Дом, который меня ждал

Глава 5.Стол

Стол железный. Собака дрожит, и стол дрожит вместе с ней.

Смотровая маленькая: стол, весы, шкаф со стеклом, над столом лампа на длинном кронштейне. У стойки я простояла час: подписала бумаги, продиктовала адрес и телефон, а потом за мной вышли и позвали сюда. Теперь я держу её за холку и говорю вслух какую-то ерунду. Слова здесь ни при чём: она слушает ладонь. Под ладонью толкается сердце, часто и мелко. Я считаю удары, сбиваюсь, начинаю заново.

Шарф с морды у неё сняли и подложили под голову. Он бурый и мокрый насквозь. Девять зим носила. Списала за один вечер. Собака лежит на нём щекой, и я его не забираю.

Клиника на Заводской, у самого края города. Печку в такси водитель вывернул до упора, и всю дорогу в машине было жарко, как в бане. Руки до сих пор помнят, какая она тяжёлая. Двадцать килограммов, если на руку. Руке моей в таких вещах можно верить.

Врача нет, и я пересчитываю банки на полке за стеклом. Четырнадцать. Хоть что-то в этой комнате сходится.

Только теперь я разглядываю её как следует. Белая с рыжим, уши торчком, глаза светлые до прозрачности, почти голубые. Красивая собака. Думаю я об этом только сейчас, через полтора часа после того, как впервые её увидела.

Врач входит и, ни о чём не спросив, идёт к раковине. Моет руки долго, дольше, чем моют перед обычной работой; со спины видно, как ходят лопатки. Потом поправляет лампу над столом, на два пальца влево, и свет ложится собаке на бок ровно, без тени. Потом он смотрит на собаку. На меня после, коротко, как сверяют фамилию в накладной.

Людей я считываю по рукам, голос можно послушать потом: руки врут последними. Его руки спокойные. Крупные, сухие, ногти короче моих. Собака перестаёт дрожать раньше, чем он говорит первое слово.

На халате бейдж: «Гладков Андрей Петрович, ветеринарный врач». Прочитываю дважды, буква в букву. Привычка.

— Когда? — спрашивает он.

Голос у него тише моего. Я отвечаю и слышу, что сама убавила громкость:

— В шестом часу. Машина. Не остановилась.

— Сознание теряла?

— Нет. Кричала.

Про то, как она кричала, я собираюсь доложить ровно и по порядку, но на втором слове голос всё-таки спотыкается. Он не поднимает глаз. Ждёт. Я договариваю: как машина ушла за поворот, как люди на остановке смотрели, как собака ползла к бордюру на передних лапах. К середине голос выравнивается. С фактами мне всегда было проще.

— Вставала?

— Пыталась. Я не дала.

— Правильно.

Он ведёт ладонями вдоль её спины, медленно, от лопаток к тазу, и собака, которая час назад никого к себе не подпускала, лежит и позволяет, только ухо дрожит в такт его пальцам. Над крестцом она вскрикивает. Он останавливается и ждёт. Ждёт столько, сколько нужно ей.

— Тихо, тихо, — говорит он. Ей, не мне.

Пальцы у него в мелких белых шрамах: работа кусается. Кольца нет. Эту графу я заполняю раньше, чем спохватываюсь.

— Сколько ей? — спрашиваю я, чтобы спросить хоть что-то, на что бывает ответ.

— Года четыре, — он оттягивает ей губу, смотрит зубы. — Плюс-минус.

— Бордер-колли, — говорит он. Тоже собаке.

Две секунды ему на это понадобилось, по морде и затылку. Я всю жизнь свожу чужие цифры и до сих пор не могу разобрать, что мне выписали в поликлинике.

Дышит она мне в левую ладонь, с внешней стороны, где ожог. Что дыхание у неё горячее, я знаю по памяти.

Работает он молча, и молчание у него лёгкое: под ним можно стоять, держать собаку и ни перед кем не отчитываться.

Снимки уже на экране: их сделали, пока я подписывала бумаги у стойки. Он кивает мне на экран и водит по нему колпачком ручки:

— Таз. Трещина здесь. Здесь перелом. Связка порвана. Кровь остановили.

— Что дальше?

— Покой. Уколы. Дней через десять повторим снимок.

Я достаю из правого кармана ручку. Она там всегда.

— Мне нужно по дням, — говорю я. — Что колоть, когда перевязки, когда швы снимать. Сроки. И прогноз.

Он молчит. Пауза у него длиннее фразы. Я успеваю приготовить возражение первое: мне нужно планировать. Возражение второе: я не могу ездить сюда вслепую. Третье приготовить не успеваю.

— Живое не выздоравливает по расписанию, — говорит он. — Могу дать схему. Гарантию — нет.

— Меня устроит плохая цифра. Я тридцать лет работаю с плохими цифрами.

Говорю я это ровно, рабочим голосом. Этим голосом я сообщала председателям трёх ТСЖ, что денег на кровлю нет и в этом году не будет.

— У меня нет цифр. Есть она. — Он кладёт ладонь собаке на бок и оставляет. — Будут снимки, будут цифры. Какие получатся, такие и скажу.

— Она встанет?

Пауза.

— Не знаю. Лечу её так, будто встанет.

Возражений на «не знаю» у меня не заготовлено. В моей работе за такой ответ снимают с должности. Его «не знаю» почему-то весит больше любого процента.

Всю жизнь любая моя задача заканчивалась итоговой строкой: я всегда знала, что будет написано внизу страницы, за это мне и платили. Здесь внизу страницы пусто. И человек, который мог бы вписать туда что угодно, вписывать отказывается.

Он берёт йод и обрабатывает ссадины у неё на бедре. Собака дёргает кожей; он пережидает и мажет дальше. Пахнет спиртом и яблоками: на подоконнике лежат два яблока, кто-то принёс и забыл.

Собака уже не дрожит, только смотрит в стену. Я стою с её стороны стола и глажу между ушами. Кто-то же должен стоять с её стороны.

На тумбе с моей стороны коробка салфеток. Он заканчивает и оглядывается. Я вытягиваю салфетку и протягиваю через стол. Он кивает на угол, я кладу, и он забирает с угла, уже глядя на собаку. Вытирает пальцы по одному. Салфетку сминает и бросает в ведро не глядя.

Пока он пишет в карте, я мысленно собираю объяснение: собака чужая, я шла в аптеку, просто оказалась ближе всех. Объяснения у меня никто не просил. Я всё равно довожу его до гладкого.

На манжете у меня кровь, засохла ещё в такси. Подворачиваю рукав, пятно уходит внутрь. Слышу себя и возвращаю манжету как было. Тоже мне. Нашла время.

— Ночь она у нас, под капельницей, — говорит он. — В девять позвоните. Если что-то пойдёт не так, я позвоню раньше.

— Хорошо, — говорю я.

Слово как слово. Сегодня оно мне ничего не стоит.

— Хозяина искать будете?

— Буду. Наверное.

«Наверное» выскакивает само. Слова я обычно провожу строже.

Он не переспрашивает. Наливает в миску воды и ставит на стол так, чтобы ей не тянуться. Она не пьёт, но смотрит на воду. Уже что-то.

— Дальше ей нужен покой, недели на три минимум, — говорит он. — Уколы дважды в день. Колоть умеете?

— Научусь.

Шприц я держала в руках давно, ещё при маме. Руки вспомнят. Им не впервой вспоминать за меня.

Он смотрит на меня второй раз за вечер. Дольше, чем сверяют накладную.

— Покажу, — говорит он. — Пишите пока.

И придвигает мне бланк. Третий час я на ногах, и правое колено подаёт об этом служебную записку. Я выравниваю бланк по краю стола и пишу в два столбика: слева «что», справа «когда». Антибиотик утром и вечером, в одно и то же время. Обезболивающее на ночь. Вставать не давать; поднимать, подведя под живот сложенное полотенце. Вода рядом. Температуру мерить вечером; тридцать девять и три или выше, звонить сразу. Перевязка через два дня, здесь. Швы, если всё пойдёт как надо, снимут на двенадцатый день. Если сутки не ест, звонить.

Расписание выходит на четырнадцать строк. Перечитываю его, ручка всё равно уже в руке. Завтра в девять позвонить. Послезавтра перевязка. Уколы утром и вечером, в одно и то же время, по два кубика. Мир пока не сходится. Но у него теперь есть график, а с графиком уже можно жить.

У него в кармане звонит телефон. Он смотрит на экран, сбрасывает и говорит: «Продолжим».

Глава 6.Карточка

— Восемнадцать четыреста, — говорит девушка за стойкой, разворачивает ко мне монитор и придерживает его ладонью, чтобы не уехал. — Вы по строчкам проверьте. Все проверяют, чего вы.

На бейдже у неё фломастером выведено «Лера». Ниже, мелким типографским: «администратор». Прочитываю дважды, буква в букву. Привычка.

Мужчина с рыжим котом уже ушёл. В приёмной нас двое, за окном темно, и с крыльца в стекло смотрит фонарь. Запах лекарства я перестала слышать час назад: принюхалась. На стене за стойкой, рядом с прейскурантом, скотчем приклеены детские рисунки: собаки, коты, одна черепаха. Под черепахой печатными буквами: «СПАСИБО».

Проверяю по строчкам. Первичный приём, девятьсот. Снимки, два по тысяче двести. Обработка ран. Капельная система. Стационар, сутки. Препараты, семь позиций, названия незнакомые, цены уверенные. Сложено верно, до рубля.

Восемнадцать тысяч четыреста. Я делю их на свой месяц раньше, чем успеваю решить, надо ли. Ровно половина. Вторая половина расписана давно и наизусть: квартплата, свет, проездной, аптека.

Пересчитываю на ходу, пока принтер за стойкой прогревается: рынок вместо магазина, сапоги переезжают на март. Сходится. Без запаса, но сходится.

— Всё сходится, — говорю я.

— Это пока за сегодня, — Лера задерживает на мне взгляд чуть дольше, чем на мониторе. — Дальше по снимкам видно будет. Вы просто готовьтесь, что будет ещё.

— Я готовлюсь.

«Ещё» я вношу в уме отдельной строкой, без суммы. Такие строки самые тяжёлые. Если дойдёт до операции, цифры там будут другого порядка. Про другой порядок я подумаю, когда его напечатают.

Карта проходит с первого раза. Чек выползает длинный, в ладонь. Складываю его вдвое и убираю в файл, к квитанциям за свет: файл всё равно живёт в сумке. Тридцать лет каждая моя трата подшита и объяснена. Кому я собираюсь объяснять эту, вопрос открытый. Подшиваю.

Пальто перевешиваю на другой локоть, кровью внутрь. Людям в приёмной оно ни к чему.

Пока Лера возится с карточкой, достаю телефон. Три пропущенных и «Мам, ты аптеку не забыла?» висят с шести часов без ответа. Печатаю: «Завтра занесу. У меня всё в порядке». Перечитываю. Про собаку не пишу: для собаки понадобится объяснение, а оно у меня ещё не готово. Отправляю как есть и убираю телефон на дно сумки, под файл.

Из-под стойки, с нижней полки, где коробки с бланками, выбирается кот. Серый, тяжёлый, ухо порвано и зажило углом. Садится у Лериного локтя и смотрит на ящик стола: про пакетик с кормом он знает раньше Леры.

— Это Компот, — Лера достаёт пакетик и кормит его с ладони, второй рукой продолжая печатать. — Клинический. Привезли после драки, хозяева не забрали, третий год с нами. У нас тут сериал без выходных. Только зарплата не сериальная.

Кот ест с руки и смотрит при этом на меня, не мигая. Доедает, вылизывает Лере ладонь и уходит под стойку, на своё место между коробками.

Звонит телефон. Лера снимает трубку, говорит «до десяти», «нет, глистогонное завтра, натощак», «да, и коту можно», вешает и возвращается к карточке, не потеряв строки. Печатает она быстрее всех в моей конторе, включая меня.

— Утром позвоните в девять, — говорит она. — Спросите меня или Андрея Петровича. Только в шесть не звоните, ладно? Некоторые в шесть звонят. Я по голосу слышу, что человек с пяти сидит у телефона, и мне их жалко, а сказать мне им нечего: обход в восемь.

— В девять, — говорю я. У меня это уже записано. Четырнадцать строк, первая: «в девять позвонить».

— И вы за свою не бойтесь. Она в третьем боксе, капает. Ночью Андрей Петрович дежурит, он сам всех смотрит. Хотите, взгляните. Только тихо: она после препаратов мутная.

«За свою» я не поправляю. Поправлять надо было раньше, часа три назад.

Иду по коридору. Здесь лекарством пахнет гуще, чем в приёмной, и за стеной ровно гудит стиральная машина: сушатся чьи-то пелёнки. В первом боксе спит кто-то маленький, забинтованный до состояния свёртка. Второй пустой. В третьем, за решётчатой дверцей, лежит она: бурый ком моего шарфа под белой щекой, задняя половина укрыта зелёной пелёнкой, и трубка капельницы уходит вверх, к бутылке, и мерно, по капле, делает свою работу, и я стою в чужом коридоре, держу на локте пальто и не могу вспомнить, куда я так торопилась сегодня в шестом часу.

Подстилка под ней толстая, край пелёнки подоткнут ровно, по-больничному. Кто-то уже устроил её на ночь. И сделал это лучше, чем сделала бы я.

Где-то дальше по коридору коротко скулит и затихает кто-то четвёртый, кого мне отсюда не видно.

Она не поднимает головы. Ухо поворачивается на мои шаги и возвращается на место.

— Тихо, — говорю я. Ей это слово сегодня говорили уже двое.

Бок под пелёнкой ходит ровно, неглубоко. Считаю вдохи до двадцати.

Стою, сколько можно стоять, чтобы это ещё называлось «взглянуть». Потом ещё немного. Потом возвращаюсь.

— Так, — Лера подтягивает клавиатуру. — Карточку закроем, и поедете отдыхать. Последний автобус отсюда в двадцать два двадцать, вы успеваете. Владелец: Ковалёва. Адрес есть, телефон есть. Кличка?

— Она не моя.

Выходит быстро и гладко. Ещё бы: эту фразу я довожу до гладкого с шести вечера.

— Это я поняла, — легко соглашается Лера. — У нас полбазы таких. А в графу-то что? У меня там уже три Собаки и один Пёс. Потом никого не найдёшь.

— И что с ними потом? С теми, которые не свои.

— По-разному, — говорит Лера и впервые за вечер не улыбается. Потом кивает под стойку, на коробки: — Компот вот остался. Это удачный вариант.

В Кленовке собак звали коротко и без затей: Дозор, Пальма, Жучка. Кличку давали хозяева, за столом, в первый же вечер, и с этого вечера собака была чья-то. Я видела, как это делается. Сама ни разу.

Графа маленькая, сантиметра три. Я знаю, как это устроено: что вписано, за то и отвечаешь. Сколько себя помню, я ставила подпись только под тем, за что могла ответить, и меня ни разу не поймали на чужой строке.

Ручка уже в руке. Из правого кармана она достаётся сама, я только не мешаю.

— Можно пустую оставить, — говорит Лера тише. — Потом впишете, со временем.

Пустых граф я не оставляю. В пустую графу потом кто угодно впишет что угодно. Насмотрелась в ведомостях.

Лера не торопит: подпирает щёку ладонью и ждёт.

Слово не приходит. Ручка висит над бланком, кот под стойкой шуршит коробкой, и от этого шуршания тишина только ровнее.

Дверь в конце коридора открывается шире, и к стойке идёт Андрей Петрович. Халат расстёгнут, в руках бумажное полотенце: вытирает пальцы по одному.

— Лера, третьему боксу добавьте в лист назначений, — он называет препарат по слогам, и Лера вбивает его, не переспросив. Потом он смотрит на монитор, на бланк, на ручку над пустой графой. На меня после, коротко.

— Спит, — говорит он. — До утра под капельницей. В девять позвоните.

— Я помню.

Он не уходит. Сворачивает полотенце и бросает в урну не глядя. Стоит и смотрит на графу. Пауза у него длиннее фразы, это я уже знаю.

— Пишите: Найда, — говорит Андрей.

— Почему Найда?

— Потому что вы её нашли. Не наоборот.

Глава 7.Одеяло

Между вторым и третьим этажом у нас привал.

Расчёт сделан ещё в такси: до пятого этажа восемь пролётов, между ними четыре подоконника. Пролёт несу, на подоконник кладу, дышу. Подоконники в нашем подъезде широкие, старой постройки, двадцать килограммов держат с запасом. Найда лежит поперёк подоконника, свесив переднюю лапу, и смотрит во двор, где ни разу не была.

Правила я объявила ей ещё в машине, вслух, пока печка гнала жар на заднее сиденье: жить будешь у батареи, диван не для собак, через три недели вернём всё как было. Она слушала в пол. Подписей я не требовала.

Таксист донёс её до двери подъезда и сдал мне с рук на руки.

— Дальше сами. У меня спина.

Дальше я сама.

Беру её, как тогда, на остановке: ладони под лопатки и под таз, к себе, к пальто. Правая нога идёт первой, левая подтягивается, на каждой ступеньке пауза. Ступенек в пролёте девять, я пересчитала их сегодня столько раз, сколько за тридцать лет не считала. Она не дёргается, только дышит мне в ключицу, горячо и часто. Уронить нельзя. Идём.

Третий привал длиннее первых двух. Сумка с ампулами и выпиской сползает с плеча, я поправляю её подбородком. Правое колено отзывается на каждой площадке. Потерпит до пятого, я тоже терплю.

На площадке четвёртого открывается дверь: соседка выставляет мусорное ведро и оглядывает нас обеих.

— Ковалёва, ты никак собаку завела?

— Взяла. На время лечения, недели на три.

Про сроки она не спрашивала. Я называю их сама и сама же под ними расписываюсь.

Перед своей дверью кладу Найду на коврик, отпираю оба замка, заношу. Руки гудят до локтей. Ничего. Донесли.

Место рассчитано заранее: в комнате у батареи, подальше от балконной двери. Таксист тогда сказал: им тепло надо. Пол у батареи я померила ладонью ещё утром, тёплый. Ковёр скатываю и ставлю за шкаф, к стремянке. Вниз клеёнка, на клеёнку одеяло, гостевое, верблюжье. Последний гость ночевал под ним так давно, что одеяло пахнет шкафом. Сверху пелёнка. Миска с водой на расстоянии морды: вставать ей нельзя.

Курица сварена с утра, до клиники. Врач велел звонить, если сутки не ест. Про курицу врач ничего не говорил, но я всё равно ссылаюсь на врача. Ест она быстро, оглядываясь на меня между глотками, доедает и отворачивается к стене. Воду не трогает. Пьёт она, как выяснится к вечеру, только когда я выхожу из комнаты. Слышно из кухни.

Пелёнок из клиники у меня две. Мало. Аптека у остановки, туда и обратно, плюс очередь. Меня нет сорок минут.

Возвращаюсь с упаковкой, тридцать штук, шестьдесят на девяносто, и с порога комнаты останавливаюсь.

Собака на диване.

Как она туда поднялась со своим тазом, знают только она и диван. Диван я покупала в две тысячи двенадцатом, полгода откладывала и месяц выбирала обивку; днём на нём не лежал ещё никто. Снимать поздно и дороже: ещё раз двадцать килограммов на руки, и неизвестно, чем это кончится для нас обеих. Сажусь на корточки, веду ладонью по боку, по задней лапе, по шву под повязкой. Не скулит. Дышит ровно. Смотрит мимо меня, в сторону кухни.

Стелила я ей у батареи. Через сорок минут она на диване. Мы обе делаем вид, что это была моя идея: переношу одеяло с клеёнкой на диван, подтыкаю под подушки, пелёнку подвожу под таз, приподняв её полотенцем под живот, как учили. К краю придвигаю два стула спинками: поедет ночью, упрётся. Одеяло на диване смотрится так, будто лежало там всегда.

В восемь вечера укол. Утренний ей ставили ещё в клинике, при мне. Вечерний мой.

Расписание из клиники, четырнадцать строк, висит на холодильнике. Строка первая: антибиотик, два кубика, утром и вечером, в одно и то же время. На кухонном столе раскладываю по порядку: ампулы, спирт, вата, шприц. Ампула вскрывается по точке, с сухим щелчком. Набираю два кубика, выгоняю воздух до капли на игле. Всё это я делала давно, ещё при маме, и руки, оказывается, ничего не забыли: кожную складку на холке собираю левой, игла входит под углом, плавно, до упора. Мама при этом всегда смотрела в окно.

Найда вздрагивает кожей и поворачивает голову. Смотрит. Не рычит.

— Всё, — говорю я. — Уже всё.

Выдыхаю позже, над раковиной, когда мою руки. Ампул в коробке остаётся девять, до перевязки хватит и ещё останется. Пересчитываю. Девять.

Обезболивающая таблетка на ночь уезжает в куске курицы. Курица уходит целиком, вместе с вложением.

Чай пью в комнате, на одном из сторожевых стульев, хотя всю жизнь пила на кухне. Кухня сегодня почему-то далеко. Найда лежит с открытыми глазами и провожает каждый мой проход по квартире. Голова лежит неподвижно, работают одни глаза.

Потом кухня, листок, ручка из правого кармана. Пишу назавтра: укол в восемь, бульон, проветрить, пелёнки пересчитать, в четверг перевязка. Пять строк, и все пять я перечитываю дважды, хотя запоминать там нечего. Мне хорошо, вот что обнаруживается при перечитывании. Так. Это временно, говорю я себе. Это по-человечески: долечить и вернуть всё как было. Объяснение выходит гладкое, со всеми причинами. Никто его не просил, а оно уже готово.

Телефон весь вечер молчит. Гирлянду Максим забрал ещё в субботу; про собаку я тогда не сказала. Нечего пока было говорить, собака лежала в клинике. Теперь собака лежит на моём диване, а сказать по-прежнему нечего. В среду привезут Илью. К среде надо подобрать слова, и я уже знаю, что буду подбирать их до самой среды.

Ложусь в одиннадцать. Дверь в комнату оставляю открытой.

Без двадцати час встаю попить воды. Воды мне не хочется; стакан я всё-таки наливаю и с ним дохожу до комнаты. В полосе света от фонаря видно, как ходит бок: мерно, глубоко. Стулья на месте. Досчитываю до тридцати вдохов и разрешаю себе уйти. Стакан возвращается на кухню полным.

В половине второго меня поднимает запах. Пелёнка сделала своё дело, на то она и пелёнка. Найда лежит, отвернув морду к спинке дивана, и не шевелится, пока я вытягиваю грязную, протираю, подсовываю свежую, снова полотенцем под живот. Уколы дважды в день, пелёнки по мере поступления. Быт как быт.

— Бывает, — говорю я ей в затылок.

Она не поворачивается. Ухо стоит и слушает, пока я не выхожу.

В три я уже не придумываю про воду. Дохожу до двери комнаты. Дышит. Возвращаюсь, ложусь и считаю её вдохи через стену, хотя через стену их не слышно.

В четвёртый раз я не ложусь.

Батареи к четырём едва тёплые. В прихожей снимаю с крючка пальто и надеваю поверх ночной рубашки. Пальто вчера вернулось из химчистки, четыреста рублей, всё по смете, и пахнет теперь чужой чистотой.