изменились, на миг его взгляд стал мягче. Совсем чуть-чуть. Где-то очень глубоко промелькнула искренняя благодарность.
— Спасибо.
Он взял сумку и неспешно направился к двери.
На этот раз Виена успела первой. Она быстро достала маслёнку, пустила несколько капель на петли и осторожно толкнула дверь. Та открылась почти без звука.
Архивариус остановился. Посмотрел на неё и, будто прочитав её мысли, добавил: — Соналит хорошо запоминает не только голос, но и руки мастера.
Мастер Унис ещё раз едва заметно кивнул и ушёл.
В мастерской снова стало тихо.
Виена проводила архивариуса взглядом, подошла к столу. Она бережно взяла маску девочки и поднесла к свету лампы, легонько обвела пальцем неровные контуры серебряного цветка, нарисованного ребёнком.
— Цветок обязательно останется… — едва слышно прошептала она в пустоту мастерской, рассматривая соналит. — Детям нельзя запрещать быть собой. Они должны знать, помнить, что мир бывает красивым, а не только уныло серым.
Мастерица провела подушечкой пальца по сколу. Трещина в белом соналите казалась крошечной, почти незаметной. Её легко можно было исправить. Девушка даже не догадывалась, что именно эта маленькая трещина и этот детский кривой цветок уже стали первым шагом к расколу во всём Законе Тишины.
Виена сжала детскую маску в руках и подняла взгляд на затуманенное окно. В этот момент ей в голову пришла только одна очень грустная мысль:
Никто не рождается для того, чтобы просто привыкнуть молчать.
Глава 4
Глава 4. Тень Тумана
День тянулся удивительно долго. Иногда Виене казалось, будто стрелки часов намеренно сбавляют ход. Возможно, это потому, что в последнее время она слишком много думала о том, в каком мире живёт. Очередной поток мыслей не давал покоя с самого утра, и единственным спасением от него оставался привычный верстак.
За-вя-зы-вай...
Сколько можно? Если я продолжу столько думать, то точно сойду с ума…
Соберись уже! — мысленно прикрикнула она на саму себя.
Девушка крепко сжала пальцами деревянный край стола и поглядела на разобранную маску перед собой. Она заставила себя сделать глубокий выдох, отгоняя лишние мысли, и вернулась к работе.
И действительно, стоило пальцам коснуться привычного инструмента, как всё вокруг потеряло значение. Внутри Виены проснулся тот самый дотошный мастер: взгляд мгновенно переключился в рабочий режим, шестерёнки в её голове уже активно крутились, сканируя все неточности маски.
Она любила этот момент, когда пальцы сами находили нужный винтик, когда отвёртка ложилась в ладонь без единой лишней мысли.
Сегодня работы оказалось особенно много. На широком деревянном верстаке одна за другой появлялись Маски Безмолвия. Одни — для ремонта, другие — для обслуживания, а третьи — для полной переборки.
Мастерица уверенно снимала внутренние панели, доставала забитые фильтры, вычищала из медных каналов серую угольную пыль. Меняла кассеты. Подтягивала пружины. Смазывала шарниры — так, чтобы ни один звук не выдал движения.
К вечеру на полке уже стояли одиннадцать готовых изделий.
Очередная маска на верстаке требовала самой сложной работы, буквально ювелирной точности — переборки дыхательного резонатора, ядра всего устройства. Именно этот узел делал голоса людей одинаковыми: сглаживал интонации, подчистую гасил эмоции, убирал дрожь, безжалостно стирал всё человеческое.
Мастерица затаила дыхание, осторожно подцепила пинцетом тонкую медную мембрану и аккуратно, всего на долю миллиметра, ослабила зажим внутренней пружины.
— Ну вот… — едва слышно выдохнула девушка в пустоту мастерской, рассматривая готовую деталь на свету. — Закон ты нарушить уже не сможешь, но зато теперь твой хозяин сможет сделать глубокий вдох. Не задохнувшись.
Виена отложила пинцет и осторожно вернула резонатор в пазы. Затем защёлкнула фиксаторы и закрыла внешнюю панель. Напоследок мастерица весьма дотошно осмотрела матовую поверхность соналита, с силой заставляя себя прекратить поиски изъяна.
Всё в порядке. Я справилась, — мысленно одернула она себя.
Виена поднялась и бережно перенесла готовую маску на полку к остальным. Матово-белый ряд выглядел безупречно одинаково, но она знала, кто скрывается за каждой пластиной, а именно — живые лица людей. Мастерица помнила изъяны и особенности каждой своей работы. Ей казалось, что у этих вещей есть свой собственный нрав, в точности повторяющий характер владельца. Этот соналит — строгий, с тяжёлыми дугами. Другой — чуть изящнее, с едва заметной гравировкой на стыке, которую контролёры Лиги ни за что не обнаружат. За каждым холодным белым куском материала она видела настоящего человека. И именно его пыталась защитить.
Мастерица всякий раз находила способ оставить человеку крошечный кусочек свободы. Где-то изменить рисунок. Чуть иначе изогнуть серебряную линию. Она прятала в узоре очертания запретного листа или звезды… где-то маленькую шестерёнку. Закон Тишины требовал безликости. Но люди — нет. Люди отчаянно цеплялись за собственную индивидуальность, и если для этого приходилось использовать узоры на маске, они шли на этот риск.
И Мастер Виена давала каждому из них эту редкую возможность — побыть собой. Приходя к ней, клиенты получали не только возможность снять маску, безопасно помолчать, но и наоборот, шёпотом сказать то, за что на улице их бы лишили свободы. Наверное, поэтому никто из клиентов её не выдавал. Наоборот, люди годами возвращались именно в её мастерскую.
Думаю, на сегодня хватит, — мастерица довольно потянулась, чувствуя, как приятно затекли плечи. — Кажется... я могу наконец поесть.
Виена соскочила со стула, подошла к двери и с усилием крутанула ключ — старый дверной замок, как обычно, заело, но механизм всё-таки поддался и щёлкнул. Она перевернула табличку на «Перерыв» и только теперь, спрятавшись от Тумана и чужих глаз, расстегнула тугие ремни на затылке. Соналитовая маска глухо стукнула по пуговицам рубашки и повисла на шее.