Сокровища Кехно.

Я́рве вздрогнул и спрятал руки в водянистой пене своего одеяния. «Опять вспомнили», — пряча глаза от стыда, подумал он. Верховный не повернулся к Я́рве, но голос его стал жёстче:

— А кто должен был скрывать остров густым туманом? Не ты ли, Ве́йко? И да будет тебе известно, что портал до сих пор защищён. Просто тебе уже нет надобности знать, как именно.

— А шунгит? — голос Ве́йко дрогнул. — Они начали добычу у древних ключей — и мутные воды потекли там, где тысячелетиями была хрустальная чистота. Оя́немаг, может, скажешь им, как пахнут отравленные родники?

Оя́немаг открыла было рот, но Ю́мой опередил её.

— Люди странные создания, — согласился Верховный. — Они добывают шунгит для очистки воды и тут же загрязняют родники. Но шунгита много. Хватит на всех. Он делает то, для чего создан — продолжает очищать воды тайги. И пока справляется.

— А духи Хибинских пещер из последних сил удерживают входы, где скрыты тайны древней Чуди, — не сдавался Ве́йко. — Надолго ли их хватит? Я сделал то, чего вы все боитесь, — показал им, что мы существуем. Может, страх — единственное, что их остановит!

Ю́мой медленно наклонился к Ве́йко. От этого движения воздух вокруг загустел и стал колючим.

— Ты всё сказал? — спросил Верховный. Ве́йко опустил глаза и замолчал.

Ке́хно, как никто другой, понимал, о чём говорит дух тумана. И от этого было ещё страшнее — потому что в словах Ве́йко была доля правды. Теперь люди ищут их и то, что охраняет он. И если найдут — тайга исчезнет. Безвозвратно. Ке́хно уже представил, как его сущность растворяется в Мёртвой пади. Он стиснул зубы так, что кора на скулах пошла трещинами, и заставил себя выбросить эту мысль. Не сейчас. Сначала — дело.

Ю́мой взглянул на Лёса, потом на Ке́хно и остановил свой грозный взгляд на Ве́йко.

— Вот моё решение! — Верховный продолжал испепелять его взглядом. — Я забираю у тебя имя и силу. Ты станешь ветром, вечно уносящим утренний туман прочь.

Земля дрогнула. Монолиты слегка качнулись. Ю́мой перевёл взгляд на Ке́хно:

— Ты отправишься на встречу к людям и, если потребуется, то и ценой своей жизни помешаешь им найти сокровища, охраняя тайну, доверенную тебе. Твоя задача вернуть их туда, откуда пришли — любой ценой!

И наконец Верховный посмотрел на Лёса. Тот съёжился, и кожа на его лапах пошла рябью, будто болото почувствовало страх своего духа.

— Ты потерял право быть стражем, шижлик, — произнёс Ю́мой, и каждое слово падало, как камень в стоячую воду. — Отныне ты будешь голосом болота. Каждое утро ты обязан первым возвестить рассвет — кваканьем, которое разгоняет туман. Пусть это будет твой единственный звонкий голос, и пусть он звучит ровно тогда, когда должен. Если же ты снова потянешься к хмельному снадобью или пропустишь рассвет — твоё тело станет тяжёлым, как ил, и болото медленно затянет тебя до следующей луны. Понял меня?

Лёс поёжился. Холод уже полз по его коже, превращая капли росы на лапах в иней. Духи замерли. Ве́йко, горя яростью от такой несправедливости, сжался в плотное облако, но возразить не посмел. Какое-то время он метал чёрные взгляды в окруживших его духов, ища поддержки или хотя бы сочувствия. Но всё было тщетно. Все прятали от него глаза. Отчаявшись, он процедил сквозь зубы:

— Вы пожалеете, что не поверили мне.

Он сжался, потемнел и растворился в очертаниях своего камня.

Ю́мой медленно опустился обратно на валун.

— А теперь разойдитесь. Люди уже идут. Готовьтесь встретить их как подобает духам севера. Пусть они узнают, с кем столкнулись.

Духи постепенно стали растворяться в воздухе. Взгляд Ю́мой был устремлён вдаль, туда, где за буреломом уже двигалась экспедиция, ведомая Сергеем Борисовичем.

Ке́хно, поймав этот взгляд, поспешил в ту сторону. Китель мешал ему, цеплялся за ветви, скрипел, теряя остатки коры. Ке́хно остановился. Он стянул с себя этот старый семейный символ величия, бережно воткнул его в ягель возле векового валуна и, поглаживая мох, умирающий на трухлявом стволе, прошептал:

— Покойся с миром, мой верный помощник, охрана и гордость нашего рода. Я пока не достоин носить тебя. Но если я вернусь, восстановив славу рода, то с гордостью надену тебя вновь. А если не будет так, пусть камень, в который ушёл мой дед, станет тебе вечным убежищем.

Ке́хно выпрямился. Его душа готова была вырваться наружу. Ком подступил к сердцевине ствола. Но он взял себя в руки. Прочитал заклятие невидимости и, резко взметнув вверх, исчез между стволами сосен.

Глава 4. День первый. Мир людей. Ночь.

Белые ночи покрыли карельскую тайгу мягким, призрачным пологом, где сумерки не решались перейти во тьму, а застыли в вечном предрассветном ожидании. Солнце не пряталось за горизонтом, но и не слепило глаза, мягко разливая по небу бледно-синие и серебристые тона. В низинах, между высокими соснами и редкими карельскими берёзами, струился лёгкий туман, делая очертания предметов зыбкими и ненадёжными. Костёр, разведённый на небольшом возвышении недалеко от речки, бросал оранжевые отблески на лица сидящих вокруг него людей, выхватывая из полумрака усталые, но сосредоточенные глаза. Экспедиция пробиралась по намеченному маршруту уже целый день. Идти было сложно. Поваленные деревья заставляли обходить большие участки, что усложнило и без того трудный переход. Чтобы хоть как-то разрядить напряжённость, молодёжь уговорила провожатого рассказать что-то необычное из его огромного опыта исследования этих мест.

Сергей Борисович, с седой бородкой и глубокими морщинами у глаз, помешивал трещавшие в костре угли длинной палкой. Он знал эту землю не по картам, а по многолетним переходам, по запахам мокрого торфа и скрипу мёрзлой земли под ногами. Он не спешил начинать рассказ, давая молодым коллегам привыкнуть к тишине. Наконец, когда угли вспыхнули особенно ярко, он откашлялся.

— Было это зимой, — начал он негромко. В его голосе, тихом и ровном, чувствовалось тепло, будто от углей, которые тлели в костре. — Года три назад. Шёл я с одной точки на другую, путь неблизкий, километров под шестьдесят. Мороз под сорок, тишина — звон в ушах. Иду я вдоль русла замёрзшего ручья, и вдруг замечаю: из-под снега, метрах в пятнадцати от меня, пробивается свет. Не отражение луны, не свет фонаря. Свет как бы изнутри земли, ровный, зеленовато-голубой, будто где-то глубоко под мёрзлым грунтом включили лампу дневного света.

Сергей Борисович сделал паузу, глотнул горячего чаю из кружки. Вдалеке прокуковала кукушка. Студенты, притихшие было, зашевелились. Александр тут же подался вперёд, глаза его горели научным азартом.

— Фосфорное испарение! — почти выкрикнул он. — Трупное разложение. Зимой, конечно, маловероятно, но если под снегом давно погибло стадо оленей или крупный хищник, мог образоваться биогенный газ. Фосфин, например. Самовоспламеняется на воздухе, даёт холодное свечение!

— Да какой фосфин, Саша, тут всё промёрзло, ничего не разлагается! — мягко осадила его Катя, девушка с русыми волосами, заплетёнными в тугую косу. — Это, скорее всего, разновидность полярного сияния, только низовая. Известны случаи, когда магнитные бури вызывают свечение у самой поверхности земли. Просто малоизученный феномен.

— О какой мерзлоте ты говоришь? — возразил парень. — Это же Карелия, а не Якутия.

— Спорите вы тут, а по-моему, это просто игра воображения, — лениво протянул Костя, развалившись на спальнике с электроподогревом и попивая чай из термокружки с логотипом. — Ночь, мороз, мозг с голодухи и усталости догоняет. Глюки, господа. Чистый трип без веществ. Сергей Борисович шёл долго, организм устал, мозг дорисовал картинку. Бывает.

— Не всё объясняется глюками, Костя, — тихо возразила Даша. Она сидела чуть поодаль, обхватив колени руками, и смотрела в огонь задумчиво, почти испуганно. Голос её дрогнул. — В тайге… ну, как старики говорят, есть места, где земля дышит. Где духи лесные показывают свою силу, предостерегают от опасности или наоборот, хотят погубить… Может, это знак был? Или предупреждение?

— Даша, ты бы ещё в Бабу Ягу поверила! — фыркнул Александр. — Духи! Мы научная экспедиция, а не шаманский кружок.

— Наука, — неожиданно жёстко перебил его голос от входа в палатку. К костру вышел Вячеслав Юрьевич, начальник экспедиции, мужчина среднего телосложения, жилистый, с лицом, обветренным до бронзового отлива. Он подбросил в огонь сухое полено, и пламя на миг вспыхнуло ярче, выхватив из темноты его лицо. — Наука требует доказательств, а не криков. И, Катерина, не ссылайся на мерзлоту — её в Карелии нет. Промёрзший грунт — да, сезонное промерзание — сколько угодно. Но не мерзлота. Давайте без экзотики. Сергей Борисович, вы уверены, что это не было отражением от вашего же снаряжения? Налобный фонарь, искра от зажигалки?

— Уверен, — спокойно ответил Сергей Борисович. — У меня нет снаряжения, как у вас. Фонарь был выключен. Свет шёл из-под земли, из-под слоя снега и льда примерно в метр толщиной. Я подошёл ближе, метра на два. Свечение было холодным, пульсирующим. Оно исходило из глубины, и интенсивность его менялась волнами. Длилось это около семи минут. Потом свет померк, словно кто-то медленно выкрутил ручку регулятора.

Вячеслав Юрьевич нахмурился, сел на раскладной стул и, достав записную книжку, начал черкать какие-то пометки. Он привык командовать и требовать отчётов — и сейчас говорил жёстко, не допуская пустых фантазий.

— Всё, что вы рассказываете, имеет физическую природу. Феномен триболюминесценции, например. При сильном сжатии и трении кристаллов горных пород в зонах тектонических разломов может выделяться свет. Или кристаллолюминесценция — свечение при замерзании переохлаждённой воды. Но это редкие процессы. Академик Вернадский и его последователи неоднократно фиксировали аналогичные случаи в зонах глубокого промерзания грунта. Происки мистики здесь ни при чём.

— Но почему тогда наука не может на сто процентов объяснить каждое такое явление? — тихо спросила Даша, поднимая глаза на начальника.

Вячеслав Юрьевич помолчал, затем усмехнулся уголком рта:

— Потому что на каждое объяснение у природы есть свой ответ. Всё, что кажется непонятным, — это лишь вопрос времени и приборов. Мы ищем то, что можно измерить, Даша. Духи в протокол не попадают.

Сергей Борисович лишь едва заметно кивнул головой. Он наблюдал за дискуссией со стороны, улыбнулся в усы, но ничего не добавил. Он потянулся, поднялся, хрустнув коленями, и отошёл к краю лагеря, вглядываясь в мутную белесую бесконечность тайги. Внизу тихо текла речка, иногда давая о себе знать всплеском воды о берег, да медленное покачивание веток нарушало тишину природы. Где-то там, в глубине сосновых боров, спала древняя тайна, которая не подчинялась ни физике, ни химии, ни скепсису молодых теоретиков. Сергею Борисовичу вдруг показалось, что на горизонте блеснули два зелёных огонька, словно кто-то взглянул на него. Точно такого же зеленовато-голубого оттенка, как то свечение из-под снега. Он оглянулся на ребят и задумчиво почесал бороду.

Костёр догорал, в палатках мирно спали ребята, и лишь красноватые угли тихо дышали дымком, уходящим в светлое, бессонное небо белых ночей. Сергей Борисович ещё долго сидел у потухающего костра, вглядываясь в ту сторону, где мелькнули изумрудные огоньки.

Глава 5. День первый. Мир духов. Ночь.

Ке́хно, прочитав заклинание невидимости, мчался между стволами. Время для него тянулось иначе: час полёта был как вздох, а десятки километров — как один долгий шаг в мире людей. Он вспоминал всё, что о них слышал. Ещё молодым отец рассказывал ему о том, как люди заходят в тайгу, рубят лес, добывают камни и потом уходят, оставляя лес залечивать раны. Он очень боялся встретиться с такими злыми существами лично. Поэтому Ке́хно решил прежде понаблюдать за ними со стороны.

И вот на горизонте он заметил дымок от костра. До него стали доноситься как знакомые, так и новые запахи. Один был кисловатым, как вода из лесного ручья, что долго текла через торф и насытилась железом — чистая, прозрачная, но с особой, чуть металлической ноткой, которую дух знал с детства. Сейчас запах был резче, будто железо здесь не просто пряталось в воде, а горело в воздухе. Ке́хно понял, что люди сейчас используют этот металл. Он вспомнил, как ему рассказывали про топоры и пилы, которыми те рубили лес. Неужели они снова пришли причинять боль тайге? Дух принюхался. Он уловил ещё один запах, густой и тяжёлый, как дыхание загнанного зверя. Дед говорил, что так пахнет человеческая усталость. Значит, сейчас сидящие у костра ослаблены. Но Ке́хно не слышал, чтобы валили деревья или разбивали камни. Неужели люди нашли другой способ вредить тайге? В ноздрях у Ке́хно защипало, и он резко выдохнул — получился тихий ухающий звук, такой же приглушённый, как крик совы в густой кроне: он растворился в шорохе хвои и не долетел до костра. Резкий, неприятный аромат заполнил пространство. Дух замахал руками.

— Фу, какой дурной дух… — проворчал он. — Будто чужак тут оставил свой след. Надо бы себя обезопасить.

Ке́хно прочитал ещё одно заклинание, и неприятный запах ушёл. Теперь он во что бы то ни стало решил подлететь поближе и узнать об их намерениях.

Ке́хно осторожно снизился, когда до лагеря оставалось не более полусотни метров. Завис среди густых ветвей старой ели, слившись с хвоей. Из-за заклинания невидимости его не могли видеть, но он всё равно затаил дыхание, как учили его старшие: даже невидимый, ты можешь выдать себя движением воздуха, запахом, случайным шорохом.

Сердце его колотилось гулко и неровно. Люди — настоящие, живые люди — сидели у костра, и Ке́хно впервые видел их так близко. Он ожидал увидеть грубых существ со злыми глазами. Но перед ним сидели обычные создания, уставшие после долгого пути. Девушка с русой косой в яркой одежде цвета спелой брусники поправляла огонь, высокий жилистый парень в одеждах цвета сухого мха что-то горячо доказывал, размахивая руками, а невысокий парень в синей куртке развалился на спальнике, держа в руках жуткую плоскую коробочку, из которой исходили волны незримой силы — и не слушал. Самый старший задумчиво смотрел в темноту, туда, где совсем недавно сам Ю́мой смотрел на них.

«Он что, чувствует взгляд Ю́мой?» — со страхом подумал Ке́хно. — «Так он и меня может почувствовать! Наверно, люди, вдохнув туман Ве́йко, теперь имеют такую силу.»

Дух хотел удалиться на безопасное расстояние, но любопытство оказалось сильнее страха.

Ке́хно прислушался к их разговору. Не все слова были понятны — люди говорили о вещах, которые лесной дух не понимал. «Газ», «физика», «мерзлота» — эти слова звучали холодно и сухо, будто люди пытались заключить в них душу тайги. Но Ке́хно чувствовал в этих словах другое — живое, трепетное, почти детское удивление. Они сами не понимали того, что видели, и пытались объяснить это себе.

«Какие же они странные», — подумал он. — «Как можно, не слыша тайгу, её дыхания, овладеть ею?»

Ке́хно обратил внимание на рыженькую девушку с россыпью веснушек, что сидела чуть поодаль от костра и говорила о духах леса. В её голосе он услышал нечто знакомое. Она не смеялась над старыми поверьями, как другие, а произносила их почти шёпотом, словно боялась, что её услышат те, о ком она говорит. Он почувствовал в ней особенную силу. Его это даже насторожило.

Когда костёр догорел и люди разошлись по палаткам, Ке́хно остался. Он смотрел, как самый старший, с седой бородой, сидит у тлеющих углей и всматривается в темноту бора. Взгляд его был тяжёлым и пронзительным, и Ке́хно на миг показалось, что старик видит его даже сквозь заклинание невидимости.

Ке́хно не шевелился. Он ждал. Он хотел улететь, но что-то удерживало его. Этот человек не был злым. Он не рубил лес и не добывал камни. Он просто сидел и смотрел, как лес дышит, как река шепчет, как белая ночь окутывает лес туманным одеялом.

Старшие духи говорили много плохого о людях. Но, глядя на этого старика, Ке́хно начинал сомневаться в этом. Когда и тот улёгся в палатке, лесной дух наконец решил уединиться, чтобы обдумать увиденное.

Вдруг совсем рядом он услышал едва различимый шорох. В тумане мелькнула серая тень — то ли зверь, то ли сгусток сумрака, который вдруг обрёл очертания. Ке́хно почуял знакомый запах. Такой исходил от Ха́нда. Дух на всю жизнь его запомнил — запах мудрости и силы. Он насторожился. Неслышные шаги приближались к людям.

— Вот будет замечательно, если этот посланник хозяина леса спугнёт их, — прошептал Ке́хно. — Мне меньше забот.

Он решил ещё задержаться, чтобы узнать, чем всё закончится.

Глава 6. День второй. Мир людей. Утро.

Сергей Борисович почти не спал. Белые ночи брали своё: ребята, не привыкшие к ним, долго не могли уснуть. Угомонились под утро, поэтому сейчас в лагере было тихо, только речка шумела где‑то внизу, да из палатки доносился мерный храп Кости.

Сергей Борисович сел, хрустнув спиной, и расстегнул спальник. Всё тело ныло. В шестьдесят лет такие переходы даром не проходят. С каждым годом сложные маршруты даются всё труднее. Но болело не только тело. В груди поселилось смутное беспокойство, которое он не мог объяснить словами. Огоньки. Зелёные огоньки на горизонте. Он видел их не впервые — и от этого тревога только усиливалась. Ещё три года назад, когда он наткнулся на то свечение из‑под снега, ему тоже потом мерещились эти огни. Тогда он списал всё на усталость и морок белой ночи. Но сейчас… сейчас он видел их явно.

Сергей Борисович вылез из палатки и замер. Над лагерем висел туман. Не обычный утренний туман, а какой‑то странный, плотный, молочно‑белый. Он лежал слоем около метра высотой, стелясь по земле, и было в нём что‑то неестественное. Словно кто‑то разлил по тайге парное молоко. Провожатый нахмурился и подошёл к кострищу. Угли ещё тлели, но костёр не разжигали — туман был слишком влажным, дым повалил бы едкий, глаза бы заслезились.

Вдруг совсем рядом, будто прямо у уха, прозвучал короткий, сухой смешок — не человеческий, глухой, нагоняющий страх. Он оборвался так же внезапно, как и возник. Мужчина вздрогнул и быстро огляделся. Вроде никто не видит.

— Сергей Борисович? — раздался сонный голос.

Даша высунулась из своей палатки, кутаясь в спальник. Волосы растрепались, на щеке отпечатался след от складки ткани. Она с беспокойством взглянула на провожатого.

— Вы тоже это слышали?

— Что именно? — спокойно уточнил он.

— Смех, странный, будто из фильма ужасов. Слышали?

Девушка с надеждой впилась глазами в Сергея Борисовича. Ну не послышалось же ей, в самом деле! Умудрённый опытом таёжник не мог допустить паники, но и врать ему было противно.

— Это, наверное, птица или зверь какой, — отмахнулся он. — Тут много разной живности водится. Ты вчера наслушалась историй у костра, вот и накрутила себе невесть что, — стал успокаивать он.

— А вы, наверное, правы, — согласилась Даша. — Хотя я под утро проснулась, и было ощущение, что кто‑то ходит рядом с палаткой. Шаги лёгкие, почти невесомые. Я подумала, что это игра ветра.

— Ветра не было, — тихо сказал Сергей Борисович. — Я помню. Не было ветра всю ночь.

Даша побледнела. Она хотела что‑то ответить, но из палатки Вячеслава Юрьевича донёсся резкий, напряжённый голос:

— Где моя записная книжка?!

Начальник экспедиции вылетел наружу, одной рукой застёгивая куртку, другой придерживая очки, которые съехали набок. Лицо его было красным от негодования — и от растерянности.

— Я вчера оставил её на раскладном стуле возле костра. Записи за весь вечер! Все пометки, карты, маршруты! Её нет!

Сергей Борисович медленно подошёл к стулу. Металлическая поверхность была влажной от росы. Никаких следов книжки. Он опустил глаза на землю и замер.

На мокрой траве, прямо под стулом, чётко отпечатался след. Не человеческий. Отпечаток был похож на волчий или собачий — четыре пальца, подушечки, когти. Но размер… размер был вдвое больше, чем у любого волка, которого он видел в этих краях. Никто до этой минуты не заметил его. Сергей Борисович огляделся — вроде никто не видит — и аккуратно затёр след ногой. Он медленно выпрямился и посмотрел в сторону леса. Туман понемногу рассеивался, гонимый ветром, но где‑то в его молочной глубине, за сотню метров от лагеря, мелькнули и пропали два зелёных огонька.

— Надо собираться, господа учёные, — сказал Сергей Борисович и помолчал. — Путь сегодня нелёгкий. Туман к полудню разойдётся, надо успеть до жары.

— А как быть с моей записной книжкой? — Вячеслав Юрьевич схватил провожатого за руку. — Там же бесценные наблюдения и координаты пройденной местности.

— Восстановите по памяти, — пожав плечами, ответил Сергей Борисович. — На будущее: записывайте в телефон или делайте фотокопии записей. В двадцать первом веке живём всё‑таки.

Экспедиция уходила в глубь леса. Из кустов показалась волчья морда. Изумрудные глаза сверкнули — и тут же пропали в тени.

Глава 7. День второй. Мир духов. Утро.

Ве́йко кружил вокруг ствола ольхи лёгким ветерком, хотя внутри него бушевал ураган ярости, который он едва сдерживал. Он отомстит всем, кто предал его, особенно Верховному за его несправедливый суд. Да, он отнял у Ве́йко силу, но оставил ум и хитрость. И теперь настало время осуществить задуманное. Он не мог больше пускать туман, но у него есть сестра, которая согласилась ему помочь. Теперь оставалось подождать волка. Ве́йко намеренно не приближался к людям. Пусть грязную работу делают другие. Хотя в тайге никому доверять нельзя.

Он так нервничал, что не заметил — в трёх шагах от него уже сидел волк и молча вслушивался. Шерсть его отливала серебром в скупом свете белой ночи, глаза горели изумрудным огнём. Волк был огромен — в холке он доставал до груди взрослого мужчины. Грудь его тяжело вздымалась, из пасти вырывался пар.

— Ве́лли, сын Ха́нда, — голос Ве́йко был резким, словно свист вьюги. — Ты сделал всё, как я просил?

Волк склонил голову.

— Туман твоей сестры лёг над их лагерем, — ответил он. — Я взял записную книгу у людей, как ты велел. Теперь они пойдут по ложному следу.

— Хорошо, — Ве́йко улыбнулся — обманчиво мило, губы растянулись, обнажая жемчужные зубы. — А ты знаешь, что в ней написано?

— Нет, — опустил голову волк. — Я не знаю человеческого языка.

— Я тебе расскажу, — заговорщицки прошептал Ве́йко. — Он отмечал в этой книге места, которых нет на картах. Болота, провалы, зоны, где земля глотает шаги. И ещё… он писал про то, что не может объяснить. Про свечение, про туман, про тишину, которая наступает раньше, чем должен смолкнуть ветер. Он не верит в духов, но записывает всё, что ломает его правила.

Ве́йко замер, а потом тихо рассмеялся — смехом, в котором не было веселья.

— Он уже нащупал границу. И не понимает, что стоит на краю. Хорошо. Пусть идёт дальше. Нам это только на руку.

Волк шагнул вперёд, лёг у подножия ольхи. Глаза его сузились, но в них читалась древняя, тягучая тоска.

— Зачем мы это делаем, Ве́йко? Ты говоришь — справедливость. Но я чувствую ложь. Ты врёшь мне, как и врёшь людям.

Ве́йко замер. Потом медленно повернул голову к волку.

— Я вру?

— Ты! — волк вскочил, шерсть его вздыбилась. — Ты врёшь с того самого дня, как спугнул корову у изгороди дома моего отца. Ты знал, что во мне проснётся звериное. Ты всё подстроил — чтобы отец увидел кровь, чтобы я никогда не вернулся домой!

— Я подстроил? — голос Ве́йко стал тихим, почти ласковым. — А кто вытащил тебя из оврага, когда охотники загнали тебя и стреляли в упор? Кто выходил тебя, раненого пса, — без еды, без тепла, одного? Ты бы сдох в том овраге, Ве́лли. Сдох, и никто бы не вспомнил. А отец у тебя один — мудрый Ха́нд.

Волк зарычал, глухо оскалив пасть.

— Не играй с моей памятью! Да, ты спас меня — и тут же украл мою жизнь! Ха́нд вырастил меня, научил быть волком, но он же и внушал: людям вредить нельзя. Я хотел вернуться к отцу! К людям! А ты напустил туман, и корова напоролась на шест, и я растерзал её, потому что ты знал — так будет! И отец схватил ружьё, и выстрелил в меня! Если бы не твой туман — я бы сейчас жил с ним и с братом. Ты отнял их у меня!

— Отнял? — Ве́йко опустил глаза, пряча удовлетворение. — А кто снова выходил тебя после того, как родной отец подстрелил?

Волк дёрнулся, будто от удара.

— Он не знал, что это я. Он испугался…