Цена твоего дыхания

На коленях лежал старый, потертый дневник моего отца. Я не открывал его несколько лет, знал каждую строчку наизусть. Но сегодня мои пальцы сами перелистывали пожелтевшие страницы, ища в них оправдание своей жестокости. Или защиту от ее слов.

Они отняли у нас все, Джейс, — писал отец дрожащей рукой за неделю до того, как затянуть узел, — Хант улыбался мне на прощание, зная, что завтра судебные приставы выкинут нас на улицу. Помни это. Никогда не верь их породе.

Я закрыл глаза. Да, я помнил. Но почему тогда ее хриплый, сорванный голос продолжал звучать в моей голове, перекрывая напутствие мертвеца?

Я резко поднялся, швырнув дневник на кожаный диван. Чушь. Дешевая психологическая уловка загнанной в угол суки. Она пытается манипулировать мной, пытается нащупать человечность там, где давно остался лишь холодный расчет. Она хочет, чтобы я сорвался на эмоции, потому что эмоции делают человека уязвимым. Но я не доставлю ей этого удовольствия.

— Джейс, — Маркус появился из тени коридора, его лицо в колеблющемся свете камина казалось высеченным из камня, — Охрана докладывает, что в комнате тихо. Она не пытается двигаться. Легла на пол прямо у двери.

— Пусть лежит, — отрезал я, проходя мимо него к бару. Налив в тяжелый стакан на два пальца виски, я выпил его залпом, даже не почувствовав вкуса алкоголя, — Ей полезно привыкать к жесткой поверхности.

— Есть еще кое-что, — Маркус замялся, что бывало крайне редко, — Из клиники Гринвуд пришел расширенный токсикологический отчёт, который мы запрашивали через третьи руки. Ричард и доктор Корн кололи ей не просто седативные. Там был экспериментальный блокатор памяти короткого действия. Они постепенно стирали ее воспоминания о последних неделях перед ее госпитализацией. О тех днях, когда Хант подписывал финальные документы о передаче активов.

Я замер со стаканом в руке. Медленно повернулся к помощнику.

— Продолжай.

— Это значит, что она действительно может ничего не знать о деталях сделки и о том, как ее отец разорил твою семью, Джейс. Ее мозг не просто подавляли, его чистили. Она помнит отца как праведника, потому что всё остальное из нее выжгли химией.

В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Пламя в камине сделало прощальный выпад и опало, оставив лишь тлеющие угли.

Моя челюсть сжалась с такой силой, что зубы заныли. Так вот почему она так отчаянно, так слепо защищала его память. Не из желания уколоть меня. Она просто защищала единственное незапятнанное воспоминание, которое у нее осталось после того, как ее предал отчим и собственный врач. Она жила в стерильном, искусственном мире, где ее отец был святым, потому что монстры из Гринвуда отобрали у нее право на правду.

Но эта новость ничего не меняла. Абсолютно ничего.

— Это ее проблемы, Маркус, — мой голос прозвучал тише обычного, но в нем отчетливо послышался скрежет металла, — Незнание закона не освобождает от ответственности. А незнание грехов своего отца не освобождает от необходимости платить по его счетам.

— Что прикажешь делать дальше?

Я посмотрел на свои пальцы, которые всё еще хранили фантомное ощущение тепла ее кожи. Настоящий палач не должен сочувствовать жертве, даже если узнает, что та слепа от рождения. Он просто выполняет свою работу.

— Оставь ее в темноте до утра, — сказал я, поворачиваясь к окну, — Завтра я принесу ей документы. И если ее память стерта, что ж, я лично заполню эти пустоты. Строчка за строчкой. Изломом за изломом.

Я отослал Маркуса кивком головы и остался один. Вглядываясь в черное, непроницаемое стекло, за которым шумели сосны, я знал, что завтрашний день станет для Айрис моментом окончательного уничтожения. Или для меня моментом, когда я окончательно пойму, смогу ли я нажать на курок, если мишень окажется абсолютно беззащитной.

Глава 7.

Айрис

Темнота была не просто отсутствием света. Она была живой, склизкой массой, которая проникала в легкие с каждым вздохом, оседала на коже тяжелым слоем пыли и давила на барабанные перепонки оглушительным, звенящим безмолвием.

Я лежала на полу у самой двери, прижавшись щекой к холодному, покрытому лаком паркету. Жесткая роба, в которую меня заставил облачиться Джейс Уэст, колола тело, превращая каждое мимолетное движение в изощренную пытку. Грубый воротник уже натер шею до крови, и я чувствовала, как подсыхающие сукровицы стягивают кожу при каждом повороте головы. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем ментальным удушьем, которое медленно, но верно заполняло комнату.

Гринвуд.

Этот призрак вернулся ко мне, как только за окном застучали молотки, прибивая глухие деревянные щиты. Мой разум, едва очистившийся от дурмана нейролептиков, мгновенно услужливо вытащил из глубин памяти воспоминания об изоляторе лечебницы. Там тоже не было окон. Там тоже был глухой полумрак, прерывающийся лишь белым светом ламп, когда санитары приходили делать вечерний коктейль из седативных препаратов. Мои пальцы инстинктивно сжались, царапая ногтями гладкое дерево пола. Сердце заколотилось в груди, как пойманная в силок птица, а к горлу подступил липкий, горячий ком паники.

Они снова сделают это со мной. Они запрут меня в моей собственной голове, — закричал внутренний голос, увлекая меня в бездну привычного, парализующего страха.

Но в этот раз что-то внутри меня изменилось. Словно глубоко в груди, под слоем безумия и чужой лжи, щелкнул скрытый тумблер. Гордость, которую Джейс так яростно пытался выжечь из меня своим ледяным прессом, не погибла. Она трансформировалась. Страх заставлявший мои колени дрожать, начал стремительно остывать, превращаясь в тяжелый, монолитный кусок антрацита. В чистую, неразбавленную ненависть.

Я не сойду с ума. Я не подарю ему эту победу.

Я медленно поднялась на колени, а затем встала во весь рост, нащупывая руками стену. Мои босые ступни наступили на что-то острое, но я даже не поморщилась. Настоящая боль была впереди, и мне нужно было к ней подготовиться.

Правила игры изменились. Если вчера в столовой, когда Джейс прижимал меня к стене и фиксировал мои руки над головой, в нем бушевал хаос, если его дыхание было сбито, а в глазах металась темная, опасная страсть, то сегодня этот человек исчез. На его место пришел безжалостный, безупречно отлаженный механизм. Созданный с одной целью, раздавить меня, стереть мою личность, превратить в покорный автомат, штампующий нужные ему подписи.

Я поняла это по его взгляду, когда он швырнул мне в лицо эту серую одежду. В его глазах больше не было огня. Там была глухая, арктическая стена. Он наказывал меня не за мою дерзость, он наказывал себя за секундную слабость, которую допустил, коснувшись моих губ. И вымещать эту слепую, расчетливую ярость он будет на мне. До тех пор, пока от Айрис Хант не останется лишь пустая оболочка.

Если я проявлю хотя бы каплю слабости, если заплачу, закричу или стану умолять о пощаде, этот механизм сработает без осечки. Он уничтожит меня. Значит, я должна стать такой же. Металлом против металла. Льдом против льда.

Часы тянулись бесконечно. В темноте время теряет свои очертания, превращаясь в вязкую смолу. Я мерила комнату шагами, ровно семь шагов от двери до заколоченного окна, семь шагов обратно. Я заставляла свой мозг работать, цепляясь за обрывки воспоминаний, которые еще оставались со мной. Я вспоминала лицо отца, его мягкую улыбку, его руки, пахнущие дорогим табаком и старой бумагой. Джейс Уэст называл его монстром, поджигателем и вором. Он утверждал, что мой отец уничтожил его семью.

— Это ложь, — упрямо повторяла я про себя, как мантру, хотя глубоко внутри, после слов Уэста о судах и купленных экспертах, уже зашевелился крошечный, ядовитый червь сомнения.

Но сейчас это было неважно. Даже если Дэмиан Хант был виновен, я не несу ответственность за его грехи. Я это я. И я выживу.

Около полудня, тяжелый засов на двери наконец заскрежетал.

Свет из коридора ударил по глазам, заставив меня зажмуриться до слез. Я не отступила назад. Я осталась стоять посреди комнаты, опустив руки вдоль тела, позволяя бесформенной серой робе свисать с моих плеч, как саван.

В комнату вошел Джейс.

На нем был безупречный темно-серый костюм, белоснежная рубашка, застегнутая на все пуговицы, и строгий галстук. Ни одной лишней складки. Ни одного намека на то, что этот человек провел бессонную ночь. Его лицо казалось гипсовой маской, лишенной каких-либо человеческих черт. За ним шел Маркус, несший в руках небольшой металлический поднос с глубокой миской и стаканом воды.

Джейс остановился в трех шагах от меня. Его ледяной, брезгливый взгляд скользнул по моей растрепанной фигуре, задержался на окровавленном вороте робы и поднялся к моим глазам.

— На колени, Айрис, — негромко, без единой эмоции произнес он.

Это было новое правило. Унизительное, растаптывающее остатки человеческого достоинства требование. Вчера я бы швырнула в него этой миской. Вчера я бы кричала о том, что он трус.

Сегодня я сделала глубокий, бесшумный вдох. Мое лицо оставалось каменным. Я медленно, сохраняя идеальную прямую линию спины, опустилась на жесткий паркет. Мои колени уперлись в дерево, грубая ткань робы натянулась. Я подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

Я караулила его взгляд. Я искала в этих серых, как грозовое небо, зрачках хотя бы отблеск вчерашнего помутнения, хотя бы тень сомнения или укола совести от того, что он заставляет женщину стоять перед ним на коленях. Но я натыкалась на глухую, непробиваемую стену. Он смотрел на меня так, словно я была деталью интерьера, которую временно опустили на уровень пола для удобства обслуживания.

— Поставь поднос, Маркус, — скомандовал Уэст, не отрывая от меня глаз.

Помощник аккуратно опустил металлический поднос на пол прямо переди мной. В миске была безвкусная, серая овсяная каша на воде. Без соли, без масла. Тюремный паек.

— Ешь, — приказал Джейс, — Руками. Ложки тебе не положены. Заключенным их не дают.

Я почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, поднимается горячая, удушливая волна протеста. Пальцы судорожно сжались, готовые перевернуть эту миску, выплеснуть эту жижу на его дорогие дизайнерские туфли. Но я вовремя остановила себя. Это именно то, чего он ждет. Он ждет бунта, чтобы активировать свой карательный механизм, чтобы у него был повод объявить меня безумной и вернуть фиксаторы.

Я не дам ему этого повода.

С абсолютно спокойным, почти безжизненным лицом я протянула руку. Мои пальцы опустились в теплую, склизкую кашу. Я зачерпнула горсть и поднесла к губам. Еда была отвратительной, она застревала в горле, но я заставляла себя жевать и глотать. Мне нужны были силы. Каждая калория, полученная из этой грязной миски, должна была превратиться в мускулы, в энергию, в ресурс для моего будущего удара.

Джейс наблюдал за мной сверху вниз. Его правая рука, скрытая в рукаве пиджака, слегка дернулась я заметила это по едва заметному движению плеча. Значит, повязка под одеждой все еще причиняет ему дискомфорт. Мой удар оставил след. Это была хорошая новость. Он не был богом. Он был всего лишь человеком из плоти и крови, которого можно ранить. Которого можно убить.

Я продолжала есть, не отрывая взгляда от его лица. Это была наша новая, безмолвная дуэль. Он пытался сломать меня моим унижением, а я демонстрировала ему, что это унижение не касается моей сути. Мое тело могло стоять на коленях, мои руки могли быть испачканы в каше, но мой разум оставался свободным и холодным, как лезвие бритвы.

Когда миска опустела, я взяла стакан и выпила воду до последней капли. Затем аккуратно поставила его обратно на поднос и вытерла испачканные пальцы о брезент робы.

— Я выполнила ваше приказание, господин Уэст, — произнесла я ровным, бесцветным голосом, в котором не было ни капли прежней дрожи, — Разрешите мне вернуться на постель?

На мгновение в глубине его глаз что-то дрогнуло. Какая-то тень удивления или легкого разочарования от того, что я не сломалась, не разрыдалась и не стала бросаться на стену. Но эта тень тут же исчезла, поглощенная ледяной маской.

— Разрешаю, — коротко бросил он, — Маркус, забери посуду.

Помощник быстро поднял поднос. Джейс развернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. Он не обернулся ко мне лицом, я видела только его широкую, обтянутую дорогим сукном спину.

— Завтра утром ты начнешь изучать документы, Айрис. Надеюсь, твоя сегодняшняя покорность это признак благоразумия, а не очередной фокус. Если ты попытаешься испортить хотя бы один лист, темнота станет твоим постоянным домом.

— Я поняла вас, — ответила я его спине.

Дверь захлопнулась. Засов повернулся трижды, и комната снова погрузилась в абсолютную, непроглядную тьму.

Я поднялась с пола и медленно подошла к кровати. Опустившись на жесткий матрас, я вытянула ноги и уставилась в пустоту перед собой.

Страха больше не было. На его месте была огромная, ледяная, расчетливая пустота, которую я бережно заполняла планами. Инстинкт выживания, спавший во мне все те месяцы, пока меня пичкали таблетками в Гринвуде, теперь проснулся и требовал крови.

Джейс Уэст совершил одну, самую главную ошибку. Он оставил меня в живых. Он думал, что изоляция и унижение уничтожат мою волю, но они лишь убрали все лишнее, обнажив стальной сердечник. Он хотел превратить меня в оружие против наследия моего отца? Что ж, я стану оружием. Но это оружие выстрелит ему прямо в затылок.

Я найду способ сбежать из этого проклятого особняка. Я буду играть по его правилам, я буду подписывать любые бумаги, которые он принесет, я буду стоять на коленях столько, сколько потребуется, чтобы усыпить бдительность его механизма. Я заставлю его поверить, что Айрис Хант сломлена и превратилась в покорную рабыню.

А затем, когда он расслабится, когда он поверит в свою абсолютную победу и подойдет слишком близко, я убью его. Я найду нож, осколок стекла, кусок проволоки, мне плевать. Я всажу это ему в горло и буду смотреть, как его ледяные, серые глаза навсегда блекнут, а его безупречный контроль превращается в предсмертные судороги. Чего бы мне это ни стоило. Даже если это будет стоить мне моей собственной жизни.

Я легла на жесткую подушку и закрыла глаза. В темноте закрытые глаза не меняли ничего, но теперь перед моим внутренним взором стояла четкая, ясная картина. Джейс Уэст, захлебывающийся собственной кровью на этом самом паркете.

С этой мыслью я впервые за последние дни уснула. Спокойным, глубоким и совершенно безжалостным сном.

Проснулась я задолго до того, как в замке повернулся ключ. Время в темноте больше не расползалось бесформенным пятном, я научилась мерить его ударами собственного пульса и шорохом шагов за дверью. Мой слух обострился до предела. Я знала, что утренняя смена охраны заступает в шесть, а ровно в восемь по коридору проносили тяжелый металлический термос, Маркус пил свой утренний кофе.

Когда засов наконец открылся, я уже стояла посреди комнаты. Прямая. Собранная. Ждущая.

Поток света из коридора снова ударил по отвыкшим глазам, но в этот раз я не зажмурилась. Я заставила себя смотреть прямо перед собой, сквозь набежавшие слезы, чтобы встретить врага лицом к лицу.

Джейс вошел один. В его руках была плотная кожаная папка, та самая, о которой он говорил вчера. На нем снова был безупречный, застегнутый на все пуговицы костюм, но я заметила, что он держит левую руку чуть ближе к корпусу, словно компенсируя скованность раненой правой.

Он остановился, оценивая мою позу. Я не ждала приказа. Медленно, сохраняя ледяное спокойствие на лице, я опустилась на колени прямо перед ним. Ткань серой робы натянулась на бедрах. Я запрокинула голову, подставляя подбородок под его взгляд.

— Ты быстро учишься, Айрис, — тихо произнес он. Его голос был ровным, как линия кардиограммы трупа. В нем не было вчерашней брезгливости, только холодный функционал.

— Вы сказали, что это моя новая кожа, — ответила я, глядя ему прямо в зрачки. Я искала. Я яростно, до боли в глазах караулила хоть малейшее мигание его контроля. Хоть каплю той ярости, которая выдала бы его внутреннюю борьбу.

Ничего. Лишь серое, мертвое стекло.

Джейс бросил папку на пол передо мной, прямо на лакированный паркет. Следом упала тяжелая чернильная ручка.

— Здесь три договора купли-продажи долей в портовом терминале и генеральная доверенность на управление оставшимися активами на имя Маркуса, — сказал он, закладывая руки за спину, — Подписывай. На каждой странице, в правом нижнем углу.

Я перевела взгляд на бумаги. Текст был мелким, юридически выверенным. Мой отец строил этот терминал пять лет. Это были легкие нашего семейного бизнеса, то, что кормило тысячи людей и обеспечивало нам неприкосновенность. Теперь Уэст забирал это одним росчерком пера.

Я протянула руку, взяла ручку. Пальцы слегка дрожали от утреннего холода, но я сжала пластиковый корпус сильнее, унимая тремор. Открыв первую страницу, я сделала вид, что вчитываюсь в пункты.

— Мой отец действительно сделал то, о чем вы говорили? — спросила я, не поднимая головы. Мой голос звучал глухо, как будто я уже смирилась со своей участью, — Пожар на заводе Уэстов это правда?

Над моей головой повисла тяжелая пауза. Я чувствовала, как его взгляд буквально прожигает макушку.

— Твой отец запер рабочих в цеху, чтобы получить страховые выплаты и обанкротить предприятие, — каждый слог Джейса падал как удар гильотины, — Мой отец пытался их спасти. А твоя мать в этот самый вечер примеряла изумрудный шелк для приема в ратуше. Тебе нужны еще какие-то подробности, Хант? Или ты хочешь посмотреть акты судебно-медицинской экспертизы?

Я замерла. Внутри всё заледенело. Если то, что он говорит правда. Если панорама моего счастливого детства была построена на обугленных костях.

Не думай об этом. Не сейчас, — приказал мне инстинкт выживания.

Каким бы ни был мой отец, человек, стоящий надо мной, прямо сейчас морит меня голодом и держит в каменном мешке. Он моя прямая угроза.

Я опустила ручку на бумагу и размашисто поставила первую подпись. Затем перевернула страницу. Вторую. Третью. Каждое движение было механическим. Я отдавала ему миллионы, которые мне никогда не принадлежали, в обмен на его иллюзию абсолютной победы.

Джейс внимательно следил за каждым движением руки. Когда я перевернула последний лист доверенности, я намеренно задела пальцем тяжелую металлическую скрепку, которая скрепляла черновики в конце папки. Она была острой, с зазубренным краем.

Я не подала виду. Моя ладонь накрыла скрепку, аккуратно утаскивая ее под широкий рукав безразмерной серой робы. Металл больно уколол запястье, но эта микроскопическая боль принесла мне дикое, почти эйфорическое облегчение.

Мое первое оружие. Маленькое, жалкое, но мое.

— Я всё подписала, господин Уэст, — я отложила ручку и снизу вверх посмотрела на него, удерживая на лице маску сломленной покорности.

Джейс наклонился, поднял папку и быстро проверил подписи. На его губах на секунду показалась едва заметная, жесткая усмешка. Он получил то, зачем пришел.

— Завтра юристы заверят эти документы, — сказал он, закрывая папку, — Твой рацион будет увеличен. Тебе принесут нормальную еду. Но окна останутся заколоченными. Ты останешься здесь до тех пор, пока я не решу, что с тобой делать дальше.

Он развернулся и направился к выходу.

— Джейс, — негромко позвала я, впервые назвав его по имени без крика и вызова.

Он замер у самой двери, но не обернулся. Его плечи напряглись под тканью пиджака.

— Вы думаете, что победили, — тихо произнесла я, поднимаясь с колен и пряча руку со скрепкой в складках робы, — Но вы стали точно таким же, как мой отец. Вы заперли человека в клетке и празднуете триумф. Посмотрите в зеркало. Там больше нет мальчика, который хотел справедливости. Там стоит Уэст, который научился убивать чужие души.

Дверь захлопнулась с тяжелым, глухим стуком. Засов повернулся трижды.

Комната снова погрузилась во тьму, но в этой темноте я больше не была жертвой. Я медленно вытащила металлическую скрепку из рукава, нащупала пальцами ее острый конец и крепко сжала. Впереди была долгая ночь, и мне нужно было научиться превращать этот крошечный кусок железа в ключ от его ада.

Глава 8.

Джейс

Месть это не одномоментный акт. Это кропотливая, почти хирургическая работа, где каждый надрез должен быть сделан вовремя. Документы были подписаны, портовые активы перешли под контроль моих структур, но внутри меня не было покоя. Бумаги были лишь сухими цифрами, юридической формальностью. Мне нужно было нечто большее. Мне нужно было, чтобы она, последнее живое воплощение фамилии Хант, признала гниль, на которой стоял ее трон.

Слова Айрис, брошенные мне в спину перед тем, как дверь захлопнулась, зудели в подкорке, как неизлечимая инфекция.

Вы стали точно таким же, как мой отец.

Дерзкая, слепая девчонка. Она смела сравнивать меня, жертву, с палачом, который пустил по миру сотни семей и моего отца ради страховых чеков. Ее покорность на коленях была лишь фасадом, я видел это по ее застывшему взгляду. Она не раскаялась. Она просто затаилась.

В два часа ночи я спустился на второй этаж. В коридоре стояла мертвая, густая тишина, нарушаемая лишь редким скрипом половиц под ногами часовых. Я кивком приказал охране отойти от двери.

В руке у меня была папка из плотного черного пластика, оригиналы отчетов пожарной инспекции, протоколы допросов свидетелей, которые Хант замял, и посмертные фотографии моего отца. Мой личный манифест. Моя абсолютная правда, против которой у нее не должно было остаться аргументов. Сегодня я выбью из нее это признание. Она назовет своего отца монстром. Она признает, что каждая нить ее прежней роскошной жизни была пропитана чужой кровью.

Я открыл засов и переступил порог.

В комнате царил удушливый, плотный полумрак. Айрис не спала. Она сидела на краю постели, сжавшись в комок, и в темноте ее глаза блеснули двумя дикими, настороженными огоньками. Серая роба делала ее фигуру почти невидимой, сливающейся с тенями углов.

Я не стал включать верхний свет. Я подошел к тяжелому дубовому стулу, стоявшему у стены, рывком переставил его в центр комнаты и включил направленную настольную лампу, направив жесткий, бьющий луч прямо на нее.

— Встань, — скомандовал я.

Она поднялась медленно. Ее босые ступни бесшумно коснулись пола. В ее движениях не было вчерашней покорности, скорее натянутая, как струна, готовность к удару.

— Садись сюда, — я указал на стул.

Когда она опустилась на жесткое деревянное сиденье, я зашел ей за спину. Из кармана пиджака я достал плотные кожаные ремни с фиксаторами, те самые, которые мои люди забрали из процедурного кабинета Гринвуда.

— Что вы делаете? — в ее голосе впервые за долгое время прорезался прежний, живой страх, смешанный с хрипотой от долгого молчания в темноте. Она попыталась дернуться вперед, но я жестко прижал ее плечи к спинке стула.

— Фиксирую реальность, Айрис, — холодно ответил я, затягивая ремень вокруг ее правого запястья, — Ты думала, что подписи на бумагах освобождают тебя от главного долга? Нет. Финансовая часть закрыта. Теперь начнется моральная.

Я действовал методично и быстро. Ее тонкие руки были намертво привязаны к подлокотникам, ремни впились в грубую мешковину робы, фиксируя запястья так, что она не могла пошевелить даже пальцами. Еще один ремень перехватил ее талию, накрепко привязывая к спинке стула. Она была полностью обездвижена, распята под слепящим лучом лампы. Ее частое, испуганное дыхание вздымало серую ткань на груди, а на лбу выступили мелкие капли пота.

Я обошел стул и встал прямо перед ней, бросив черную папку на прикроватный столик.

— Вы сумасшедший, — выдохнула она, отворачивая лицо от бьющего в глаза света, — Вы просто садист, которому нравится издеваться над беспомощными. Мой отец.

— Твой отец был убийцей, Айрис, — мой голос перекрыл ее жалкий лепет, заставив ее вздрогнуть. Я открыл папку и вытащил первый лист, пожелтевший от времени, — Слушай внимательно. Отчет пожарного департамента от двенадцатого ноября одиннадцатого года. Объект текстильная фабрика Уэст энд Сонс. Время возгорания двадцать три часа сорок минут. Очаг склад готовой продукции. Использован нафталин и бензол. Горючие материалы были завезены на склад за три часа до пожара грузовиками компании Хант Логистик.