Дом, который меня ждал

Глава 8.Крошки

По средам Илью привозит Ирина: поднимется, отдаст рюкзак, откажется от чая и уедет до семи. Сегодня по лестнице поднимаются трое. Шаги Максима я узнаю с четвёртого этажа.

Про собаку я сказала им сама, в воскресенье, по телефону: животное на лечении, временно, у Ильи же нет аллергии? Ирина спросила про породу. Максим не спросил ничего. Вот это его молчание сейчас и поднимается ко мне на пятый.

У меня всё готово. Полы вымыты, миски у дивана стоят ровно, схема уколов приколота к дверце шкафа: часы, дозы, подпись врача. Шприцы в коробке, ампулы рядком, срок годности наружу. Ноябрь, темнеет в пять, я зажгла свет во всех комнатах заранее. Печенье куплено ещё в понедельник, к среде. Себе я такого не покупаю, незачем.

План на сегодня простой: обычная среда. Повода я им не дам.

Илья влетает первым, в одном ботинке, и останавливается посреди комнаты. Найда поднимает голову.

— Гладить можно, — говорю я. — Медленно. И не со спины.

Он подходит боком, присаживается, кладёт ладонь ей на шею и замирает. Найда смотрит на него, потом отворачивается к окну. Терпит. По дороге он зацепил миску, и вода расходится по полу до самого коврика.

— Ничего страшного, — говорит Ирина раньше, чем я успеваю сказать, что это вода.

Максим проходит в комнату в куртке, с телефоном в руке, и останавливается напротив дивана.

— Ну и вот, значит, — говорит он. — Мам. Это вообще чья собака?

— Пока ничья. Её сбила машина. Я отвезла в клинику.

— И что, других желающих не нашлось?

— Не нашлось.

— Конечно. — Он смотрит в телефон. Экран погашен. — Мам, ну ты же понимаешь, что это не твоя проблема.

— Теперь моя, — говорю я. — Так получилось.

— «Так получилось». А лечение? Ты хоть считала, во что оно тебе уже?

— Считала. Восемнадцать тысяч четыреста.

Сумма его сбивает: он готовился объяснять мне, что это дорого.

— Тем более, — находится он. — Есть передержки, нормальные, за деньги. Я сам найду и сам заплачу. Завтра увезу, хочешь?

— Ей нельзя в машину. Таз.

— А когда будет можно, у неё объявится хозяин. Скажет спасибо, заберёт собаку, а деньги твои останутся при нём. Ты и это посчитала?

— Значит, заберёт, — говорю я.

Он набирает воздуха и заходит с другой стороны: пятый этаж, ей потом гулять три раза в день, а у меня колено. Он говорит про этаж, про колено, про гололёд, который будет к декабрю, про то, что собаке нужен двор, а мне покой, и всё это правда, до последнего слова, и я стою со своей чашкой и жду, когда он доберётся до конца списка.

Ирина в это время развешивает в прихожей куртку Ильи и выравнивает обувь у порога, свою, его и мою, носками в одну сторону. В разговор она не вступает. Молчит она вежливо, всем корпусом к говорящему.

— Она на лечении, — говорю я, когда список кончается. — Три недели покоя. Потом снимок. Потом посмотрим.

— «Посмотрим», — повторяет он и снова смотрит в погашенный экран.

Илья всё это время стоит у окна и трогает край рукава. Потом тихо проходит между нами и садится на пол возле дивана. Спиной к разговору.

— Илья, не лезь к ней, — говорит Максим.

— Он не лезет, — говорю я.

Он и правда не лезет. Сидит, руки на коленях. Через минуту Найда перестаёт следить за ним ухом.

— А почему она Найда? — спрашивает Илья. У дивана, не у нас.

— Потому что нашлась, — говорю я.

Он кивает, будто сверил ответ со своим.

Дальше среда идёт по расписанию. Максим уходит на кухню и говорит там по телефону про паллеты и про то, что «в пятницу машина будет, я сказал». Мы с Ильёй делаем математику. Он решает столбиком, быстро, и через каждый пример поднимает глаза на диван, проверяет. В третьем примере у него семью восемь выходит сорок восемь. Я подвигаю к нему листок и молчу. Он смотрит, сам находит, сам стирает. Ластик у него истёрт до половины, тетрадь в бумажных катышках, и я их не смахиваю.

За стол садимся в шесть. Пирог у меня с обеда, снизу прихватило.

— Ой, ну зачем вы пекли, Татьяна Сергеевна, — говорит Ирина и отрезает себе от куска половину.

— Низ подгорел, — говорю я.

— Ничего страшного. Вкусно же.

Максим ест молча. Телефон лежит рядом с тарелкой, экраном вверх. Со склада ему сегодня не звонят, и прислониться не к чему.

— Ты хоть спишь с ней? — спрашивает он вдруг. — Она же ночью скулит небось.

— Сплю, — говорю я.

Про четыре утра, про пол и про пальто я ему не рассказываю.

Илья съедает два печенья над своим листом. Лист он принёс с собой, в рюкзаке, уже начатый: разложил на углу стола, откуда видно диван, и дорисовывает, поглядывая на комнату. Карандаши у него свои, в жестяной коробке. Рыжий короче всех. Он точит его прямо над столом, и стружка мешается с крошками.

— Не сори, — говорит Ирина.

— Пусть, — говорю я. — Стол переживёт.

Что там на листе, я не смотрю. Мне видно локоть и то, как он прикрывает рисунок плечом, когда Максим проходит мимо за чайником.

В семь я набираю шприц. Можно было подождать, пока уедут, но схема есть схема: утром и вечером, в одно и то же время. Максим выходит из кухни и встаёт в дверях.

— Мам, — говорит он тихо. — Ты в своём уме? Ты. Со шприцем. Тебе пятьдесят девять.

— Я знаю, сколько мне.

Найда терпит укол молча, только ухо дрожит. Илья смотрит с пола и не дышит.

— А ей больно? — спрашивает он.

— Секунду, — говорю я. — Потом проходит.

— Всё, собираемся, — говорит Максим. — Илья. Ботинки.

На кухне Ирина моет чашки. Чашки чистые, я мыла их перед их приходом. Она домывает все до одной, ставит донцем вверх и уже из прихожей говорит Максиму вполголоса: «Ну не сейчас. Дома». Максим ищет второй ботинок Ильи.

Я собираю со стола. Тарелки, ложки. Крошки, рыжая стружка, сахар.

Илья подходит ко мне со сложенным пополам листом. Держит двумя руками.

— Сейчас, — говорю я и тянусь за тряпкой.

Два движения, третьим сгоняю крошки в ладонь. Оборачиваюсь: лист уже в рюкзаке, молния застёгнута, Илья сидит на корточках у дивана и прощается с Найдой.

Никто ничего не говорит.

— Ботинок нашёлся, — говорит Максим из прихожей.

У двери я говорю Ирине:

— Он смотрел, как я делаю укол. Вы не против?

— Ой, ну что вы. Ничего страшного.

Третий раз за вечер. У неё это значит примерно то же, что у меня «хорошо».

Максим, уже в куртке, заглядывает на кухню, вынимает из ведра пакет и завязывает узлом.

— Я всё равно вниз.

Пятый этаж, без лифта. Злится, а ведро выносит.

— Подумай, мам, — говорит он с площадки. — Я серьёзно.

— Хорошо, — говорю я.

Слышно, как они спускаются. Илья считает ступеньки вслух до третьего этажа, потом перестаёт.

Я запираю дверь и проверяю замок два раза, как всегда. Квартира стоит тихая, только батарея пощёлкивает. Найда ест и оглядывается, хотя отнимать у неё здесь некому. Я мою тарелки, ставлю на сушилку. Стол чистый; я вытираю его ещё раз, тряпка всё равно в руках, и на середине этого движения вижу, как оно выглядело со стороны: мальчик стоит со сложенным пополам листом, держит его двумя руками и ждёт, когда у меня освободятся мои.

Вечером нахожу под столом карандашный огрызок.

Рисунок он унёс с собой.

Вот этого я себе не прощу, и вытирать тут нечего.

Глава 9.Лампа

Расчёт у меня на двух листах. Хотела уместить в один, но у плохого варианта всегда больше строк.

Составляла вчера, после десяти, когда Найда уснула у батареи. Она теперь спит на боку, здоровым вниз, и во сне перебирает передними лапами. Задними не шевелит даже во сне.

Цены я брала из чеков и из прейскуранта в рамке над стойкой; чего не нашла, посчитала с запасом, десять процентов сверху. Такси отдельной строкой, туда и обратно: возить её больше не на чем. Вышло три варианта, у каждого три столбика: что, когда, сколько. Первый: всё идёт по схеме, перевязки, швы на двенадцатый день, контрольный снимок; итог подведён и подчёркнут дважды. Второй: заживает туго, перевязки ещё две недели, уколы продлеваются; итог подчёркнут. Третий начинается со строки «снимок плохой», дальше уколы, дальше слово «операция», а под ним пусто. Пустых строк я не оставляю. Эта у меня первая лет за тридцать.

Утром переписала оба листа начисто: первый вариант за ночь пополз вниз. Расчёту, который ползёт, не верю даже я.

В среду сын мне объяснил, что я не в своём уме. Объяснял без цифр, голосом. С цифрами меня сдвинуть труднее, это тридцать лет как проверено.

С бумагой любой разговор короче. С бумагой я хожу в банк, в поликлинику, на планёрки. Что он ответит, я примерно знаю: живое не выздоравливает по расписанию. Может отмахнуться. Может посмеяться. На оба случая у меня заготовлено по возражению, они едут со мной в такси, рядом с листами.

Читают мои расчёты все одинаково. Данила смотрит одну строку, итоговую. Максим говорит: мам, давай без таблиц. Дальше первой страницы пока не заходил никто.

Таксист попадается молчаливый: печку включает сам, перед поворотами сбрасывает заранее. Найда едет на застеленном сиденье, мордой к спинке, и на каждом светофоре я проверяю ладонью, как она дышит. Дышит ровно. Проверяю всё равно.

В приёмной вечер и пусто, пахнет лекарством и сухим кормом. Лера за стойкой прижимает плечом телефон клиники и свободной рукой снимает с клавиатуры кота. Нам кивает на коридор: ждут.

До смотровой Найда идёт сама. Медленно, боком, задние лапы ставит вместе. Я иду рядом, со скоростью её шагов, ладонь держу у загривка. На стол поднимаю её, как учили: полотенце под живот, вторая рука под грудь. Двадцать килограммов. Рука привыкла быстрее, чем я.

Андрей Петрович моет руки коротко, по-рабочему, потом поправляет лампу на два пальца влево, и свет ложится Найде на бок ровно, без тени. У него всё встаёт на место с одного движения. Я так умею только с цифрами.

Бинт он снимает слоями, нижний отмачивает. Работает в две руки, в лоток не смотрит: инструмент ложится ему в ладонь сам. В тот первый вечер Найда дрожала вся, вместе со столом. Сегодня только ухом, в такт его пальцам. Я держу её за загривок и говорю ей вполголоса какую-то ерунду. Слова ни при чём: она слушает ладонь.

— Шов сухой, — говорит он. — Отёк ушёл. Динамика положительная.

Я жду цифру. Он до неё не доходит, и меня это почему-то не бесит.

— Ходить ей по дому можно?

— Нужно. По двору рано.

Свежий бинт идёт виток за витком. Я придерживаю шерсть на боку, чтобы не попала под повязку. Придерживать её, положим, не нужно: рукам спокойнее, когда у них есть занятие.

На последнем витке шерсть над повязкой встаёт дыбом, и мы приглаживаем её одновременно: я от загривка, он от бинта. Пальцы сходятся в шерсти. Между его рукой и моей остаётся полсантиметра, и эти полсантиметра тёплые, теплее собаки. Он убирает руку первым и тянется за ножницами.

Щекам делается жарко. Этого ещё не хватало: перевязка по прейскуранту. Я наклоняюсь к сумке и ищу в ней очки, хотя очки лежат сверху. Хорошо, что он смотрит на бинт.

Он пишет в карте. На подоконнике, где в тот вечер лежали яблоки, теперь два мандарина: опять кто-то принёс и забыл. Я достаю листы, разворачиваю по сгибам и кладу на угол стола. На тот же угол, где в прошлый раз лежала салфетка.

— Мне нужно понимать сроки, — говорю я рабочим голосом. — Я посчитала три варианта. Посмотрите, где я ошибаюсь.

Он закрывает карту. Берёт листы, поворачивает кронштейн лампы на себя, и свет со спины Найды переезжает на мой расчёт. Под лампой видно, что второй лист я всё-таки помяла в сумке.

Он читает молча, от первой строки, ведёт по столбикам колпачком ручки, как по снимку, переворачивает лист, читает оборот, где у меня расписаны уколы по дням и часам, и я стою, держу собаку за тёплый загривок, смотрю на его руки в мелких белых шрамах и жду, когда он усмехнётся.

— Во втором варианте я заложила лишнюю неделю, — начинаю я, — на случай, если…

— Погодите, — говорит он и возвращается к первому листу, сверяет что-то между страницами.

Я замолкаю. Ждём вдвоём с собакой.

Он не усмехается. Доходит до пустой строки под словом «операция» и останавливается на ней. Пауза у него всегда длиннее фразы, это я уже выучила. Эта длиннее обычной.

— Ошибок нет, — говорит он.

Потом поднимает голову и смотрит мне в лицо. Смотрит и не отводит глаз.

— Вы не спрашиваете, сколько это стоит. Вы спрашиваете, что делать. Это два разных человека.

Говорит он это ровно, тем же голосом, что про шов. И молчит.

В смотровой тихо. Лампа гудит на одной ноте, Найда дышит, за стеной Лера что-то обещает телефону. Он уже опять смотрит в мои листы: у него разговор идёт дальше по графику.

Оба заготовленных возражения остаются при мне. Руки тоже остаются, и девать их некуда. Я поправляю Найде ухо, которое не надо поправлять, складываю полотенце, кладу его на тумбу, потом берусь за край стола. Край железный, холодный. Держусь за него, пока он снова щёлкает ручкой.

Он вписывает в мой второй столбик две строки, поперёк моих граф, и возвращает листы.

— Пока идёт по второму варианту, — говорит он. — Перевязка в пятницу. Через неделю снимок. Он покажет, куда переписывать.

— А швы?

— Двенадцатый день. Если по второму пойдёт и дальше.

Куда переписывать. Значит, лист остаётся в работе. Значит, пустую строку мы пока не трогаем.

— Хорошо, — говорю я.

Ручка лежит у меня в правом кармане, как всегда. Доставать её незачем: всё, что мне было нужно, уже вписано в мою таблицу его рукой.

Найду он снимает со стола сам, задние лапы придерживает до пола. Она отряхивается передней половиной, на большее пока не согласна, и он возвращает лампу на место, светом на пустой стол.

За стойкой я плачу за перевязку и убираю чек в папку, к остальным. Лера, не отпуская телефона, поднимает на меня глаза:

— Ну что там у нас?

— Динамика положительная, — говорю я.

Слова в этой клинике, оказывается, тоже заразные.

Такси на Заводскую едет долго, минут двадцать. Я заказываю машину, оставляю Найду в приёмной, под присмотром Леры и кота, и выхожу: в аптеке напротив надо взять бинты и шприцы на две недели вперёд. Список он написал мне на обороте визитки клиники. Почерк врачебный, но числа читаются. Найда смотрит мне вслед и остаётся лежать. С Лерой ей, выходит, уже можно.

На улице темно, фонарь горит через один, из пекарни на углу пахнет хлебом на завтра. Листы лежат у меня в сумке, во внутреннем кармане, отдельно от чеков. Во втором столбике теперь два почерка: мой и его. Пятница и снимок.

Всю жизнь я составляю людям расчёты. Сегодня один человек дочитал до конца, сказал «ошибок нет» и вписал свои даты в мои графы, и я несу эту бумагу через тёмную улицу осторожно, обеими руками сумку к себе, будто в ней что-то бьющееся.

Я иду к остановке и на витрине аптеки вижу отражение: женщина стоит и улыбается пустой улице.

Пятьдесят девять. Улыбается. Ну и пусть.

Глава 10.Объявление

Искать хозяина я выхожу в пятницу, до работы.

Врач спросил ещё в первый вечер: хозяина искать будете? Я сказала: буду, наверное. Прошло две недели. Сегодня утром, пока грелся чайник, «наверное» кончилось.

Спросил он это, глядя в карту: писал, потом ручка остановилась, и он ждал. Люди обычно спрашивают на ходу, для порядка, отвечать им можно что угодно. Этот ждал. Руки его я запомнила с того же вечера: он ощупывал ей разбитую заднюю лапу медленно, всей ладонью, и Найда лежала тихо, хотя имела полное право кусаться.

Маршрут составлен с вечера, как обход: остановка, где её сбили, обе доски объявлений у подъездов, столбы до аптеки и обратно. Кто ищет, тот клеит там, где потерял. Я бы клеила так.

Найда провожает меня до двери, боком, задние лапы вместе, и остаётся стоять в прихожей. Я говорю ей «скоро», хотя по маршруту выходит часа полтора.

«Скоро» она уже выучила. Слов за две недели набралось четыре: скоро, нельзя, укол, всё. Все четыре мои. Своё, пятое, у неё где-то есть. Замок поворачиваю тихо, на один оборот: она стоит под дверью с той стороны, слышно, как переступают лапы.

На доске у магазина ремонт стиральных машин, репетитор по английскому, котята в добрые руки. Листок с котятами отошёл нижним углом; прижимаю его ладонью на ходу. Про собаку ничего.

Фонари утром ещё горят. По скотчу на чужих листках видно срок: свежий блестит, старый желтеет и держит одними уголками. Две недели назад я такому обучена не была.

На первом столбе пусто. На втором пусто, и шаг у меня делается легче. Проверка идёт в мою пользу. За такое надо бы себя одёрнуть.

Объявление висит на остановке. На том самом столбе.

С этого места видно аптеку, светофор и кусок бордюра, к которому она тогда ползла на передних лапах. Мимо я хожу через день, за пелёнками и шприцами. Столбы, оказывается, я умею не видеть.

Приклеено скотчем по всем четырём сторонам, ровно, по-хозяйски. Бумага от дождей пошла волнами, печать держится.

Фотография летняя: трава, угол гаража, мотоцикл без переднего колеса. Собака сидит возле мотоцикла и смотрит чуть мимо объектива. Печать серая, а глаза всё равно самые светлые на листе. Я бы рада обознаться. Не получается.

«ПРОПАЛА СОБАКА! Бордер-колли, сука, 4 года. Белая с рыжим, глаза голубые. Чип 643 098 100 234 617, Логинов К. В. Пропала 19 октября в районе гаражей на Луговой. Вознаграждение гарантирую. Логинов В. Ф. Звонить в любое время».

Шрифт крупный, жирный. Таким у нас в подъездах объявляют о повышении тарифов.

Клички нет. Приметы есть, чип есть, даже вознаграждение есть. Клички нет.

На снимке она сидит ровно, лапы подобраны: посадили и велели ждать. Кто-то учил её этому, кормил, брал с собой в гаражи на Луговую, четыре года подряд. Моих из этих четырёх лет две недели.

Номер чипа длинный, пятнадцать цифр. Столько подряд из головы не берут: списано с документа. Остальное дочитываю глазами: фамилия, инициалы, «в любое время». Всё на месте.

Внизу нарезана бахрома с телефоном. Не оторван ни один номерок.

Телефон у меня в кармане, заряженный. Стою.

Подходит автобус, вздыхает дверями, ждёт и уходит. Женщина с сумкой на колёсиках оглядывается на меня из салона: человек стоит на остановке и никуда не едет.

С ходу такие звонки не делают, только с бумагами под рукой: диагноз, назначения, чеки, всё по датам. Без бумаг я разговариваю хуже, чем считаю.

Объявление я отклеиваю по скотчу, аккуратно, за верхние углы. Цифры перепишу дома, без спешки: на холоде рука пишет криво, а такие цифры кривыми быть не должны. Складываю вчетверо, фотографией внутрь, убираю в левый карман пальто. В правом ручка. Они едут через город вместе и никак друг другу не помогают.

Второе объявление висит на доске у моего подъезда, между отключением воды и «куплю холодильник». Тот же скотч, та же летняя трава. Первое я сняла, чтобы переписать цифры. Для второго у меня объяснения нет. Оно остаётся висеть.

Доска у подъезда на виду. Соседи видели, как я вносила её из такси, в старом пледе, и видят, как ношу теперь пакеты с пелёнками. Сопоставить недолго.

В конторе пальто висит в шкафу, четыре шага от моего стола. Бумаги все дома, в папке; значит, и звонить отсюда незачем. Квартальные ведомости я свожу до двух, подписываю у Данилы, отношу в банк платёжки. Данила подписывает и спрашивает, что это я сегодня какая-то не такая. Такая же, говорю. Обыкновенная. К обеду я про объявление забываю. Дважды выхожу в коридор проверить, на месте ли оно.

После работы очередь в аптеке. Список у меня постоянный: шприцы, пелёнки шестьдесят на девяносто. Провизорша пробивает без вопросов, только спрашивает, поправляется ли. Поправляется, говорю. На улице слово договаривается до конца: поправится, окрепнет, окрепшую можно везти. Хоть в тот гараж, к мотоциклу.

Хлеб, пятый этаж. Найда встречает в прихожей и обнюхивает сумку: хлеб её не интересует, интересует, где я была. Отчитываться я не обязана, но про очередь в аптеке докладываю.

Пальто вешаю на крючок. Объявление остаётся в кармане: сначала укол, утром и вечером, в одно и то же время. Позвоню после укола.

Ампулу грею в кулаке: холодная щиплет сильнее. Надпиливаю горлышко, ломаю от себя, набираю, выгоняю пузырёк. Складку на холке собираю всей ладонью, как показывал врач. Он тогда накрыл мою руку своей, переставил мне пальцы и сказал: собака прощает всё, кроме сомнения. Иглу я с тех пор веду без сомнений. Ладонь его помню отдельно, тёплую, тяжёлую. Вспоминается она дважды в день, по расписанию уколов.

Укол она терпит, как всегда, ухом. Ампул в коробке остаётся четыре; пересчитываю: четыре. На новые нужен рецепт, рецепт у врача, к врачу мы записаны на субботу. Записывались ещё до объявления. Мою руки и смотрю на часы. Пять минут десятого. Десятый час: у людей ужин, телевизор, дети по домам. Такие звонки делают с утра, по свежей голове. Завтра с утра и позвоню.

Ужин я грею и не доедаю. Тарелку мою, ставлю на сушилку. За стеной у соседей телевизор кому-то аплодирует.

Дверь спальни я теперь на ночь оставляю открытой: слышно, как Найда перекладывается и вздыхает. Под это дыхание засыпается быстрее, чем под радио. Привычке две недели всего.

Потом достаю объявление, разворачиваю на кухонном столе под лампой и разглаживаю сгибы ребром ладони.

Утром я выходила проверить и успокоиться. Проверила.

Найда спит у батареи, здоровым боком вниз, передние лапы перебирают во сне, а на столе, на серой бумаге, она сидит в чужой летней траве, у чужого мотоцикла, и кто-то зовёт её оттуда по имени, которого я не знаю.

Шприцев в ящике на месяц вперёд: покупала упаковкой. Пелёнок тоже упаковка, большая. Месяц я нам, выходит, уже назначила. Теперь есть с кем согласовывать: лежит на столе, «в любое время».

По правилам всё просто. Собака чужая, хозяин объявился, у хозяина фамилия и «в любое время». Чеки у меня подшиты, схема уколов с подписью врача, отчёт готов давно, лучше некуда. Осталось набрать номер.

Позвонить сначала хочется в клинику. Ловлю себя на этом: набрать знакомый номер, сказать, что хозяин нашёлся, спросить, как передают схему уколов, если собака меняет дом. Врач бы дослушал. Он, когда слушает, кладёт ручку и ждёт, пока договорю до конца. Хозяину я звонить обязана. Врачу мне хочется. Разница есть, и разбирать её сегодня я не стану.

Телефон я кладу на стол, рядом с бумагой. Экран тёмный.

Завтра с утра. По свежей голове.

Блокнот лежит у телефона, ручка из кармана уже в руке.

Я переписываю номер чипа в блокнот. Аккуратно, как чужую цифру в ведомости.

Потом переписываю ещё раз, потому что первый раз рука дрогнула.

Глава 11.Среда

— Мам, приезжай в среду. Просто поужинаем, посидим, — сказал Максим по телефону ещё в понедельник. «Просто» он повторил два раза.

Один раз «просто» значит ужин. Два раза значит разговор.

В среду я выхожу из дома в четыре. Вечерний укол у Найды в семь, автобус идёт сорок минут, значит, уйти от них надо в десять минут седьмого. Формулировку готовлю в автобусе: «мне к семи», коротко, без подробностей. Подробность у них одна, называется «собака», и на этом слове ужины заканчиваются. Разговор, если он будет, будет про неё, и ответы у меня собраны с прошлой среды: лечу на свои, срок три недели, потом снимок.