Цена твоего дыхания

— Хватит, — этот звук едва пробился сквозь его сжатые зубы. Голос Джейса больше не звеньел металлом, он был сиплым, сорванным, полным опасного, звериного рыка.

Я лишь приоткрыла губы, издав тихий, издевательский стон, и лениво провела рукой по изгибу бедра, демонстрируя ему багровый кровоподтек, оставленный его же коленями во время драки. Я хотела, чтобы он видел каждую отметину. Чтобы он захлебнулся пониманием того, что вся его месть, все его ремни, цепи и заколоченные окна прямо сейчас превращаются в ничто перед этим первобытным, грязным влечением.

— Ты думал, что запер меня, Уэст? — прошептала я, не останавливая руки. Мой голос, хриплый и чувственный, прорезал темноту, как лезвие, — Но в этой клетке сидишь ты. Твоя праведность это твоя цепь. Посмотри на меня. Ну же. Возьми свою цепь и привяжи меня. Если сможешь.

Джейс сделал шаг вперед. Медленный. Тяжелый. Стальная цепь у его ног звякнула, но он даже не посмотрел вниз. Его взгляд был намертво прикован к моим пальцам, к моей приподнятой груди, к моим глазам, в которых горело ледяное торжество победы. Вся его безупречная архитектура возмездия, которую он выстраивал десять лет, трещала по швам под тяжестью этого удушающего, похотливого азарта.

Он сократил расстояние между нами, и воздух между нами снова стал горячим, пахнущим кровью, железом и диким, животным желанием придушить и обладать одновременно. Война не закончилась, она просто сбросила последние лоскуты цивилизованных правил. И в этой новой, обнаженной войне я больше не собиралась отступать.

Глава 10.

Джейс

Визг ржавого железа о лакированный паркет всё еще вибрировал в моих пальцах, хотя тяжелая стальная цепь уже выскользнула из ладони. Она лежала у моих ног, уродливая, холодная, звенящая змея, бесполезный кусок металла, который я принес, чтобы окончательно зафиксировать свою победу. Но победы не было. Было сокрушительное, удушающее поражение, которое застало меня прямо на пороге.

Воздух в комнате казался настолько густым и горячим, что легкие отказывались его принимать. Серый, мертвенный луч утреннего света, пробивающийся сквозь заколоченное окно, больше не принадлежал мне. Он принадлежал ей. Он послушно очерчивал изгибы ее обнаженного тела, замирая на бледной коже, на острых ключицах, на тонкой линии живота, который прерывисто и часто вздымался от глубокого, влажного дыхания. Она сидела на перекошенной постели, полностью сбросив с себя серую робу, словно смывая с себя саму мысль о моем контроле.

И она ублажала себя. Намеренно, не сводя с меня диких, торжествующих глаз.

Каждое ее движение, каждый хриплый, издевательский стон, срывавшийся с ее искусанных губ, были тяжелыми ударами под дых всей моей десятилетней выдержке. Внутри меня, где-то на самом дне тщательно выстроенного склепа из ледяной праведности и планов возмездия, начался тектонический сдвиг. Кровь закипела, превращаясь в жидкий свинец, который с дикой скоростью устремился к вискам. Моя челюсть сжалась с такой силой, что зубы заскрипели, а пластырь на шее, едва сдерживавший глубокий порез от ее деревянной щепы, намок и начал жечь, когда свежая кровь снова поползла по воротнику рубашки.

Она делает это, чтобы выжить. Она делает это, чтобы уничтожить тебя, — закричал во мне остаток холодного, трезвого рассудка, но этот голос тонул в оглушительном реве первобытного, звериного голода.

Меня тянуло к ней с такой непреодолимой, физической силой, что подошвы туфель казались приросшими к полу, а пальцы судорожно сжимались в кулаки, пряча предательскую, постыдную дрожь. Мне хотелось сделать этот один единственный шаг. Навалиться на нее, вжаться в этот матрас, перехватить ее тонкие запястья с багровыми следами от ремней и заставить ее замолчать самым грязным, самым первобытным способом. Мой взгляд был прикован к ее ладони, скользящей по бедру, и это зрелище выжигало во мне последние остатки цивилизованного человека.

Это был капкан. Самый изощренный, самый смертоносный капкан, который только могла выстроить женщина, загнанная в угол.

Я вдруг понял, со всей отчетливостью и ужасом, что Айрис Хант перевернула доску. Ее нагота, ее стоны, ее вызывающе раскинутые по подушке темные волосы это не было актом капитуляции. Это не была покорность рабыни, которую я пытался из нее выбить ночным допросом. Это была ее контратака. Ледяная, расчетливая, хирургически точная контратака. Она нащупала мою самую постыдную, самую тщательно скрываемую слабость, то извращенное, темное влечение к ней, которое я так яростно отрицал перед самим собой с первой минуты ее появления в этом доме. Она вытащила эту гниль на свет и заставила меня смотреть на нее.

Если я сделаю этот шаг. Если я поддамся этому животному импульсу и коснусь ее, я проиграю эту войну навсегда.

Все мои юридические победы, все подписанные ею доверенности, все миллионы ее отца, которые теперь переходили под мой контроль, превратятся в ничто. Я стану не карающим роком, не инструментом справедливости для своей сожженной семьи. Я стану просто очередным ублюдком, который запер девчонку в подвале, чтобы удовлетворить свою похоть. Я стану точно таким же, как Дэмиан Хант, монстром, который берет то, что хочет, прикрываясь силой. Она заберет мою гордость, мою праведность, мою память об отце и растопчет их этими самыми испачканными в крови пальцами.

Она караулила мою реакцию. В ее глазах, сквозь пелену возбуждения и адреналина, я видел это ледяное, торжествующее ожидание. Она ждала моего падения. Она хотела увидеть, как сломается мой безупречный механизм, как я превращусь в скулящее от голода животное у ее ног.

Нет. Не со мной. Не сегодня.

Это ментальное усилие стоило мне огромных, почти физических страданий. Словно я собственными руками вырывал кусок живого мяса из груди, чтобы остановить распространение гангрены. Я заставил себя зафиксировать взгляд не на ее теле, а на ее лице, на этой безумной, победной улыбке, которая выдавала ее замысел. Эта улыбка отрезвила меня лучше, чем ледяной душ. Это был оскал врага.

Я не дам ей этого удовлетворения. Она не увидит моего падения.

Вместо того чтобы сделать шаг к постели, вместо того чтобы поднять стальную цепь или сорвать с себя испачканный кровью пиджак, я сделал резкое, судорожное движение назад. Мои туфли тяжело шаркнули по полу. Я развернулся на каблуках, чувствуя, как внутри всё буквально разрывается от неудовлетворенного, бешеного напряжения, и быстрыми, широкими шагами бросился к выходу.

Я вылетел из комнаты, как из горящего ада. Моя рука перехватила тяжелую ручку двери, и я с такой силой рванул ее на себя, что дубовое полотно содрогнулось.

Дверь захлопнулась с оглушительным, пушечным звуком, который эхом разнесся по пустому коридору особняка. Я мгновенно повернул тяжелый засов. Раз, два, три. Металл заскрежетал, отсекая меня от нее, возвращая комнату в абсолютную, непроницаемую тьму, но этот скрежет больше не казался мне звуком моей власти. Это был звук тюрьмы, в которой мы теперь были заперты вдвоем.

Я прижался лбом к холодному дереву двери, тяжело и хрипло дыша через рот. Сердце колотилось в груди, как сумасшедший метроном, а пальцы, всё еще сжимавшие ручку засова, мелко и крупно дрожали. Намокший пластырь на шее окончательно отвалился, и я почувствовал, как струйка горячей, густой крови медленно потекла по ключице, пачкая воротник рубашки.

Она проиграла этот раунд физически, но ментально она нанесла мне удар, от которого моя броня пошла глубокими, неремонтируемыми трещинами.

Я оттолкнулся от двери и, шатаясь, словно пьяный, пошел прочь по коридору. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Мне нужно было уйти как можно дальше от этого замка, от этой двери, за которой осталась моя обнаженная, торжествующая уязвимость.

В холле у винтовой лестницы меня ждал Маркус. При виде моего залитого кровью воротника, разорванной повязки и дикого, блуждающего взгляда его безупречная маска на секунду дрогнула. Он сделал быстрый шаг навстречу, протягивая руку, словно собирался удержать меня от падения.

— Джейс, твою мать. Что там произошло? Вызывать врача?

— Нет, — рявкнул я так, что мой собственный голос показался мне чужим, сорванным, — Никаких врачей. Никого сюда не впускать.

Я прошел мимо него, игнорируя его протянутую руку, и ворвался в ванную комнату своего кабинета. Захлопнув дверь, я с корнем вырвал пуговицы на рубашке, сбрасывая испачканную ткань на пол. В зеркале надо раковиной отразилось чудовище. Лицо бледное, глаза воспаленные, зрачки расширены до предела, а на шее зияет уродливый, глубокий разрез, из которого вяло сочилась темно-бордовая кровь. Отрезанный край дубовой щепы прошел слишком близко к жизни. Но страшнее была не рана. Страшнее было то, что прямо сейчас, глядя на свою кровь, я чувствовал фантомный, удушающий запах ее кожи.

Включив ледяную воду, я набрал полный стакан и с силой плеснул себе в лицо. Раз. Еще раз. Холод иглами впился в кожу, но внутренний пожар не утихал. Тогда я нажал на дозатор с мылом, яростно, до боли растирая пену по ладоням, по запястьям, по шее, смывая ее прикосновения, смывая саму память о том, как она извивалась под моим телом на полу. Я тер кожу до тех пор, пока она не покраснела, пока свежая кровь из пореза снова не залила мыльную пену.

Я оперся руками о края раковины, глядя на то, как розовые струи воды стекают в слив.

Она просчитала тебя, Джейс, — стучало в моей голове, — Она нашла твой личный триггер. Если ты продолжишь в том же духе, она уничтожит тебя твоими же руками.

Физическое насилие, темнота, голод, всё это больше не работало. Моя слепая ярость, которую я считал своей силой, оказалась моим главным изъяном. Я пытался сломать Айрис Хант как хрупкую игрушку, но под слоем светского глянца и холеной кожи обнаружился стальной, смертоносный стержень. Она приняла правила моей грязной игры и пошла ва-банк, бросив на кону свою наготу и свое достоинство ради одного, ради того, чтобы увидеть, как я захлебнусь собственной похотью и потеряю рассудок.

Я вытер лицо жестким полотенцем, глубоко вздохнул и заставил свои плечи опуститься. Рассудок возвращался медленно, неохотно, укладывая бушующие эмоции обратно в ледяные ящики контроля.

Я перехитрю ее. Если она хочет воевать на ментальном поле хорошо. Я изменю тактику. Я заберу у нее ту единственную опору, которая дает ей силы совершать эти безумные, отчаянные выпады. Я заберу у нее ее праведную ненависть ко мне.

Я вышел из ванной, уже полностью овладев своим голосом и лицом. Маркус стоял у окна кабинета, лихорадочно просматривая что-то в планшете.

— Маркус, — позвал я. Мой голос снова звучал ровно, как линия кардиограммы.

Он обернулся, оценивая перемену во мне.

— Слушаю, Джейс.

— Распорядись. Пусть в ее комнату вернут свет. Снимите заколоченные доски с окон. Принесите ей нормальную еду, чистую воду и простую, человеческую одежду. Никаких ремней. Никаких цепей.

Маркус нахмурился, явно удивленный таким резким отказом от жесткого курса.

— Ты уверен? После того, что она только что сделала с твоей шеей?

— Более чем, — я подошел к столу и взял черную папку с оригиналами отчетов о пожаре, — Физическая клетка больше не имеет значения. Мы переходим к психологической осаде. Она черпает силу из своей изоляции, видя во мне монстра, а в себе невинную жертву. Я лишу ее этого контраста. Пусть сидит при полном свете. Пусть ест досыта. И пусть у нее будет очень много времени, чтобы читать.

Я швырнул папку Маркусу.

— Положи это на ее стол. И добавь туда все акты судебно-медицинской экспертизы погибших рабочих. Все фотографии обугленных тел. Каждый документ, доказывающий, что ее отец мразь. Я хочу, чтобы она изучала это каждый день. Я хочу, чтобы ее собственная гордость сожрала ее изнутри, когда она поймет, что вся ее жизнь была оплачена этим кошмаром. Посмотрим, как долго она удержит свою безумную улыбку, когда свет покажет ей истинное лицо ее семьи.

Маркус поймал папку на лету, его пальцы крепко сжались на черном пластике. Он еще секунду всматривался в мое лицо, пытаясь отыскать там признаки капитуляции, но, найдя лишь свежий слой арктического льда, удовлетворенно кивнул.

— Будет сделано, Джейс. Одежду подберут из гардероба гостевого крыла. Что-то закрытое и простое, без излишеств.

— И проследи, чтобы это сделала прислуга, — добавил я, подходя к зеркалу и накладывая на порез свежий, плотный пластырь. Прижав марлю к ране, я поморщился от резкой, пульсирующей боли, — Охрана на этаже остается, но они не должны входить внутрь без моего прямого приказа. Пусть думает, что стена между нами рухнула по моей воле, а не из-за ее фокусов.

Когда Маркус вышел, я остался в кабинете один. Внутри всё еще вибрировало остаточное эхо того дикого, первобытного шторма, который едва не пустил под откос мою жизнь. Кожа на руках остывала, но фантомное тепло ее обнаженного тела, казалось, выжгло на моей сетчатке несмываемый отпечаток.

Она думала, что нашла лазейку. Она думала, что если превратит себя в искушение, я стану уязвимым. Но истинное безумие Айрис заключалось в том, что она недооценила масштаб моей ненависти. Ненависть к ее отцу была моим скелетом, моей нервной системой. И никакая похоть, никакой животный азарт не могли переломить хребет моей жажде справедливости.

Я подошел к окну. За стеклом серые утренние тучи медленно расходились, пропуская бледные, холодные лучи июльского солнца. Природа возвращалась в свои берега, и я возвращался в свои.

Спустя два часа я снова стоял перед ее дверью. На мне была свежая рубашка, черная, застегнутая до самого подбородка, чтобы скрыть повязку. Руки я заложил за спину, возвращая себе позу абсолютного, бесстрастного судьи.

Я трижды повернул засов. На этот раз металл не скрежетал так удушающе, комната внутри уже была залита светом. Маркус выполнил приказ, деревянные щиты с окон были сняты, и дневной свет безжалостно обнажал каждый угол ее камеры.

Я переступил порог.

В комнате пахло свежестью, мылом и лекарственной мазью. Айрис сидела за небольшим письменным столом у окна. На ней больше не было ни больничной рубашки, ни серой робы из мешковины. На ней было простое, закрытое платье из плотного темно-синего хлопка, которое полностью скрывало ее фигуру, оставляя открытыми лишь бледную шею и израненные запястья, теперь аккуратно перебинтованные. Ее волосы были влажными после душа и гладко зачесаны назад.

Она выглядела чистой, сытой и обезоруженной. Свет, которого она так яростно требовала, теперь играл против нее, выставляя напоказ синяки на ее лице и дрожь в пальцах, которую она тщетно пыталась скрыть, сжимая края стола.

Прямо перед ней лежала та самая черная пластиковая папка с отчетами о гибели моих родителей и посмертными снимками рабочих фабрики.

Когда я вошел, она не вскочила. Она медленно повернула голову, и ее глаза, огромные, потемневшие от внутренней бури, встретились с моими. В них больше не было той безумной, торжествующей улыбки. На ее лице застыло выражение глухого, болезненного осознания. Она уже открывала папку. Она уже видела первые страницы.

— Ты хотела света, Айрис? — тихо спросил я, останавливаясь в центре комнаты, залитой солнечными лучами, — Получай. Смотри на всё это при полном освещении.

Я сделал шаг к столу, и она инстинктивно вжалась в спинку стула, но ее взгляд остался прикован к пожелтевшим листам документов.

— Здесь нет ремней, которые держали бы тебя. Нет темноты, в которой можно спрятать свой страх за вызывающими стонами, — мой голос звучал мягко, но в этой мягкости было больше яда, чем в ночном допросе, — Теперь ты вольна делать всё, что захочешь. Можешь есть досыта, можешь спать на мягком белье. Но каждый раз, когда ты будешь закрывать глаза, ты будешь видеть эти фотографии. Ты будешь читать показания свидетелей, которые твой отец заставил замолчать.

Айрис судорожно сглотнула. Ее бледные пальцы коснулись края одного из снимков, на котором было запечатлено обгоревшее здание склада, но тут же отдернулись, словно бумага была раскалена.

— Зачем вы мне это показываете? — ее голос прозвучал едва слышно, лишенный прежней агрессии. Это был голос человека, у которого только что выбили из-под ног последнюю твердую почву.

— Чтобы ты поняла, — я наклонился вперед, опираясь здоровой рукой на край стола, но не приближаясь к ней слишком близко, удерживая безопасную, ледяную дистанцию, — Твоя ненависть ко мне это фальшивка. Она держится на лжи, которую тебе внушали с детства. Ты пыталась воевать со мной своим телом, пыталась свести меня с ума, чтобы спасти свою гордость. Но твоя гордостьэто пепел тех людей, которые сгорели по вине Дэмиана Ханта. Читай, Айрис. Изучай наследие своего отца. И когда ты дойдешь до последней страницы мы поговорим о том, кто из нас настоящий монстр.

Я выпрямился, развернулся и пошел к выходу. Мои шаги больше не были рваными. Я вернул себе контроль. Я вернул себе право быть ее палачом, не физическим, а ментальным.

У самой двери я остановился и, не оборачиваясь, бросил.

— Дверь останется незапертой на засов. Охрана просто стоит в коридоре. Ты можешь ходить по комнате. Но уйти от этой правды ты не сможешь. Приятного чтения, мисс Хант.

Я вышел, закрыв дверь на обычный замок. В коридоре было тихо и светло. Война продолжалась, но теперь я точно знал, самый страшный удар я нанес ей не стальной цепью, а тем светом, который она так отчаянно пыталась призвать на помощь.

Глава 11.

Джейс

Я стоял у панорамного окна в холле первого этажа, сжимая в руке остывшую чашку черного кофе. На часах было едва за полдень, когда тишину особняка разорвал этот глухой, издевательский трезвон. Через секунду на пороге кабинета материализовался Маркус. Его лицо было бледнее обычного, а в глазах горел сигнал максимальной тревоги.

— Джейс. У нас гости. На въезде.

Я нахмурился, чувствуя, как внутри снова начинает закручиваться тугая, холодная спираль напряжения.

— Юристы? Полиция?

— Хуже, — Маркус сглотнул,— Лиам и Беатрис. Они уже проехали главные ворота. Кажется, их машина паркуется у крыльца.

Чашка в моей руке едва заметно звякнула о блюдце. Лиам и Беатрис. Мои давние, проверенные годами друзья и единственные партнеры по легальному инвестиционному крылу моего бизнеса. Люди, которые знали меня до того, как месть стала моей второй кожей. Они приехали без предупреждения, и я мгновенно вспомнил. Вчера мы официально закрыли сделку по поглощению портовых терминалов на юге. Сделку, к которой шли почти два года.

Снаружи раздался заливистый, беззаботный смех Беатрис и громкий хлопок автомобильной двери. Они приехали праздновать. На все выходные. Ослепленный своей личной войной с Айрис, я совершенно вычеркнул этот триумф из своего календаря.

— Отправь их назад, — процедил я, чувствуя, как под чистой черной рубашкой начинает чесаться свежий пластырь на шее, — Придумай что угодно. Скажи, что я улетел в Европу. Что у меня ковид. Что дом закрыт на дезинсекцию.

— Джейс, не глупи, — Маркус сделал шаг ближе, понизив голос до шепота, — Лиам лично вел переговоры последние трое суток. Он знает, что твой самолет в ангаре. Если ты выставишь их сейчас, на пороге, без единой внятной причины это вызовет столько подозрений, что они перероют весь этот чертов округ. Лиам не дурак. Он почувствует, что ты во что-то вляпался.

Входная дверь распахнулась до того, как я успел принять решение. В холл, звеня ключами и пакетами из дорогого гастронома, ввалился Лиам как всегда шумный, в расстегнутом бежевом блейзере, с неизменной белозубой улыбкой. Следом за ним шла Беатрис, изящная, в солнцезащитных очках на пол-лица, с огромной бутылкой коллекционного шампанского под мышкой.