Цена твоего дыхания

Я сделал шаг ближе, так что тень от моей фигуры полностью закрыла ее от света, но это не принесло ей облегчения. Я навис над ней, как карающий рок.

— Двери аварийных выходов были заблокированы снаружи стальными цепями, — продолжал я, и каждое слово звенело от копившейся годами ярости, — Мой отец, Томас Уэст, находился в административном корпусе. Он побежал к складам, чтобы открыть ворота. Он успел вытащить двоих рабочих, прежде чем обрушилась кровля.

— Нет, — Айрис хрипло закричала, качая головой, — Это неправда. Мой отец не мог. Он строил больницы, он жертвовал миллионы. Это были ваши конкуренты, это был несчастный случай. Вы всё придумали, чтобы оправдать свою жестокость.

Она билась в ремнях, ее запястья покраснели, кожа на стыке с кожаными фиксаторами начала лопаться, но она словно не замечала боли. Ее лицо было искажено гримасой отрицания. Она цеплялась за свой придуманный, стерильный мир с упорством утопленника.

Ее крик, ее этот сумасшедший бред о стирании памяти и заговорах врачей окончательно вывели меня из себя. Меня захлестнула слепая, глухая ярость палача, который видит перед собой не человека, а абсолютное зло, отказывающееся признать свою вину. В моей голове не было места для сомнений. Я не слышал ее аргументов, я видел только пожелтевшие листы отчетов и обручальное кольцо отца.

Я рванулся вперед. Моя правая рука, превозмогая тупую боль под медицинскими скобами, взметнулась вверх и мертвой хваткой вцепилась в ее челюсть.

Я сжал ее лицо пальцами так сильно, что послышался сухой, страшный хруст ее суставов. Мои ногти впились в ее бледную кожу, оставляя глубокие белые следы, которые тут же наливались багровой кровью. Я заставил ее замолчать, перекрывая ей доступ к воздуху, сжимая ее челюсть до тех пор, пока ее губы не превратились в узкую, окровавленную линию. Ее хрип оборвался на полуслове, превратившись в глухой, животный стон боли.

— Заткнись, — прорычал я ей прямо в лицо. Мои глаза были в сантиметрах от ее глаз, и в них не было ничего, кроме арктического, смертоносного льда, — Твой сумасшедший бред на меня не действует, Айрис. Мне плевать, что тебе кололи в Гринвуде. Мне плевать, что твой мозг пытается защитить тебя от правды. Ты Хант. Твоя фамилия синоним убийства. И ты будешь платить.

Я сильнее надавил на ее скулы, заставляя ее голову запрокинуться назад, до упора в деревянную спинку стула. Ее глаза, полные слез, боли и дикого, первобытного ужаса, уставились на меня. В них больше не было гордости. Только понимание того, что перед ней стоит человек, который глух к любым ее словам. Человек, который полностью подчинен своей правде и не остановится ни перед чем.

— Твой отец построил свое благополучие на чужих трупах, — выплевывал я каждое слово, чувствуя, как внутри меня ликует темная, страшная сила, — Твои университеты, твои бриллианты, всё это куплено на деньги, за которые люди платили своими жизнями. Признай это. Скажи это вслух. Скажи, что твой отец мразь.

Она не могла говорить. Мои пальцы держали ее челюсть в железных тисках, лишая возможности произнести даже звук. Из уголков ее глаз непрерывным потоком лились слезы, смывая дорожную пыль с ее бледных щек. Она мелко, судорожно дрожала всем телом, привязанная к стулу, как жертва на электрическом стуле.

Я смотрел на нее и не чувствовал ничего. Ни жалости, ни удовлетворения, ни вчерашней извращенной страсти. Моя слепая ярость превратила меня в монолит. В инструмент правосудия, который не знает пощады. Ее боль была лишь справедливой платой, малой частью того долга, который ее семья накопила перед моей.

Я резко разжал пальцы, отталкивая ее голову назад.

Айрис судорожно, со свистом вдохнула воздух, как только мои тиски ослабли. Ее голова бессильно упала на грудь, темные волосы закрыли лицо. Она зашлась в сухом, надрывном кашле, ее плечи бурно вздымались под серой мешковиной робы. На ее щеках и подбородке отчетливо проступали багровые кровоподтёки.

Я отступил на шаг, поправляя манжеты пиджака. Мое дыхание было ровным. Мой контроль вернулся ко мне, но это был контроль палача, который успешно завершил первую часть экзекуции.

— Подумай об этом до утра, Айрис, — холодно произнес я, собирая листы обратно в черную папку, — Завтра мы продолжим. И мы будем продолжать до тех пор, пока ты не подпишешь признание в каждом грехе своего отца.

Я подошел к выходу, выключил настольную лампу, и комната снова мгновенно погрузилась в непроницаемую, склизкую тьму.

Я вышел, заперев дверь на три оборота засова. Мои пальцы правой руки больше не горели от ее тепла. Они были холодными, как металл ремней, которыми я только что привязал ее к стулу. Я смыл свою вчерашнюю слабость. Теперь между нами осталась только чистая, дистиллированная месть.

Я стоял в пустом коридоре, глядя на грубое дерево запертой двери. Внутри было тихо, ни всхлипов, ни шорохов, только тяжелое, прерывистое дыхание человека, запертого наедине со своими разрушенными иллюзиями. Моя правая рука тупо пульсировала, медицинские скобы на предплечье словно въелись в мясо под натянувшейся кожей, но эта боль была правильной. Она была моим заземлением.

— Джейс, — негромкий голос Маркуса заставил меня перевести взгляд.

Мой помощник стоял чуть поодаль, в тени винтовой лестницы, держа в руках планшет. Его лицо оставалось беспристрастным, но я слишком хорошо знал его, чтобы не заметить тень напряжения в жесткой линии плеч.

— Звонили из порта. Юристы пытаются оспорить вчерашнюю доверенность через окружной суд. Утверждают, что подпись была получена под давлением.

Я издал короткий, холодный смешок, поправляя манжеты.

— Пусть пытаются. Документы заверены нотариусом, который знает цену своему молчанию. К утру все счета будут заморожены. Она отдала мне ключи от их империи собственными руками, Маркус. Осталось лишь заставить ее признать, что эта империя изначально стояла на костях.

— Ты собираешься держать её привязанной всю ночь? — Маркус бросил короткий взгляд на дверь камеры, — Ее физическое состояние.

— Ее физическое состояние меня не волнует, — оборвал я его, и мой голос прозвучал как удар стального лезвия, — Она крепка, как и ее покойный отец. Хватит с нее поблажек. Пусть эта темнота выжмет из нее остатки той смелости, с которой она смотрела на меня в столовой.

Маркус коротко кивнул и отступил в тень, возвращаясь к своим обязанностям. Я же направился в свой кабинет, но с каждым шагом по длинному, пустому коридору особняка мне казалось, что стены сжимаются, дублируя размеры той самой клетки, в которую я только что запер Айрис.

Я сел за стол, не включая свет. Единственным источником света были тусклые огни ночного города, пробивающиеся сквозь панорамное окно. Я открыл ящик, достал старую, пожелтевшую газетную вырезку пятнадцатилетней давности. Заголовок гласил.

Трагедия на фабрике Уэст, несчастный случай или халатность руководства?

Ни слова о Ханте. Ни слова о заблокированных дверях и канистрах с бензолом. Дэмиан Хант тогда купил всё прессу, превратив гибель моего отца в грязное пятно на репутации нашей семьи.

Я сжал бумагу в кулаке, превращая ее в бесформенный комок.

— Ты будешь платить, Айрис, — повторил я про себя, глядя на свое смутное отражение в стекле. — Каждой каплей своей гордости. Каждым криком.

Но где-то на самой периферии сознания, глубоко под броней моей абсолютной правоты, копошилась одна навязчивая, ядовитая мысль. Ее хриплый, сорванный крик. Ее искренний, первобытный ужас в глазах, когда она отрицала вину отца. Она не лгала. Ее мозг действительно не помнил. И то, что я делал сейчас, было не допросом виновного. Это была вивисекция живого, ослепленного существа, которое искренне верило в святость своего палача.

Я резко поднялся, чувствуя, как ярость на самого себя за эти мысли снова начинает затапливать горло. Мне плевать, что она помнит, а что нет. Ее кровь это кровь Ханта. И эта ночь в темноте на жестком стуле станет лишь началом ее персонального ада. Война не закончится, пока она сама не подпишет свой приговор.

Глава 9.

Айрис

Темнота больше не была пустой. Она обрела плотность, вес и шипы. Каждый дюйм моего тела стонал от тугих, въевшихся в кожу кожаных ремней. Руки, намертво привязанные к подлокотникам стула, давно онемели, превратившись в чужие, холодные придатки, но на стыке запястий и фиксаторов горел живой огонь. Голова бессильно висела на груди, а челюсть, которую Джейс сжимал своими железными пальцами, пульсировала тупой, тошнотворной болью. При каждом сглатывании слюны в уши отдавал сухой хруст.

Я была распята. Обездвижена в самом центре его персонального ада.

В эти бесконечные ночные часы, когда звенящая тишина особняка прерывалась лишь глухими шагами часовых за дверью, ко мне пришло окончательное, ледяное прозрение. Джейс никогда меня не услышит. Ему не нужна была правда. Ему не нужны были факты, оправдания или результаты медицинских экспертиз из Гринвуда. Его ярость была абсолютно слепой, монолитной и древней, как те угли, в которые превратился завод его отца. Он выстроил внутри себя безупречный, глухой склеп из собственной праведности, и любая моя попытка воззвать к здравому смыслу разбивалась об эту стену, как волна о гранит. Для него я не была человеком. Я была ментальным громоотводом, контейнером для его скопившейся за пятнадцать лет желчи.

Когда ты понимаешь, что тебя пришли не допрашивать, а уничтожать, внутри умирает последняя крупица страха. Остается только голый, ободранный инстинкт твари, которую загнали в угол.

Около трех часов ночи комната вдруг начала сужаться.

Это произошло мгновенно. Воздух стал горячим, приторным, пахнущим хлоркой и жженой пластмассой. Стены темноты придвинулись вплотную к моему лицу, лишая возможности сделать полноценный вдох. Мое сердце, до этого стучавшее в ровном, пустом ритме, вдруг совершило бешеный кульбит и заколотилось о ребра с такой силой, что в глазах вспыхнули фиолетовые искры.

Гринвуд.

Это был не просто фантомный страх, это был психосоматический триггер, вызвавший жестокую, удушающую паническую атаку. Мой измученный, очищенный от препаратов мозг не выдержал фиксации на стуле. В ушах явственно зазвучал глухой, издевательский скрежет металлических колес каталки по кафельному полу больничного коридора. Массивные шаги санитаров. Шаг. Еще шаг. Они идут сюда. Они идут делать мне вечерний укол, после которого я три дня буду лежать овощем, пуская слюну на серую подушку и забывая собственное имя.

— Нет... нет, пожалуйста, — захрипела я, дергаясь в ремнях.

Кожа на запястьях лопнула сильнее, теплая, липкая кровь потекла по ладоням, но я не чувствовала этого. Меня накрыло безумие чистой, концентрированной паники. Я пыталась закричать, но из горла вырывался лишь сиплый, животный хрип. Я задыхалась. Липкий, холодный пот заливал глаза, роба из мешковины казалась раскаленной броней. Я билась всем телом, ломая спину о дубовые перекладины стула, пока в какой-то момент под моим весом правая ножка стула не издала сухой, трескучий звук.

Хруст.

Дерево, подточенное временем или слишком резким толчком, треснуло у самого основания. Этот звук вернул мне остатки сознания. Паника отступила, уступая место бешеному выбросу адреналина.

Я замерла, тяжело, со свистом дыша через рот. Осторожно повела корпусом вправо. Деревянная планка, скреплявшая нижнюю часть стула, надломилась. Я изогнулась всем телом, преодолевая дикую боль в зафиксированных плечах, и с силой ударила пяткой по треснувшему основанию. Еще раз. И еще.

С глухим стуком кусок сухого дуба отвалился и упал на пол. Из-за наклона стула и того, что мои руки были привязаны выше, я не могла достать его пальцами. Но я могла дотянуться пальцами босой ноги. Нащупав острый край дерева, я подтащила его ближе к себе, молясь только о том, чтобы часовые за дверью не услышали этот мышиный шорох.

Всю оставшуюся часть ночи я провела в одном положении, вытянувшись струной, превозмогая судороги в мышцах, я терла кожаный ремень на правом запястье о торчащий из подлокотника острый металлический болт, который обнажился. Миллиметр за миллиметром. Кожа ремня была старой, сухой. Моя собственная кровь действовала как смазка, размягчая материал.

Когда полоса серого, мертвого света из щелей заколоченного окна начала бледнеть, меняя наступление утра, ремень наконец поддался. С глухим щелчком фиксатор лопнул.

Моя правая рука была свободна. Она была синей, отекшей, почти не слушалась, но как только я опустила ее вниз и пальцы коснулись заветного куска расколотого дуба, по венам разлилась чистая, жидкая агрессия. Я не стала освобождать остальные ремни. Это заняло бы слишком много времени, а Уэст мог войти в любую секунду. Я осталась сидеть на перекошенном стуле, спрятав правую руку с зажатым в ней деревянным клином под складками широкого рукава серой робы.

Я ждала его. Каждая капля моего прежнего страха, каждая слеза унижения, пролитая на этом полу, трансформировались в одну цель. Я вырву ему горло. Чего бы мне это ни стоило.

Засов открылся ровно в восемь.

Тяжелая дверь медленно поползла внутрь, впуская в комнату полосу яркого, утреннего света. На пороге появился Джейс. В его левой руке был стакан с водой, его обещанная милость после ночной пытки. Он шел один, уверенный в своей абсолютной, железобетонной власти над сломленной куклой. На его лице застыла всё та же маска брезгливого превосходства. Он даже не смотрел на мои руки, он смотрел на мою опущенную голову, ожидая увидеть труп моей воли.

Он сделал два шага к стулу, наклоняясь, чтобы поставить стакан на прикроватный столик. Его беззащитная, натянутая шея оказалась прямо на уровне моих глаз.

— Твое время выш, — начал он своим ледяным тоном.

Я не дала ему закончить.

С диким, сорванным хрипом, в который я вложила всю скопившуюся за эти дни ярость, я рванулась вперед. Левый ремень намертво удерживал мое левое плечо, но длины освобожденной правой руки и амплитуды наклона корпуса хватило, чтобы совершить этот безумный, яростный выпад. Стул с грохотом перевернулся, увлекая меня за собой, но в падении я успела нанести удар.

Острая, зазубренная дубовая щепа с силой полоснула его по шее.

Джейс успел инстинктивно отдернуть голову назад, и это спасло ему жизнь. Острый край дерева прошел по касательной, глубоко распоров кожу прямо под челюстью, в паре сантиметров от сонной артерии. Стакан с водой вылетел из его руки, с дребезгом разбившись о стену, а из его шеи мгновенно хлынула густая, темная кровь, заливая белоснежный воротник рубашки.

— Сука, — глухо рыкнул он, теряя равновесие.

Мы оба рухнули паркет. Тяжелый стул, к которому я все еще была привязана левой рукой и талией, придавил меня сверху, но адреналин полностью отключил болевые рецепторы. Я была безумна. Чистый, первобытный инстинкт хищника вел мои движения. Перевернувшись на бок вместе с обломками стула, я снова замахнулась окровавленным клином, целясь ему прямо в глаз.

Джейс среагировал со скоростью тренированного бойца. Превозмогая боль в раненом предплечье и заливающей шею крови, он перехватил мою правую руку у самого запястья. Его пальцы сошлись на моей кровоточащей ране от ремня, как гидравлический пресс.

— Отпусти, тварь, — прорычал он, наваливаясь на меня сверху всем своим весом.

Его тяжелое, жесткое тело буквально вдавило меня в паркет. Обломки дубового стула с треском лопнули под нашей общей массой, освобождая мою левую руку, и я тут же вцепилась ногтями в его лицо, пытаясь дотянуться до раны на его шее, разорвать ее шире, захлебнуться в его крови.

Между нами завязалась жестокая, грязная, первобытная драка на полу. Больше не было расчетливого миллионера и беззащитной наследницы. Были два зверя, сцепившиеся в смертельной схватке в полумраке заколоченной комнаты.

Я извивалась под ним, как змея, била его голыми коленями по ребрам, кусалась, царапалась, хрипела от ярости. Ткань моей серой робы порвалась на плече, обнажая кожу, его дорогой пиджак был испачкан в грязи, соусе от вчерашней каши и нашей общей крови. Джейс действовал жестко, без малейшей жалости. Используя свое колоссальное преимущество в весе и силе, он методично блокировал мои удары.

Он резко перехватил мою левую руку, рванул ее назад и одним мощным движением заломил обе мои руки за спину, разворачивая меня лицом к полу.

— Лежать, — рявкнул он мне в самое ухо.

Я попыталась ударить его затылком в лицо, но он среагировал мгновенно. Его ладонь тяжело опустилась на мою голову, с силой вжимая мою щеку в холодные доски паркета. Второе его колено намертво зафиксировало мои бедра, лишая возможности двигаться.

Драка была окончена. Он снова победил, снова подавил меня силой, но это была другая победа. Настоящая, грязная, стоившая ему крови.

Мы оба тяжело, со свистом дышали. Воздух в комнате, казалось, раскалился до предела. Моя грудная клетка бурно вздымалась, упираясь в жесткий пол, его сердце бешено колотилось прямо между моих лопаток. Джейс медленно, не ослабляя хватки на моих заломленных запястьях, перевернул меня на спину, снова садясь сверху и прижимая мои плечи к полу своими коленями.

Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего.

Белоснежная рубашка была полностью залита багровым, кровь из глубокого пореза на шее продолжала медленно капать прямо на мою серую робу, оставляя на мешковине тяжелые, темные круги. На его щеке красовалась глубокая, сочащаяся сукровицей царапина от моих ногтей. Его безупречная прическа была разрушена, темные пряди падали на лоб, скрывая глаза.

Но когда наши взгляды встретились, у меня перехватило дыхание.

В его глазах больше не было той арктической, мертвой стены, которой он защищался от меня вчера. Лед раскололся. Под ним бурлила дикая, первобытная, неразбавленная агрессия. Это был взгляд человека, который впервые увидел во мне равного. Врага. Того, кого он искренне, до дрожи в суставах, хотел придушить прямо здесь, на этом грязном полу. И в моих глазах он видел точно такое же отражение. Страх умер окончательно. На его месте горело ледяное, расчетливое желание увидеть его труп.

Между нашими лицами были крошечные сантиметры. Мы дышали одним рваным, горячим воздухом, смешанным с запахом железа и пота. Это было опасное, извращенное притяжение двух сил, которые могли существовать только уничтожая друг друга.

— Ты чуть не вскрыла мне вену, — хрипло, почти шепотом произнес он, и его челюсть ходила ходуном от сдерживаемой ярости. Его пальцы на моих запястьях сжались еще сильнее, до хруста костей.

— Жаль, что промахнулась, — выплюнула я ему прямо в губы, окрашенные его же собственной кровью. Я улыбнулась безумной, торжествующей улыбкой существа, которое смогло пробить его безупречную броню, — В следующий раз я буду точнее, Уэст. Беги за своими ремнями. Заколоти окна в три слоя. Но пока я дышу, я найду способ перерезать тебе горло.

Его глаза сузились, превратившись в две опасные, летящие щели. На мгновение мне показалось, что он действительно сорвется, что его пальцы перекочуют на мою шею и он просто перекроет мне кислород до конца. Я видела, как пульсирует жилка на его виске, как натягиваются мускулы на его руках. Он балансировал на грани животного убийства.

Но механизм внутри него снова, со скрипом и скрежетом, начал возвращать контроль. Он сделал глубокий, медленный вдох, заставляя себя отстраниться. Маска палача, испачканная кровью, медленно возвращалась на его лицо.

— Ты никуда не сбежишь, Айрис, — тихо, но с какой-то новой, зловещей уверенностью произнес он, — И следующую ночь ты проведешь не на стуле. Ты проведешь ее на цепи.

Он резко поднялся, схватив меня за руки вверх, и швырнул на постель. Я упала на жесткий матрас, тяжело дыша и не сводя с него глаз. Джейс достал из кармана платок, прижал его к кровоточащей шее и, не говоря больше ни слова, быстрыми шагами вышел из комнаты.

Дверь захлопнулась. Засов повернулся.

Я осталась лежать в темноте. Всё мое тело выло от боли, запястья были покрыты кровью, но внутри меня пел холодный, торжествующий хор. Я заставила его пустить кровь. Я сломала его систему. И теперь эта темнота больше не пугала меня, она стала моей союзницей, скрывающей мое новое, созревающее до абсолютной точности оружие.

Время до его возвращения исчислялось минутами. Шаги Джейса стихли в конце коридора, но я знала он вернется. Вернется со стальной цепью, с новыми замками, чтобы окончательно превратить эту комнату в склеп, а меня в ручного зверя.

Времени на панику не было. Мой измученный, ослепленный адреналином мозг лихорадочно искал выход, лазейку, способное сокрушить его возвращающийся контроль. Обычным оружием его не взять, он сильнее, опытнее, он просчитает любой новый выпад со щепкой или осколком. Но у меня оставалось другое оружие. То, от которого он так отчаянно пытался откреститься, запирая меня в темноте и натягивая маску бездушного палача. Его собственное, подавленное влечение. Тот дикий, первобытный азарт, который испугал его в столовой.

Если он хочет лишить меня человеческого облика, если хочет видеть во мне лишь объект для вымещения злобы, я переверну эту игру. Я заставлю его захлебнуться собственным лицемерием.

Дрожащими, но быстрыми пальцами я ухватилась за ворот порванной серой робы. С резким треском грубая мешковина разошлась до самого подола. Я сбросила ее с плеч, избавляясь от тюремного клейма, и осталась стоять посреди темной комнаты полностью обнаженной. Прохладный воздух мгновенно коснулся кожи, покрытой ссадинами и каплями его засыхающей крови. Беззащитная, лишенная всякой брони, я чувствовала себя как никогда сильной.

Я опустилась на постель, как раз туда, куда падал единственный бледный луч света, пробивающийся сквозь щель в заколоченном окне. Этот луч рассекал темноту, очерчивая изгибы моего тела, бледность кожи и багровые следы от ремней на запястьях.

Мои пальцы, всё еще испачканные его кровью, коснулись собственного бедра. Медленно, намеренно ведя ладонь выше, я закрыла глаза и заставила себя дышать глубже, рвано, отдаваясь инстинкту выживания, который сейчас требовал абсолютного, извращенного самоотречения. Я начала ублажать себя прямо там, в полумраке, превращая свое тело в капкан. Каждое прикосновение отзывалось острой дрожью, каждый тихий, сорванный вздох ломал гнетущую тишину комнаты. Я не думала о стыде. Я думала о том, как этот безупречный, холодный механизм Уэста разлетится на куски, когда он откроет дверь. Я хотела, чтобы он сошел с ума от одного вида этой картины. Чтобы его арктический лед испарился, оставив лишь животный, неконтролируемый голод.

Тяжелый засов за дверью оглушительно открылся.

Я не остановилась. Наоборот я прогнулась в спине, закидывая голову назад, позволяя темным волосам рассыпаться по подушке. Мое дыхание стало частым, прерывистым.

Дверь распахнулась. Джейс вошел с тяжелой, звенящей цепью в левой руке. На его шее белела свежая повязка, а взгляд был устремлен вперед, готовый подавлять и подчинять.

Но то, что он увидел, заставило его застыть на пороге так, словно его ударил разряд тока.

Цепь в его руке с глухим, дребезжащим звуком выскользнула из пальцев и упала на паркет. Луч света из коридора выхватил его лицо, и на нем больше не было маски палача. Его челюсть судорожно сжалась, зрачки расширились, заполняя всю серую радужку, а дыхание, секунду назад ровное, мгновенно сперло в груди. Он смотрел на меня обнаженную, выгибающуюся на постели, покрытую следами нашей недавней драки, и я видела, как внутри его безупречной архитектуры возмездия рушится последняя стена.

Я не опустила взгляд. Мои пальцы продолжали скользить по влажной от пота и адреналина коже, а рваный, хриплый вздох сорвался с моих губ, разбивая мертвую тишину комнаты. Я бросала ему вызов каждым своим движением, каждой линией своего обнаженного тела, рассеченного серым лучом света.

Джейс стоял неподвижно, но это была не маска контроля, это был паралич хищника, который попал в собственный капкан. Пластырь на его шее слегка намок от просочившейся крови, жилка на виске билась так бешено, что это было видно даже в полумраке. В его глазах, где еще минуту назад царил арктический холод, вспыхнуло то самое извращенное, голодное пламя, которое он так яростно пытался выжечь из себя лоботомией и темнотой.

Его хваленая стена рухнула. Я видела это по тому, как тяжело, с глухим свистом опускалась его грудная клетка. Я видела это по его пальцам, которые судорожно сжались в кулаки, пряча дрожь.