Дом, который меня ждал
- -
- 100%
- +
Дверь открывает Илья.
— А у нас жареная картошка, — говорит он вместо здравствуйте и убегает в комнату.
Максим выходит из кухни, целует меня в щёку и приносит тапки. Мои, клетчатые, они живут здесь с их новоселья. Тапки тёплые: стояли у батареи.
Банку облепихи я привезла маленькую, пол-литровую. Ирина говорит «ой, ну зачем, у нас же всё есть» и убирает её в холодильник.
Лист я вижу ещё из прихожей. Раньше на дверце холодильника жили квитанции за секцию и рисунок с ракетой. Теперь там один лист, белый, углы к углам, под новым магнитом. Эксель я узнаю и с трёх метров: у нас в конторе такие листы вешает кадровик. Читать чужой холодильник с порога неприлично. Я иду мыть руки.
За ужином тихо и хорошо. Картошка с луком, огурцы Ирининой мамы. Максим накладывает мне первой и выбирает со сковородки, где корочка. Рассказывает про склад: поставили новую программу, полтора месяца все на ушах, а он ещё в августе говорил, чем это кончится. Ирина кивает в нужных местах. Про собаку молчат. Я жду до компота, потом перестаю ждать. Ответы так и лежат в сумке, нетронутые.
Илья под столом поворачивает ко мне телефон. На экране Найда: спит у батареи, ухо торчит из-под пальто. Снято в прошлую среду, пока я резала пирог. Он смотрит на меня снизу, я на него сверху, и телефон исчезает раньше, чем Максим доедает огурец.
За кефиром Максим встаёт сам и говорит в холодильник:
— Мам, кстати. Если тебе из МФЦ смс придёт или позвонят, ты туда не ходи. У меня же доверенность, я всё сделаю.
— А что мне должно прийти?
— Да ничего. По той выписке, для банка. Формальность. — Он закрывает дверцу.
Ирина уносит на кухню пустую тарелку.
По выписке из МФЦ ничего не приходит: её забирают там же, где заказывают. И формальность у него в этом месяце уже вторая, я считаю их машинально, как ступеньки. И слово чужое: сам он всю жизнь говорит «ерунда», а тут «формальность». Наверное, путает. Он с бумагами с третьего класса так: справку о прививках мы однажды искали всей квартирой.
Чай я пью стоя, между плитой и холодильником, на своём месте. Отсюда лист виден целиком. Вся дверца теперь его. Ракета, надо думать, лежит в какой-нибудь папке: у Ирины всё лежит в папках. Над холодильником идут часы, секунды у них слышные.
Ирина проходит мимо с полотенцем; взгляд её цепляет лист и отпускает. Полотенце у неё сложено вдвое, ровно.
Это график. Ноябрь, декабрь, январь, вся семья на одном листе. Сделан в экселе, шапка жирным, клетки залиты цветом: синие у Максима, зелёные у Ирины. Мне достался жёлтый.
Жёлтые все среды до конца января: Илья, уроки, до семи. Жёлтая суббота тринадцатого декабря: у них юбилей у Смирновых, в моей клетке приписано: «возможно, с ночёвкой». Понедельник пятнадцатого, восемь утра: поликлиника, справка в бассейн; восемь утра значит выйти в полседьмого, через весь город, по темноте. Пятница девятнадцатого: у Ильи утренник, у меня «снять на видео», в зелёной клетке рядом «отчёт». Двадцать восьмого ёлка: отвести к одиннадцати, забрать в час, два часа между ними никак не закрашены. Тридцать первого декабря я у них, в моей клетке написано: «холодец».
А со второго по восьмое января в семи клетках подряд стоит «Илья у мамы»: у Максима с Ириной путёвка в горы, их строка закрашена синим и зелёным сразу. Семь дней каникул, целиком, с завтраками и тёмными вечерами; на листе они уместились в три слова. Путёвка со второго: такие билеты берут загодя, месяца за два-три. Мой январь решили в октябре.
Я перечитываю январь ещё раз, чай всё равно горячий. Секундная стрелка над холодильником успевает обойти круг и пойти на второй.
В среду у меня «до семи», а укол у Найды в семь. Автобус сорок минут; я тут же, у чужого холодильника, передвигаю укол на восемь: ампулу согреть в ладонях можно и позже, Найда подождёт. Передвигаю раньше, чем успеваю решить, согласна ли я вообще что-то двигать. Найды в графике нет. Конторы моей тоже: вторники и четверги стоят белые, пустые. Внизу листа мелким шрифтом: «Стр. 1 из 2». Вторая, стало быть, февраль и дальше. Где она висит, я не спрашиваю.
В графике у меня семнадцать дел и ни одного выходного. Я всю жизнь свожу балансы. Этот не сходится: человека забыли внести в расход.
— Это Ирина оформила, — говорит Максим от стола. Гордится. — Удобно же, мам. Всё заранее, никто никого не дёргает в последний момент. Ты же любишь, когда по плану.
— Люблю, — говорю я.
— Вы скажите, если что не так, — говорит Ирина. — Мы просто подумали, что так всем спокойнее.
Обо мне подумали. Это чистая правда. Меня вписали, под каждую мою среду подложены чьи-то смены, кружки и путёвка, всё сцеплено, всё держится, и первое, что я чувствую, пока чай остывает у меня в руках, это благодарность, тёплая, честная, во весь рост.
Я помню зимы, когда Максима не с кем было оставить и я возила его, сонного, к логопеду через весь город к семи утра, и весь план тогда держался у меня в голове. Теперь план держится на холодильнике. В плане я. Жёлтый, между прочим, тёплый цвет. Выбирали с добром.
Будь это злость, я бы знала, куда её деть. Благодарность деть некуда. Стоишь и держишь.
Я ищу глазами пустую жёлтую клетку. Одну, любую, хоть в конце января. Дохожу до тридцать первого, возвращаюсь в ноябрь, прохожу лист второй раз, медленнее. Не нахожу: сделано чисто. И стыдно мне именно за это: люди сели, подумали, расчертили, залили цветом, а я стою у их холодильника и ищу в готовой работе дырку.
Я допиваю чай, ополаскиваю чашку и ровняю магнит. Магнит висит ровно, просто рука уже поднята.
В десять минут седьмого я говорю свою формулировку:
— Мне к семи.
— Знаю я, куда тебе к семи, — говорит Максим. И без паузы: — Такси вызвал уже, минут через пятнадцать будет. Сядь, попей ещё. Что ты в автобусе будешь трястись с твоим коленом.
Такси значит ещё пятнадцать минут. Я сажусь. Ирина наливает вторую.
Со стула лист тоже виден. Январь и так уже у меня в голове, семь клеток подряд. Часы над холодильником слышны теперь лучше разговора. Пятнадцать минут они отсчитывают честно, по одной.
Илья приносит в кухню рюкзак и деловито проверяет молнию.
— Я в среду приду, — сообщает он. — Это уже в графике.
— Приходи, — говорю я.
— А швы ей когда снимут?
— В пятницу посмотрим.
У него по этому листу выходит собака каждую среду до конца января. Мы оба это посчитали, только он быстрее.
— Да, мам. — Максим смотрит в телефон. — Завтра Илью из школы заберёшь? У Ирины совещание, я в области до вечера. Продлёнка до трёх.
— Завтра я до двух в конторе.
— Ну вот, как раз успеваешь.
Я молчу и считаю: контора, автобус, школа, обратно, укол. Сходится. У меня всегда всё сходится.
— Мам, ты же всё равно дома, — говорит он.
Я смотрю на магнит. Магнит с видом Анапы, где я не была.
— Хорошо, — говорю я.
Глава 12.Поводок
Вниз Найда едет у меня на руках: так велено. Двести метров нам выписали в пятницу, вместе со свежим снимком. Шагом, по ровному, без лестниц. Лестницы остаются на мне.
Поводок новый, куплен во вторник в зоомагазине у рынка: брезент, литой карабин, три метра. Ей сейчас и полутора много. Брала с запасом, на ту собаку, которая однажды снова станет тянуть.
Выходим после обеда, по светлому. В карманах ключи и телефон, ручка в правом, где всегда; на двести метров этого хозяйства многовато, но пусть. Восемь пролётов вниз идут легче, чем две недели назад шли вверх. На третьем подоконнике всё равно привал: мне он без надобности, объявляю его ради собаки. Собака лежит поперёк подоконника, свесив переднюю лапу, и смотрит во двор, где ей сегодня наконец можно.
Двор я разметила ещё вчера, без неё. От подъезда до тополя шестьдесят четыре шага, у тополя разворот, обратно те же шестьдесят четыре. Два круга с хвостиком, и двести метров закрыты. Соседка с четвёртого видела мою разметку с балкона и ничего не спросила.
На столбе у арки со вчерашнего дня висит новое объявление, поверх октябрьского, выцветшего до серого: бумага белая, шрифт крупный, приметы, телефон, фамилия и отдельной строкой «вознаграждение гарантирую». Отрывных язычков десять, оторван один. Я прочла его вчера дважды, пока мерила двор шагами. Номер не набрала. Собака на лечении, перевозить её нельзя, врач запретил. Так я себе вчера объяснила, и объяснение держится, пока его не проверять. Телефон из объявления я между тем помню, не уча: цифры ко мне липнут, работа такая.
Ночью подмораживало. Лужи к обеду отпустило, у бордюров лёд остался, серый, в пузырях. Ставлю Найду на асфальт у подъезда. Земля ей первая с двадцать шестого октября.
Первые шаги она делает, как по чужому полу: медленно, боком, задние лапы вместе. Я стою и не тяну. Потом нос находит край газона, и я перестаю для неё существовать. Она читает двор метр за метром, скамейку, столбик у песочницы, чей-то след у мусорных баков, и я иду за ней со скоростью её любопытства, держу поводок с провисом и на втором круге ловлю себя на том, что план прогулок на декабрь у меня в голове уже свёрстан: по мокрому, по морозу, по гололёду с песочком из ящика.
Декабрь. Собака чужая, декабрь чужой, а план у меня готов.
Шестьдесят четыре, разворот, шестьдесят четыре. Считаю вполголоса, вслух: под счёт нам обеим идётся ровнее.
На первом развороте у тополя под аркой стоит машина. Тёмная, поперёк проезда, двигатель работает. Во дворе так не паркуются: так встают на минуту, в которую собираются уложить всё дело. Второй круг я считаю уже в обратную сторону, от тополя к подъезду: шестьдесят четыре шага, из них четыре по льду, собака поднимается ко мне на руки за секунду. Разметка та же, назначение у неё теперь другое.
Мужчина выходит из-под арки на середине второго круга и идёт к нам через газон, напрямую. Машина за его спиной остаётся с работающим двигателем: приехал ненадолго и глушить не собирается.
Найда поднимает нос раньше, чем он доходит до песочницы. Ветер от арки, она ловит его и держит. Ухо встаёт. Хвост делает одно движение и останавливается на половине. Этого человека она знает.
К моей ноге она подвигается молча. Я перехватываю поводок на два витка короче. Лёд у бордюра, объясняю я себе, скользко.
— Так, — говорит он ещё с газона. — Вот она где.
Счёт мой обрывается где-то на сороковом шаге, и подбирать его некогда.
Вблизи ему лет сорок пять. Плотный, стрижен коротко, куртка расстёгнута на весь ноябрь. В правой руке ключи от машины, и ключи работают всё время, пока он говорит: оборот, ещё оборот.
— Это моя собака, — говорит он вместо здравствуйте.
— Здравствуйте, — говорю я.
— Ну да. — Он останавливается в двух шагах, ближе, чем встают незнакомые. — Мне позвонили. Сказали: женщина из крайнего подъезда гуляет с моей собакой. Три недели ищу.
Логинов. Фамилия со столба, из объявления.
Балкон на четвёртом пуст. Штора задёрнута.
— Её сбила машина, — говорю я. — Двадцать шестого октября, у аптеки на остановке.
От нашего двора до той аптеки метров двести. Для трёх недель поисков дистанция скромная.
Здесь полагается вопрос. Что с ней, например. Ответ у меня собран заранее, по пунктам: перелом таза, схема уколов, снимки, могу по датам. И расходы, если дойдёт до расходов: чеки подколоты в папку, итог подведён карандашом, чтобы удобнее было дописывать. Вопрос не приходит.
— Живая же, — говорит он. — Они живучие.
Живучие. В первую ночь я каждый час проверяла ладонью, дышит ли она, и к утру рука выучила её ритм наизусть.
Он делает шаг к ней и прищёлкивает пальцами:
— Э. Ко мне.
Найда стоит. Ухо развёрнуто на его голос, голос она знает. С места она не сходит: дышит у моего колена.
— Ну ясно, — говорит он. — Набаловали.
— У неё перелом таза, — говорю я. — Уколы два раза в день, перевязки. В машину ей нельзя, это вам подтвердит любой врач.
— Слушайте. Вы мне про мою собаку не рассказывайте. Я бы и сам лечил. Ну всё: подлечили, дальше я сам.
— Чем она привита?
— Ну, ставили что-то. Всё ставили.
Собака жила у него четыре года. У меня она две недели, и у меня на неё четырнадцать строк на холодильнике.
Он кивает на поводок:
— Поводок ваш?
— Мой.
— Ошейник ваш?
— Мой.
— Ну вот. А собака моя. Забираю, и разошлись.
Полшага, и я стою между ним и собакой. Выходит само, как рука под падающую чашку.
— Как её зовут?
— Женщина. — Голос ровный, не злой; злиться тут, по его расписанию, не из-за чего. — Вы ей кто вообще?
— Никто.
Слово выходит гладкое. По бумагам всё так и есть. Поводок у меня в руке об этом не знает: рука уже выбрала его покороче и держит.
— Вот и я говорю, — кивает он. — Так что не усложняйте.
— Тогда по документам, — говорю я. — Документы на неё у вас есть?
— Найдутся. Чип у неё стоит, номер в объявлении висит. Всё оформлено, всё моё.
— Где у неё чип?
— Ну… Где ставят. В ухе. Э, какая разница: поднесут штуку свою, номер совпадёт.
— Совпадёт, тогда и заберете, — говорю я. — В клинике, при враче. Она на лечении.
Найда, постояв, укладывается на асфальт у моей ноги: аккуратно, по-больничному, сначала передние, потом всё остальное. Он не смотрит.
Зато он проверяет время в телефоне и, раз телефон уже в руке, поднимает его и снимает: собаку, меня, подъезд с номером над козырьком. Я не отворачиваюсь. Пусть снимает: на снимке выйдет женщина с собакой на поводке, и попробуй разбери, чья это собака.
— Для документов, — говорит он.
Тогда я достаю свой телефон и снимаю его машину: арку, номер, белый пар из выхлопной. Тоже, стало быть, для документов. На экране, на пассажирском месте, кто-то есть: силуэт наклоняется, выпрямляется, ждёт. Почему он не уводит её прямо сейчас, силой, за ошейник: этого я не понимаю, и непонимание это хуже его напора. Выяснять я не стану.
Себя я слышу со стороны: голос ровный, порядок разумный, придраться не к чему. Только выстроен весь этот порядок вокруг одного: чтобы собаку не увели сегодня. И вот на это у меня права нет ни по одной бумаге. Есть поводок, купленный на вырост, расписание на холодильнике и свёрстанный декабрь. В графу «основание» такое не вписывают.
Он смотрит на арку, где всё это время дышит его машина: там у него идут свои счётчики. Потом на меня. На собаку он за весь разговор посмотрел один раз, в самом начале, когда пересчитывал: поводок, ошейник, собака.
Вопрос у него был ко мне один: кто я ей. Что у неё сломано, чем её лечат, во что это встало: ничего из этого в его ведомости не значится. Слово у него одно, и он с него начал.
Пассажирская дверь машины приоткрывается и захлопывается: его торопят.
— Я приду с документами, — говорит он.
— Приходите, — говорю я. — Я тоже приду. С документами.
Глава 13.Папка
Список я составляю ночью, на кухне. Всё равно не сплю.
Виктор обещал прийти с документами. Что это будут за документы, я примерно представляю: родословная, ветпаспорт, если найдёт. Пусть приходит. Мои будут лучше.
К утру папка разложена по разделам: чеки, фотографии, схема уколов, выписка, заключение врача. Первый чек — восемнадцать тысяч четыреста — лежит сверху, как начало истории, которую я теперь должна доказать.
На отдельном листе я заготавливаю формулировки. Слова ложатся ровно, почти служебно, и от этого противно: Найда спит у батареи, а я уже превращаю её в дело.
Так готовятся к проверке. К утру на любой вопрос есть страница с номером. А что я чувствую, я не записываю: для этого графы нет.
Найда спит у батареи, во сне перебирает передними лапами. Из кухни мне виден её бок, и я сверяюсь с ним между строк, как сверяются с кассой.
Утром мы идём свои двести метров. Двести туда, двести обратно, шагом Найды это сорок минут. Раньше я считала бы это время потерянным. Теперь не считаю никак. У поворота она оглядывается: вчера отсюда пришёл Виктор. Я даю ей посмотреть и достаю телефон. Снимаю, как она идёт, как стоит, повязку крупно. Видео тоже снимаю, короткое: шаг, повязка, дата в углу экрана. Она косится на телефон.
— Это для дела, — говорю я ей.
День расписан как обход: снимки, копии, клиника, папка. Если всё разложить по часам, страх становится работой.
В салоне на углу печатаю шесть фотографий и подписываю даты карандашом на обороте. Схему уколов снимаю с дверцы шкафа, копию переписываю на место. Уколы никто не отменял.
В клинику еду без собаки: ей туда пятнадцатого, на снимок, а мне сегодня.
За стойкой Лера прижимает плечом телефон клиники и свободной рукой кормит принтер бумагой. Выписка из карты занимает два листа.
— Ну всё, Татьяна Сергеевна. Если что, я свидетель.
Телефон у её уха что-то спрашивает, и она отвечает уже ему: да, глистогонное, да, натощак.
Андрей Петрович освобождается после четырёх. В смотровой он первым делом моет руки, хотя я ещё ни слова не сказала.
— Объявился владелец, — говорю я. — Требует собаку. Мне нужно заключение: когда поступила, в каком состоянии, кто лечил и кто ухаживал.
Он кивает и достаёт бланк.
Ручку он держит всеми пальцами, крепко, по-рабочему. На правом запястье белый шрам, кошачий; я знаю про него со второй перевязки и, оказывается, помню до сих пор, хотя нигде не записывала.
Пишет он медленно, ровным врачебным почерком, сверяясь с картой: даты, снимки, назначения, перевязки. Я стою у стола и смотрю, как эти шестнадцать дней, со всеми их ночами и пересчитанными ампулами, превращаются в четыре спокойных абзаца, где всё сделано вовремя.
Я достаю свой ночной лист.
— И ещё. Напишите, что владелец собакой не занимался. Четыре года ни одной записи, ни одной прививки. И что возвращать её в такие руки опасно.
Ручка останавливается.
— В карте записей нет. Это напишу. — Он не поднимает головы. — Чем он занимался, я не видел.
— Он придёт с голосом. Может, с участковым. Против голоса нужна формулировка пожёстче. Это же правда.
— Может, и правда. — Вот теперь поднимает. — Я напишу, что было и что есть. Не больше.
Голос тише обычного. Эту его арифметику я уже выучила: чем тише, тем твёрже. Мой лист с формулировками лежит на краю стола, и он на него даже не смотрит.
— Хорошо, — говорю я и убираю лист в сумку.
Он дописывает молча. Ручка скрипит; за стеной Лера смеётся в телефон. Пауза тянется дольше, чем положено двоим в рабочем кабинете, и никто из нас её не закрывает.
Потом он ставит подпись, прикладывает печать и отдаёт мне заключение вместе с выпиской.
До выхода он меня провожает. Дверь в клинике тяжёлая, на тугой пружине, я с ней знакома плечом. Он дотягивается первым и держит створку сверху, над моей головой. Рука висит над моим плечом, близко; от рукава пахнет спиртом и ещё чем-то тёплым, вроде хлеба. Я прохожу боком, хотя места хватает. Два шага получаются на одном вдохе.
— Пятнадцатого снимок, — говорит он мне в спину.
— Я помню, — говорю я. Голос выходит на полтона выше рабочего.
На улице холодно. Щекам это кстати.
В автобусе разворачиваю заключение. Поступила двадцать шестого октября, доставлена частным лицом. Перелом, трещина, разрыв связки. Лечение по схеме, динамика положительная. Оплату лечения производит Ковалёва Т. С. Уход осуществляет Ковалёва Т. С. На процедуры являлась без пропусков.
Формулировок, которые я просила, здесь нет ни одной. Перечитываю: они и не нужны. Даты стоят одна к одной, плотно, как кладка. А врач, который написал бы под мою диктовку, написал бы и под чужую.
Моя фамилия в бумаге три раза. Считаю я это машинально, как всё считаю. Потом пересчитываю, уже не машинально. Щекам опять тепло, теперь безо всякой улицы.
До дома оба листа едут у меня на коленях, в файле, ладонью сверху; из файла они бы никуда не делись, но ладони так спокойнее.
Вечером собираю папку. Опись сверху, дальше чеки, выписка, заключение, схема уколов с отметками, фотографии, номер чипа и телефон клиники. Одиннадцать бумаг. Все про одно: с этой собакой я была каждый день.
Найда приходит из комнаты, цокает когтями по линолеуму, встаёт у стола и кладёт нос мне на колено. Нос тёплый, к делу не относится.
— Сейчас, — говорю я и дописываю номер страницы.
Сейчас растягивается. Когда я поднимаю голову, за окном темно по-настоящему, а она спит у батареи, не дождалась. Гулять мы сегодня ходили один раз, утром. Остальное время я подшивала её в папку.
Опись переписываю начисто. Внизу положена строка: кому передано. Держу над ней ручку и не знаю, что писать. Виктору папка не нужна, Найде тем более. Значит, она собрана тому, кто однажды скажет: не имела права.
На обороте описи пишу себе: отвечать только на слова. Против крика страницы у меня всё равно нет.
Звонит Максим, по-своему, короткими очередями. Беру на втором гудке, рука сама.
— Ну что, мам, подумала?
— Хозяин объявился, — говорю я. — Требует вернуть. Я собрала документы.
В трубке пауза и звяканье: ключи он ищет даже дома.
— Он тебе угрожал?
— Разговаривал громко.
Максим говорит: «Мам, ты влезла в чужую проблему».
Я смотрю на папку. Всю жизнь я вела чужие бумаги. Своих у меня нет ни одной.
Глава 14.Снимок
Пятнадцатое ноября, пятница. Я знаю это точно, потому что считаю от аварии: двадцать шестое октября, суббота, шестой час вечера. С тех пор у меня всё считается от неё.
Снимок назначен на сегодня. К нему я готовлюсь, как к сдаче отчёта. Найда ходит по квартире сама, ест сама, поднимается на диван без моей помощи. Что это когда-то обсуждалось, она не помнит, а я не напоминаю. Швы сняли на двенадцатый день, как он и написал в моей таблице. Второй вариант сработал. Я перечитывала эту строку, когда снимали.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.