Песнь Междумирья. Книга 1: Сон Песни

Но главным оставались её глаза. Они всегда улыбались раньше, чем успевал отреагировать резонатор.

— Добрый вечер! Опять вместе! Я уж вас заждалась, мои милые, — тепло прозвучал её голос.

Подобное ласковое обращение на людях давно стало её маленьким бунтом. Не слишком явным. Но достаточно человеческим, чтобы привлечь внимание Надзирателей. Кейл невольно напрягся, бросив короткий взгляд по сторонам — он привык просчитывать риски, особенно если они касались Виены.

Щёки девушки вспыхнули над белым соналитом. Она смущалась так же, как в детстве, и Кейл почувствовал знакомый, щемящий укол в груди — до чего же она была беззащитной в эти минуты.

— Кейл, — Мадам Парфе лукаво сощурилась, — следи, чтобы она хоть иногда отдыхала.

— Я пытаюсь, — отозвался он, пряча за этой привычной ворчливой репликой всю ту нежность, которую он запрещал себе показывать.

— Врёшь.

— Немного.

Виена возмущённо закатила глаза. Наблюдать за её живой мимикой было его тайной, выстраданной радостью.

— Я вообще-то здесь стою.

— Мы знаем, — хором отозвались они, и Кейл мельком улыбнулся. Какая глупость. Она думает, что он может не заметить её присутствия. Да он кожей чувствовал каждый её шаг.

Хозяйка понимающе прищурилась: — Ваша кабинка свободна. Как и всегда. Пойдёмте.

По Закону Тишины во всех трактирах, чайных и тавернах существовали изолированные закрытые зоны. Только там людям разрешалось снимать маски. Не для запретных разговоров — исключительно ради того, чтобы спокойно поесть. Плотные занавеси скрывали посетителей от чужих глаз, а стены были обиты толстым сукном, поглощавшим любые звуки. Даже во время обеда Закон продолжал незримо контролировать каждого жителя.

Мадам Парфе бесшумно отодвинула тяжёлую штору: — Прошу.

Виена первой опустилась на мягкий диванчик. Только оказавшись под защитой плотного сукна, она с облегчением расстегнула ремешки на затылке.

— Наконец-то — хоть какая-то свобода, — промолвила она, снимая маску.

Белая пластина легла на стол. Девушка откинулась на спинку, закрыла глаза и наконец-то шумно выдохнула скопившийся в лёгких удушливый воздух. И её напряжённые плечи наконец расслабились.

Кейл снял свою защиту следом и кинул на край стола. Он молча посмотрел на Виену — долгим, проверяющим взглядом, каким смотрел ещё в детстве, когда она разбивала коленки на нижних ярусах. Ему отчаянно хотелось протянуть руку, коснуться её ладони, сказать, как сильно он испугался за неё сегодня, там в мастерской. Но он заставил себя остаться на месте.

Девушка видела в нём только друга, надёжную опору, как несущий каркас Города и безотказную, как старый проверенный инструмент, и не больше. Сломать эту иллюзию означало потерять её навсегда. Парень был согласен довольствоваться малым, согласен на любое место в её жизни, лишь бы оставаться вместе. Защищать, когда нужно. Молчать, пока не спросит. Просто быть рядом.

Убедившись, что паника отпустила её, Кейл тоже успокоился и привычно сутулился на соседнем диванчике, надёжно пряча за напускным безразличием глухую, привычную тоску.

Кейл жадно ловил этот миг, пока её лицо было открыто. Парень смотрел на неё и в сотый раз ловил себя на глупой, запретной мысли: какая же она всё-таки красивая. Без белого соналита, без ремней респиратора на затылке — просто живая.

Почувствовав привычное тепло его взгляда, Виена наконец посмотрела на друга. На её бледной коже всё ещё лежала тень былого испуга, но здесь, под защитой сукна, они больше не нуждались в масках и притворстве.

Напряжение, державшее их в тисках всю дорогу по мосту и в вагоне поезда, наконец-то лопнуло. Наступила та самая редкая минута затишья, когда можно было просто побыть вдвоём и ни о чём не думать.

Они просто молча смотрели друг на друга и слушали, как сквозь это мирное молчание в каморку стал проникать живой, настоящий гул чайной. За тонкой перегородкой кабинки едва слышно звякнули посудой, кто-то из посетителей негромко кашлянул, зашуршала занавесь соседнего алькова. И весь этот шум перекрывал доносившийся из кухни размеренный, убаюкивающий стук ножа о деревянную доску. Закон Тишины запрещал людям шуметь на улицах, говорить лишнее, но здесь, среди почти незаметных бытовых звуков, безмолвие больше не было удушающим. Здесь всё было домашним, своим и каким-то родным.

Одернув штору, в проёме кабинки, позвякивая подносом, появилась Мадам Парфе. На деревянную столешницу перед ними она опустила маленький медный чайник, две тяжёлые керамические кружки и плетёную корзинку с ещё горячими чесночными булочками. Густой аромат свежей выпечки сразу заполнил небольшую кабинку.

— Ваш любимый супчик будет через несколько минут, — пообещала она и привычно поправила салфетку. — Сегодня нам привезли особенно удачные тыквы.

Хозяйка чайной уже собиралась уйти, но замерла в проходе у штор, оглянулась и с тревогой посмотрела на девушку: — И, Виена... Постарайся сегодня хотя бы пообедать спокойно. Опять выглядишь так, будто всю неделю жила на одном чае.

Виена смущённо улыбнулась и потупила глаза: — Я постараюсь.

— Знаю я твоё «постараюсь», — женщина мягко прищурилась. — Поэтому и принесла вам четыре булочки.

Кейл негромко рассмеялся, подхватывая её лёгкий тон: — Значит, мне опять достанется только одна?

— Если успеешь перехватить, — не задумываясь бросила хозяйка, наблюдая за тем, как девушка уже тянется к сдобе.

— Вот видишь? — парень повернулся к Виене, изучая каждую чёрточку её лица. — Даже Мадам Парфе знает, кто здесь главный истребитель чесночных булок.

Девушка закатила глаза и весело фыркнула. Теперь, без белого соналита, Кейл наконец мог видеть её настоящие эмоции:

— Неправда.

— Чистая правда.

— Я просто… — Виена взяла пышную сдобу, с наслаждением вдыхая её тепло, — …очень их люблю.

— Именно это я и сказал.

Мадам Парфе с добрым прищуром качнула головой: — Вы двое совсем не меняетесь.

Она бесшумно задёрнула плотную ткань, оставляя их наедине с обедом.

Несколько долгих секунд Виена молча грела ладони о керамические бока кружки. Пар тонкими белыми струйками неспешно поднимался вверх, и смотреть на него было удивительно приятно. От горячего чая пахло её любимой сушёной мятой и ещё чем-то едва уловимым — наверное, корой молодого Исполина.

Бледные щёки девушки наконец-то раскраснелись, а волосы совсем растрепались. Более того, на скуле темнел забытый след от машинного масла. И Кейлу этот грязный мазок казался дороже всех сокровищ Совета. Он смотрел на неё и не мог отвести взгляд — это зрелище так его умиротворяло, и одновременно разбивало сердце. Она сидела так близко, его любимая, упрямая Ви, которая с самого детства доверяла ему все свои секреты, кроме одного — главного. Она никогда не смотрела на него так, как он на неё. В её глазах была лишь чистая, дружеская преданность, и от этого знания внутри Кейла всё глухо выло от тоски. Но он давно смирился. Ему было достаточно просто беречь её.

Парень видел её такой открытой слишком редко. Обычно перед ним была сосредоточенная, собранная мастерица — в тяжёлом кожаном фартуке, конечно же, в маске и с отвёрткой в руках. А ещё с опущенными от усталости плечами, потому что всегда перерабатывала выше нормы. А сейчас… Сейчас она не бежала спасать мастерскую, не пряталась за безликим соналитом. А просто грела руки и дышала.

Шутила…

Кейл смотрел на то, как Виена смешно щурится от обжигающего пара, как её тонкие пальцы обхватывают глиняные бока кружки. Он был готов смотреть на это бесконечно.

Парень судорожно опустил взгляд на свою чашку, обрывая это наваждение. Не сейчас. Нельзя выдавать себя, нельзя портить этот её хрупкий покой и дружбу, которая была между ними.

Виена опять ушла в себя — замерла, уставившись в одну точку. Она часто так делала, когда беззвучно прокручивала в голове все мысли разом. При этом полностью выпадая из реальности.

Девушка наконец согрелась, сделала маленький глоток и неожиданно произнесла: — Знаешь, Кейл… Иногда мне кажется, что, если бы в мире существовало место, где можно перестать бояться… где можно быть просто свободным и счастливым… оно было бы похоже именно на эту чайную.

— Значит, будем прятаться здесь, — он мягко улыбнулся и отвёл взгляд, пряча за внезапно подступившую к горлу горечь, — Мадам Парфе только рада будет. Нам точно нужно бывать тут чаще.

Виена тихо качнула головой: — Нет, не нужно.

— Это ещё почему?

— Потому что, — она задумчиво провела пальцем по щербинке на краю чашки, — если что-то становится слишком привычным… со временем ты перестаёшь замечать, что это и было счастье.

Она грустно улыбнулась:

— Если приходить сюда каждый день, Кейл, магия этого места исчезнет. Стены станут просто стенами, а чесночные булочки и тыквенный суп — просто едой. Глаза привыкнут к уюту, и мы снова начнём замечать только Туман и Стражу за окном. Счастье просто затрётся, как старый резец. А я хочу заходить сюда через месяц или год и чувствовать то же самое тепло, что и сейчас. Хочу помнить, как мне повезло, что у меня есть этот покой… и что ты сидишь напротив.

В этот раз Кейл промолчал. Он смотрел на неё с тем самым привычным, масочным спокойствием, к которому она привыкла за много лет. Парень давно научился притворяться, но сейчас её слова ударили по нему наотмашь и сейчас внутри него всё кричало от боли.

Виена рассуждала о счастье, которое почувствовала здесь, за этими суконными шторами. Она думала, что ей хорошо от мягкого света лампы, звяканья посуды за стеной и запаха мяты. От того, что он рядом — такой привычный и надёжный. Она видела в нём своего человека, самого близкого на свете. Но только как друга.

Для него всё было по-другому. Всё его спасение от этого сумасшедшего мира сейчас сидело прямо напротив, грело руки о чашку и даже не догадывалось об этом. Кейлу до зубовного скрежета хотелось быть для неё кем-то большим. Каждый день притворяться просто приятелем было тем ещё испытанием, но он не дурак — понимал, что если сейчас полезет со своими чувствами, то потеряет её насовсем.

Глядя на то, как расслабились её плечи, парень разжал кулаки под столом. Ладно. Если ей так спокойнее, он готов поиграть в эту дружбу. Сколько угодно готов. Ему просто хотелось подольше посидеть здесь, в тепле, рядом с ней, но покой уже катился к чертям. В глубине её глаз на долю секунды мелькнуло что-то такое, отчего парень тут же внутренне подобрался. Виена явно куда-то вляпалась. И дело было дрянь.

Её мирные дни могли закончиться в любую секунду, и его задача как мужчины и друга — вытащить её, даже если она будет сопротивляться. Он убережёт её от всего, но для этого ему нужно было знать… знать о Капитане Стражи всё и наверняка. Нужно выяснить всё и как можно скорее.

Кейл отставил свою кружку в сторону и заглянул девушке в глаза.

В его взгляде сейчас слишком явно читалось беспокойство, а на лице проступило то самое упрямство, от которого Виена обычно не знала куда деться. По тому, как она резко замерла, Кейл понял — догадалась, к чему всё идёт. Кажется, она даже затаила дыхание.

Голос его зазвучал тихо, но твёрдо:

— Ты когда-нибудь расскажешь мне, что произошло в мастерской?

Виена вздрогнула, и хрупкий покой между ними тут же дал трещину. Девушка поспешно отвела глаза и с напускным небрежным жестом пожала плечами:

— Я же уже сказала, ничего особенного. Очередной заказ Теней.

Он видел, как она старается говорить ровно, но при этом упрямо прячет взгляд. Виена врала ему — неумело, испуганно, и Кейл читал её как открытую книгу. Он слишком хорошо её знал и понимал, почему она это делает. Стоит ему почуять хоть малейшую угрозу, и он, не раздумывая, влезет в петлю, пойдёт наперекор Совету. А в Едином Городе за подобный бунт платили свободой. Или жизнью.

— С Тенями Тумана шутки плохи, — Кейл покачал головой. Он не поверил ни единому её слову, но настаивать и снова лезть в душу, пугая её ещё сильнее, больше не стал. Пока.

Именно в этот момент тяжёлая штора у входа тихо шевельнулась.

Мадам Парфе внесла тяжёлый медный поднос, на котором исходили паром две глубокие тарелки с тыквенным супом. Она ловко расставила всё на столе, привычным движением снова поправила салфетку, а затем с материнской заботой посмотрела на молодых механиков.

— Ешьте, пока горячее.

— Спасибо, мадам, — отозвались они почти одновременно.

— Благодарить будете пустыми тарелками, — хозяйка едва заметно прищурилась и скрылась за плотной тканью.

Несколько секунд в кабинке царило безмолвие. Было так тихо, что слышалось, как тонкой струйкой поднимается пар над фарфоровыми краями тарелок.

Виена осторожно разломила пышную сдобную выпечку. Из пористого мякиша вырвался горячий, одуряющий аромат чеснока. Она отломила маленький кусочек и опустила его прямо в золотистый бульон.

Кейл понимающе усмехнулся, благодарный ей за то, что этот кошмарный разговор отступил: — Всё так же. Ничего не меняется.

— Что именно? — Виена подняла на него невинный, притворно-непонимающий взгляд, удерживая сочащийся мякиш над ложкой.

— Ты всегда сначала топишь хлеб в тарелке. С самого детства, сколько тебя помню.

— Потому что так гораздо лучше. Так суп становится правильным, — упрямо отозвалась она, отправляя кусочек в рот и блаженно зажмуриваясь.

Кейл залюбовался тем, как она зажмурилась. Ради этих секунд её чистой, детской радости он готов был терпеть любое её дружеское «ты мне просто брат».

— Но это неправильно.

— Это скучно. А моим способом вкус совсем другой. Тебе обязательно нужно попробовать.

— Избавь меня, — Кейл шутливо отмахнулся и взялся за свою ложку. — Сначала нужно распробовать сам бульон, чистым. Понять пропорции специй, оценить густоту. А ты сразу превращаешь ремесло мадам Парфе в какую-то кашу.

— Неправда.

— Правда.

— Зануда, — весело фыркнула Виена, но тут же отломила ещё один дымящийся кусочек от своей порции и протянула ему прямо к губам: — На, попробуй. И ты поймешь, что мой способ дарит больше радости.

— Спорить бесполезно?

— Абсолютно.

Парень вздохнул, сдаваясь её весомому, упрямому напору: — Ты когда-нибудь повзрослеешь?

— Очень надеюсь, что нет.

Кейл демонстративно замер, изображая сомнение. Его сердце забилось чаще от такой непозволительной, близкой нежности — она кормила его с рук, совершенно не задумываясь, какой пожар раздувает в его груди. Она делала это просто так. По-дружески. Но для него это было совершенно другим.

— Ладно. Но если окажется гадостью…

— Не окажется.

Парень наклонился и взял кусочек одними губами.

Некоторое время он молча и сосредоточенно жевал, делая вид, что прислушивается к сложным кулинарным ощущениям. Виена замерла, с улыбкой подперев подбородок ладонями. Она ждала его похвалы, как ребёнок.

— Ну? — поторопила она. — Признавайся.

— Ладно, — нехотя выдохнул Кейл, и его напряжённые плечи наконец-то окончательно обмякли. — Твоя взяла. Это... сносно. Но только потому, что Мадам Парфе сегодня превзошла себя с чесноком.

— Я же говорила, — Виена довольно откинулась на спинку дивана, чувствуя, как внутри наконец-то окончательно укладывается утренний кошмар.

— Но я всё равно считаю, что ты нарушаешь кулинарные правила.

— Не передёргивай, Кейл. Город и так запер нас с тобой в свои чёртовы инструкции. Пусть хоть этот суп будет свободным.

Парень тихо рассмеялся, качая головой, и принялся за обед. Её бунтарский дух пугал его и одновременно восхищал.

— Из всех бунтарей Единого Города ты, Солвейн, пожалуй, самая невыносимая.

— А ты зануда.

— Это уже давно известно.

Они переглянулись и одновременно беззвучно прыснули. Смеялись совсем тихо, почти шёпотом. Кейл смотрел в искрящиеся глаза Виены, на её улыбку и понимал: пусть он останется для неё всего лишь верным тёмным спутником, занудой-механиком, просто другом. Он перетерпит эту личную безответную боль. Главное — что сейчас её смех заглушал весь этот мёртвый, собранный на латунных поршнях мегаполис, где человеку запрещалось чувствовать что-то, кроме усталости.

Позже, когда они снова застегнули крепления на лицах и молча шли по подвесному мосту, мир вернулся в привычное русло. Навстречу им двигались десятки людей — все одинаковые, безликие, в матовых белых масках, с понуро опущенными головами.

Виена остановилась у подвесных перил и неожиданно тихо, сквозь приглушающий фильтр соналита, произнесла: — Иногда мне кажется, что им всем невыносимо одиноко.

Кейл замер рядом, засунув руки в карманы плаща и косясь на её хрупкий силуэт: — Всем бывает тоскливо, Ви.

— Нет, — она покачала головой, провожая взглядом безмолвную толпу. — Это другое.

— Почему?

— Потому что они уже забыли, что одиноки. Они этого даже не осознают.

Кейл ничего не ответил. Но почему-то именно после этих её слов бесконечный мост показался ему ещё длиннее. Он шёл рядом с ней сквозь толпу, чувствуя её плечо, и понимал: самое страшное — это когда ты стоишь рядом с единственным любимым человеком во вселенной, но вас навек разделяет нерушимая стена её ласковой, дружеской слепоты.