Одержимость Трезубца: Принадлежащая троим. Книга 2

Глава 58: Ты принадлежишь самому себе

От лица Серафины

Я закатила глаза, прежде чем успела себя остановить.

– Ничего в вас особенного, – пробормотала я себе под нос, но знала, что они услышали. Конечно, услышали. Ничто не ускользало от них. Ни слова. Ни вздохи. Ни слабость.

И всё же я всё равно вздёрнула подбородок.

– Вы хотели меня видеть? – спросила я холодным, сухим, сдержанным голосом. Словно это была просто очередная встреча. Очередное корпоративное обсуждение. Словно моя кожа не покалывала под тяжестью их взглядов.

Словно моё сердце не билось чуть-чуть слишком сильно.

Азриэль ответил не сразу.

Он сделал медленный глоток из стакана в руке, не отрывая от меня глаз. Ни на секунду. Янтарная жидкость ловила свет, но я едва это замечала. Я была слишком поглощена тем, как он наблюдал за мной… не небрежно, не лениво.

Пристально.

Словно читал что-то, написанное у меня под кожей.

– Да, – наконец произнёс он.

Два простых слова.

Но то, как он их произнёс… спокойно, уверенно, заставило что-то тревожное сжаться у меня в груди.

Следующим двинулся Люциан.

Он оттолкнулся от окна, словно гравитация действовала на него иначе. Каждое движение плавное. Выверенное. Хищное в той тихой манере, от которой зудят инстинкты. Он не спешил. Не крался.

Он просто шёл ко мне, словно уже знал, что я никуда не денусь.

– Мы обсуждали твою роль здесь, – сказал он.

Что-то внутри меня туго натянулось.

Я рассмеялась.

Короткий, резкий звук, в котором не было и намёка на веселье.

Конечно, обсуждали.

Конечно, они «обсуждали» меня, будто меня здесь и не было. Будто я была проектом. Стратегией. Шахматной фигурой, которую они могли двигать по доске.

– И? – спросила я, скрестив руки на груди. Ногти впились в кожу ровно настолько, чтобы удержать меня на земле. Ровно настолько, чтобы не дать мне совершить что-то безрассудное.

Наконец заговорил Дрейвен.

Его губы скривились, но это не было улыбкой. С ним никогда не было. Всегда что-то более резкое. Что-то с острыми гранями.

– Мы считаем, что вы… недоиспользованы.

Слово повисло в воздухе, словно дым.

Я моргнула один раз.

– Недоиспользована, – ровно повторила я.

Люциан шагнул ближе.

Слишком близко.

Его одеколон мгновенно окутал меня… тёмный, дорогой, удушающий. Ощущение, будто стоишь слишком близко к пламени. Ещё не горишь. Но достаточно близко, чтобы знать, что можешь.

– Вы растрачиваете себя в Операционном отделе, – тихо сказал он.

Растрачиваете.

На этот раз слово прозвучало громче.

И в тот же миг я поняла.

Ох.

Ох, это был не комплимент. Не повышение. Это было нечто иное. Нечто просчитанное. Опасное.

Я медленно выдохнула через нос, заставляя себя сохранять бесстрастное выражение лица, даже когда что-то холодное начало расползаться у меня в животе.

– Растрачиваю, – повторила я снова, теперь мягче. Потому что я знала, что это такое. Я знала этот тон. Эту подготовку. То, как осторожно они ходили вокруг да около, не говоря прямо.

Меня не возвышали. Меня затягивали. Глубже. В их мир. В ту извращённую гравитацию, что существовала между ними троими.

Азриэль поставил свой стакан.

Звон стекла о стол был тихим, но в тишине он прозвучал резко. Окончательно.

– Мы создаём новую должность, – сказал он.

Мне не понравилось, как он это сказал.

Не понравилась уверенность в его голосе. Окончательность. Словно это было не обсуждение. Словно решение уже было принято, а меня лишь сейчас поставили в известность.

– Директор по исполнительным делам.

Я замерла.

Не из-за названия.

Должности меня не пугали.

Власть меня не пугала.

Что меня пугало… так это то, как все трое теперь смотрели на меня. Словно ждали. Наблюдали. Оценивали мою реакцию.

И вдруг воздух стал слишком плотным.

Слишком тяжёлым.

Директор по исполнительным делам.

Это звучало престижно.

Влиятельно.

Эксклюзивно.

И в корне, в корне неверно.

Мой взгляд медленно скользил от одного к другому, пока в груди поднималось что-то холодное и острое.

– Что это значит? – тихо спросила я.

На этот раз ответил Дрейвен.

Он сделал шаг вперёд. Недостаточно, чтобы коснуться. Ровно столько, чтобы пространство показалось меньше.

– Исключительно для нас троих, – сказал он.

У меня всё внутри оборвалось.

Нет.

Нет, мне не понравилась эта формулировка.

Ни капельки.

– Вы будете… нашей.

Слово ударило меня, как ледяная вода.

Нашей.

На секунду мне показалось, что я ослышалась. Я медленно свела брови, мой разум пытался осознать то, что он только что сказал.

Я моргнула.

Потом ещё раз.

Потому что, конечно же… я ослышалась.

Из меня вырвался недоверчивый смешок, но в нём не было юмора.

– Что? – произнесла я, слово вышло резким, сдавленным. – Я думала, меня позвали попробовать какой-нибудь новый вкус или что-то в этом роде.

Мой голос теперь повышался, сквозь него просачивалось недоверие.

– Так что это такое?

Ответом мне была тишина.

Не пустая тишина.

Тяжёлая тишина.

Та, что подтверждает всё, чего ты не хотел подтверждать. У меня сдавило грудь. А затем что-то внутри меня изменилось.

Не страх.

Не растерянность.

Гнев.

Горячий. Внезапный. Чистый.

Он распространился по мне, как лесной пожар, сжигая шок, смущение и затяжное напряжение, которое цеплялось за мою кожу с того момента, как я вошла в эту комнату.

Потому что теперь я поняла.

Дело было не в должности. Не в работе. Не в потенциале. Дело было в контроле.

Во владении.

В трёх мужчинах, привыкших владеть всем, к чему они прикасались, и вдруг решивших, что я – просто ещё одна вещь, на которую они могут заявить права.

Мои пальцы медленно разжались там, где они впивались в руки.

Я опустила их по швам.

И когда я снова посмотрела на них, жар в моей груди превратился во что-то ровное. Опасное.

Что-то моё.

Дрейвен заметил первым.

Я увидела это по тому, как слегка изменилось выражение его лица. Как обострился этот проблеск интереса.

Люциан застыл.

Взгляд Азриэля потемнел.

Хорошо. Пусть видят. Пусть наконец увидят что-то, что не было смущённым, или загнанным в угол, или просто реагирующим.

Я вздёрнула подбородок.

Медленно.

Намеренно.

И когда я заговорила, мой голос больше не дрожал.

Он был тихим.

Но резал чисто.

– Поправлю вас, – сказала я, каждое слово выверенное, ровное, непреклонное.

Мой взгляд скользил между ними, один за другим. Не избегая. Не вздрагивая.

Не уступая.

– Я не ваша.

Последовавшая тишина была наэлектризованной. Тяжёлой. Живой. Но я не отводила взгляд. Не смягчалась. Не отступала. Потому что эта… эта черта имела значение.

Больше, чем работа. Больше, чем власть. Больше, чем та опасная гравитация, что существовала между нами четырьмя.

Сердце колотилось, но позвоночник оставался прямым. И я держала их взгляды, говоря это, ясно и непоколебимо.

– Я принадлежу себе.

Слова не дрожали. Не колебались. Не надломились на полпути, как иногда страх заставляет голоса трескаться.

Они сорвались с моих губ чистыми и острыми, словно выкованные, а не произнесённые. Что-то, что я носила в себе годами и лишь сейчас наконец выложила на стол между нами.

И тишина, что последовала… была другой.

Не враждебной. Не насмешливой. Просто тяжёлой. Словно сама комната замерла, чтобы впитать это. На секунду никто из них не говорил. Никто не двигался. Даже воздух казался неподвижным, густым от чего-то, чему я не могла дать название.

Затем Азриэль кивнул.

Медленно. Не пренебрежительно. Не снисходительно.

Просто… раз.

– Мы знаем, – тихо сказал он.

Эти слова застали меня врасплох. Потому что в них не было насмешки. Не было веселья. Не было вызова. Лишь спокойная уверенность.

Он не отрывал от меня глаз.

– Ты принадлежишь себе, – продолжил он низким, ровным голосом. – И никто у тебя этого не отнимет… никогда.

Что-то в моей груди дрогнуло.

Не смягчилось.

Не совсем.

Но пошатнулось… лишь на секунду.

Потому что я ожидала не этого. Не от них. Не от него. Я слегка нахмурилась, прежде чем смогла себя остановить, и подозрение почти сразу же поднялось снова, вползая в то пространство, где пыталась расцвести неуверенность.

Потому что с ними никогда ничего не было просто.

Ничто не давалось без цены.

Ничто никогда не было просто словами.

– Так для чего всё это? – спросила я, мой голос стал тише, но всё ещё был резким. Всё ещё настороженным.

Я снова скрестила руки на груди, скорее инстинктивно, чем намеренно.

– Я довольна своей должностью, – добавила я. – Я не просила ничего нового. Так зачем создавать что-то из ниоткуда… только для меня?

Вопрос повис в воздухе. Потому что под гневом, неповиновением и упрямой сталью в моём позвоночнике… было что-то ещё.

Растерянность.

И я ненавидела, что они могли это видеть.

Дрейвен двинулся первым.

Конечно, он.

Он всегда двигался так, словно точно знал, когда момент меняет свой наклон. Он потянулся к столу за своей спиной и взял папку… толстую, тёмную, строгую. Такую, что кричала о подготовке. О планировании. О намерении.

Не об импульсе.

Никогда не об импульсе.

Он шагнул вперёд и положил её передо мной. – Госпожа Вейл, – сказал он гладким, нечитаемым голосом. То, как он произнёс моё имя, заставило что-то сжаться у меня в животе.

Не страх.

Что-то хуже.

Осознание.

Я уставилась на папку, словно она могла укусить.

Затем медленно, осторожно я села. Кожаное кресло было прохладным на спине, что странным образом заземляло. Словно физический акт сидения не давал мне либо уйти… либо сказать что-то, что я не смогла бы взять назад.

Мои пальцы зависли над папкой, но пока не коснулись её.

Вместо этого я подняла взгляд.

На него.

На них всех.

Подозрение заострило мой голос. – Что это?

Дрейвен ответил не сразу. Вместо этого он пододвинул папку немного ближе ко мне. Приглашение или ловушка, с ними трудно было сказать.

Затем он заговорил.

– Мы всего лишь хотим, чтобы вы были ближе к нам, – сказал он.

Простые слова. Слишком простые. Ничего больше, ничего лишнего. В этом-то и была проблема. С ними никогда ничего не было просто так.

Я слегка прищурилась.

Ближе.

Слово эхом отозвалось в моей голове громче, чем следовало.

Ближе означало быть на виду.

Ближе означало доступ.

Ближе означало вовлечённость.

А вовлечённость означала опасность.

Затем вмешался Люциан, его присутствие без усилий заполнило пространство. Он не сел. Не прислонился. Он просто стоял там, наблюдая за мной с той тихой пристальностью, от которой всегда возникало чувство, будто стоишь перед запертой дверью, зная, что за ней скрывается что-то опасное.

– И определённо без каких-либо обязательств, – спокойно добавил он.

Я почти рассмеялась.

Почти.

Потому что эти слова, исходящие от него… звучали абсурдно.

Без обязательств?

От таких мужчин, как они?

С такой властью, как у них?

Это всё равно что сказать, что огонь не жжётся. Что гравитация не притягивает. Что штормы не топят корабли. Мой взгляд медленно скользил между ними, пытаясь прочесть, что скрывалось под поверхностью. Пытаясь найти трещину. Подсказку. Правду, спрятанную за тщательно подобранными словами.

Потому что они были осторожны.

Всегда осторожны.

И это делало всё ещё хуже.

Потому что с манипуляцией, облачённой в хаос, легко бороться. Но манипуляция, облачённая в спокойствие? В искренность? В тихий контроль?

Вот это было опасно.

Мои пальцы наконец коснулись папки.

Лишь слегка.

Словно проверяя, настоящая ли она.

Край был прохладным и твёрдым под кончиками моих пальцев, заземляющим и тревожащим одновременно. Доказательство того, что это был не просто разговор. Это не было гипотетически. Это было реально. Подготовлено. Продумано. Спланировано. И почему-то… от этого осознания мой пульс стал громче.

Потому что это означало, что это не было прихотью. Это означало, что они думали об этом. Обо мне. Дольше, чем мне было бы комфортно. Я медленно сглотнула, всё ещё глядя на папку, затем снова подняла взгляд.

И вот тогда я это увидела.

Азриэль.

Всё ещё наблюдающий за мной. Всё ещё тихий. Всё ещё нечитаемый в той манере, от которой всё внутри меня теряло равновесие. Он почти не двигался. Не говорил с тех пор. Но сейчас… в его выражении было что-то другое.

Не мягче.

Не добрее.

Просто… глубже.

Словно то, что жило за его глазами, подошло чуть ближе к поверхности. И когда он наконец заговорил, его голос не прорезал комнату.

Он осел в ней. Низкий. Плавный. Намеренный.

Лёгкая усмешка скользнула по его губам… не широкая, не насмешливая. Ровно такая, чтобы что-то сжалось у меня в груди.

И он мягко сказал:

– Но это не мешает вам дать нам знать, если мы вам понадобимся.

Глава 59: Особенно когда это касается тебя

От лица Серафины

Я моргнула раз.

Потом второй.

А потом я и вовсе фыркнула. «Нуждаюсь в тебе?» – недоверчиво переспросила я, и скепсис вырвался наружу прежде, чем я успела его сдержать. «Пф-ф. Размечтался». Мои губы скривились против воли. «Я скорее монаху на исповедь пойду, чем сделаю это».

Тишина.

Опасная.

Потому что вместо раздражения… вместо обиды ухмылка Азриэля лишь расползлась шире. Ну конечно. Она медленно, лениво растягивалась по его лицу, словно он смаковал каждую секунду моего неповиновения.

«Я припомню тебе это, детка», – пробормотал он.

Я резко повернула голову в его сторону.

Детка?

Ох, ни за что.

Мой взгляд мог бы расплавить сталь. «Не смей меня так называть», – тут же отрезала я. Но это прозвучало совсем не так, как должно было. Потому что вместо того, чтобы отступить… он подался вперед.

Не физически.

Но своим присутствием. Вниманием. Той тихой, хищной сосредоточенностью, от которой всегда казалось, будто воздух накаляется на градус.

И это было хуже всего. Чем больше я раздражалась, тем более довольным он выглядел. Словно мой гнев был для него топливом. Словно мое сопротивление было представлением, на которое у него билет в первом ряду.

Боже.

Я сделала медленный вдох, заставляя себя не сорваться снова.

Не вступай с ним в перепалку. Не подпитывай его. Ты уже знаешь, чем это кончается.

Поэтому я резко выдохнула и отвернулась.

Стратегическое отступление. Перенаправление. Перефокусировка.

Мой взгляд упал на Дрейвена.

Потому что в отличие от хаоса Азриэля и тихой наблюдательности Люциана, Дрейвен всегда ощущался центром притяжения в комнате. Не громче. Не холоднее.

Просто… тяжелее.

И сейчас ответы были мне нужнее, чем битвы самолюбий.

«Ты кое-что сказал, – начала я, и мой голос звучал спокойнее, хотя под ним все еще вилось напряжение, – о том, что я буду ближе ко всем вам».

Я слегка наклонила голову.

«Ближе в каком смысле?»

Вопрос повис в пространстве между нами.

И впервые с начала этого разговора Дрейвен не ответил сразу. Он наблюдал за мной. Без насмешки. Без вызова. Сосредоточенно. Проницательно, неотрывно и тревожно совсем по-другому. Словно он оценивал не мои слова… а то, что скрывалось за ними.

Затем он заговорил.

«Не в том смысле, о котором ты думаешь», – тихо сказал он.

Мои брови слегка приподнялись. Потому что это было интересно. Он не отрицал подтекст. Он уклонился от него. Осторожно. Намеренно.

«Но мы хотим, чтобы ты всегда была у нас на виду», – продолжил он.

У меня все сжалось в животе.

Всегда.

Это слово прозвучало весомее остальных. Оно не звучало по-деловому. Не звучало как стратегия. Оно звучало… лично. Слишком лично. Мои пальцы слегка сжались на папке, все еще лежавшей у меня под рукой.

«И почему же?» – спросила я.

На этот раз я не стала смягчать вопрос. Не стала его сглаживать. Не стала приукрашивать. Просто позволила ему прозвучать между нами во всей своей неприкрытости. Потому что мне нужно было знать. Не отполированную версию. Не безопасное для зала заседаний объяснение.

Правду.

«Зачем я вам нужна поближе?» – надавила я, понижая и заостряя голос.

Сама того не заметив, я слегка подалась вперед. «Мне нужна веская причина», – добавила я. Затем раз качнула головой. «Нет. Не просто веская». Я встретилась с ним взглядом. «Мне нужна превосходная причина».

Комната замерла.

Не затихла… гул кондиционера все еще существовал, слабый шум города все еще просачивался сквозь стекло – но энергия сгустилась. Сконцентрировалась внутри.

Люциан совсем перестал двигаться. Ухмылка Азриэля поблекла ровно настолько, чтобы стать настороженной. А Дрейвен шагнул ближе. Медленно. Неторопливо. Каждый шаг был выверенным, словно он точно понимал, какой эффект производит близость в такой момент.

И что хуже всего?

Мой пульс отреагировал раньше, чем моя гордость.

Предатель.

Он остановился достаточно близко, чтобы мне пришлось слегка приподнять подбородок, дабы не разрывать зрительный контакт. Не вторгаясь в личное пространство. Но близко. Слишком близко для комфорта. Слишком близко для спокойствия.

«А что, если я скажу, что причины нет?» – тихо спросил он.

Слова не ударили громко. Они погрузились. Медленно и глубоко. Словно камень, брошенный в тихую воду. У меня перехватило дыхание, прежде чем я успела это остановить.

Нет причины? Это было невозможно.

Такие люди, как они, ничего не делали без причины. Без мотива. Без рычага давления. Так что, если он это говорил… значит, он либо лгал, либо правда была еще хуже.

Мои мысли лихорадочно заметались.

Если нет причины, значит, это инстинкт. Если это инстинкт, значит, это опасно. Если это опасно… тогда почему я все еще здесь?

Я сглотнула, внезапно остро осознав, как близко он стоит. Как комната показалась меньше, чем несколько минут назад.

Когда я заговорила, мой голос прозвучал тише.

Осторожно. Взвешенно.

«А если ее нет?» – спросила я.

Под столом мои ногти слегка впились в ладонь. Теперь мое сердце билось громко. Не от страха. От предвкушения. От чего-то острого и наэлектризованного, что находилось где-то между конфронтацией и тем, чему я не хотела давать имя.

Взгляд Дрейвена не дрогнул. Не смягчился. Не отступил. Наоборот, он стал лишь глубже. Словно он ждал, когда я это спрошу. Словно именно этого момента он и хотел все это время.

А затем он наклонился еще на самую малость, и его голос стал ниже, грубее, тише, так, что вопрос ощущался не столько словами, сколько вызовом, брошенным прямо мне в руки.

И он сказал: «Что бы ты сделала?»

Я сглотнула.

И тут же пожалела об этом. Потому что это прозвучало слишком громко. Слишком очевидно. Словно даже это крошечное движение выдало, насколько этот вопрос выбил меня из колеи.

Что бы ты сделала?

Слова все еще отдавались эхом в моей голове, медленные и тяжелые, отказываясь раствориться. Я уставилась на него. Буквально уставилась. На всю абсурдность этого человека. На спокойствие на его лице. На тихую уверенность. На то, как он задавал опасные вопросы, будто спрашивал о погоде.

Кто так делает?

Кто подходит так близко, загоняет в угол тишиной, а потом спрашивает подобное, словно это в порядке вещей?

У меня сжалось горло. Но я отказывалась отводить взгляд. Отказывалась. Потому что это была черта. И я не собиралась ее пересекать. Поэтому я слегка вздернула подбородок, заставляя голос звучать ровно, хотя мой пульс приказа не получил.

«Конечно, я бы отказалась», – сказала я. Твердо. Ясно. Без колебаний. Потому что эта часть была легкой. Это была я. «То, что вы – генеральные директора, не дает вам права мной помыкать».

Теперь слова прозвучали резче. Сильнее. Опираясь на единственное, что не давало мне потерять почву под ногами… на мою гордость.

Дрейвен не вздрогнул. Не перебил.

Он просто кивнул.

Один раз.

«Согласен», – просто сказал он.

Это сбило меня с толку больше, чем сбило бы сопротивление.

Мои брови слегка сошлись на переносице.

Постойте-ка. Это было слишком легко.

Слишком гладко.

Но я все равно продолжила напирать, потому что отступить сейчас было бы равносильно провалу. «И это определенно не дает вам права, – продолжила я, и мой голос напрягся, набирая жар, – ставить мне условия, которых в принципе не должно существовать».

На этот раз я ожидала реакции. Отпора. Ухмылки. Вызова. Вместо этого… он снова кивнул. Медленно. Намеренно. «Согласен».

Я уставилась на него. В полном недоумении.

Что?

Мой разум запнулся.

Все должно было пойти не так. Где была надменность? Властность? Контроль? Почему он соглашался? Почему он был так спокоен? Странный холодок пробежал у меня по спине.

Он что, психопат?

Потому что, честное слово.

Кто так улыбается? Кто выглядит таким собранным, по частям разрушая чужое равновесие?

Мои глаза слегка сузились, и подозрение теперь быстро нарастало. Это казалось неправильным. Слишком гладким. Слишком тихим. Словно ступаешь на лед, который еще не треснул.

«Мне не нужна эта ваша новая должность», – сказала я наконец.

Без прикрас. Без дипломатии. Только правда. Никто в комнате не шелохнулся. Люциан не сдвинулся с места. Азриэль не перебил. И уже одно это говорило мне, что теперь они слушают очень внимательно. «Раз уж за этим не стоит никакой превосходной причины», – закончила я.

Вот так.

Черта проведена. Ясно. Окончательно. Или, по крайней мере… должна была быть.

Потому что в ту же секунду, как слова сорвались с моих губ, Дрейвен двинулся. Не быстро. Не агрессивно. Но намеренно. И почему-то это было еще хуже. Он шагнул вперед, и пространство вокруг меня внезапно схлопнулось.

Стул показался меньше. Стол – уже. Воздух – гуще. Он не прикоснулся ко мне. Не повысил голос. Даже не торопился. Но он все равно заключил меня в клетку. Одна его рука уперлась в спинку моего стула. Другая легко легла на стол.

Не ловушка, но достаточно близко, чтобы у меня перехватило дыхание, прежде чем я смогла это остановить.

Боже.

Почему рядом с ним близость ощущалась как давление?

Я заставила себя не откидываться назад. Не съеживаться. Не реагировать. Даже притом, что каждый инстинкт кричал о необходимости создать дистанцию.

Его взгляд впился в мой. Теперь без юмора. Без ухмылки. Лишь что-то темное, непоколебимое, от чего невозможно было отвести глаза.

«Госпожа Вейл», – тихо сказал он.

Мое имя в его устах прозвучало весомее, чем обычно.

Медленнее.

Намеренно.

«Я хочу, чтобы вы кое-что поняли».

Мои пальцы сжались на коленях.

Я молчала.

Не доверяла своему голосу. Поэтому я просто выдерживала его взгляд. Ожидая. И ненавидя ту часть себя, что так внимательно прислушивалась. «Хоть мы и не будем вами помыкать, – спокойно продолжил он, тщательно подбирая каждое слово, – это не значит, что мы не можем устанавливать новые правила».