Прочие

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Всего по списку

Свидетельство о рождении у нас выдают в третьем окне, о смерти во втором, а брак регистрируют наверху, под люстрой, которую завхоз называет «наш хрусталь». Между вторым окном и люстрой тридцать четыре ступени. В первый год я их считала. Потом перестала, но цифра осталась, как остаётся номер маршрутки, на которой давно не ездишь.

Расстояние это придумала не я. Тамара Львовна, начальница, говорит: люди не должны пересекаться в коридоре. Те, кто выходит, не должны видеть тех, кто входит. Поэтому у нас две двери, разные часы приёма и Валентина Ивановна с термосом, которая умеет остановить человека одной ладонью. «Вам ещё рано», — говорит она жениху. «Вам уже можно», — говорит вдове. Ошибалась она за все годы два раза, и оба раза я была свидетелем.

Утро у меня начинается с Бориса Аркадьевича.

Он серый жако, ему тридцать шесть лет, и он старше моего брака, хотя брака уже нет. В семь десять, когда я ещё лежу с закрытыми глазами, он говорит из кухни, из-под пледа, голосом моего мужа:

— Мариш, ключи.

Голос с одышкой на последнем слоге, с лёгким нажимом на «ш». Олег двадцать лет говорил это в дверях, уходя на работу. Здесь он не прописан уже три года. Голос прописан.

Я встаю, снимаю с клетки плед, насыпаю зерно. Борис Аркадьевич смотрит на меня одним глазом, потом другим, и это не нежность. Он проверяет, на месте ли я.

— Ключи у меня, — говорю я. — Как и вчера.

Он молчит. Говорить два раза подряд одно и то же ниже его достоинства.

В автобусе я смотрю в окно и думаю про печать. Она лежит у нас в верхнем ящике, старая, с деревянной ручкой, и пережила две реформы и один ремонт. Ею ставят «Принято».

* * *

В девять ноль-ноль открывается второе окно.

Первой приходит женщина лет семидесяти пяти, в синем берете, с папкой, завязанной на бант. Нина Степановна. Муж умер в пятницу. По телефону я предлагала ей записаться через Госуслуги, она сказала, что запишется сама, с папкой. Она принесла всё: паспорт его, паспорт свой, свидетельство о браке с бурой лентой по краю. Медицинское свидетельство о смерти пришло к нам само, электронное, но она распечатала и его.

— Вы не торопитесь, — говорю я. — Садитесь.

— Я не тороплюсь. Я всю жизнь с папками, мне только дайте разложить.

Она раскладывает. Я проверяю по списку. В каждом деле есть то, что я называю «ловушкой одной буквы»: фамилия, написанная в медицинском свидетельстве через «и», а в паспорте через «ы». Система такое не ловит. Ловлю я. За восемнадцать лет я не пропустила ни одного, и это единственное, чем я здесь горжусь.

— Дата смерти двенадцатое, а в свидетельстве тринадцатое, — говорю я.

— Он умер ночью. Врач сказал: считайте по тому, что записал дежурный.

— Хорошо. По записи.

Нина Степановна кивает. Руки у неё на папке не дрожат. Дрожит бант.

В одиннадцать наверху начинается первая на сегодня регистрация. Я знаю это по Мендельсону. Ренат, который у нас ведёт церемонии и фотографирует всех подряд, запускает колонку ровно за минуту до выхода пары. Колонка стоит над вторым окном, потому что завхоз однажды сказал, что розетка там одна, и с тех пор никто не спорил.

Марш проходит сквозь потолок целиком, с трубами. Нина Степановна поднимает голову.

— Красиво, — говорит она.

— Простите. Это наверху.

— Нет, красиво. — Она смотрит на потолок. — Мы с Колей под него расписывались. В семьдесят первом. Он тогда ещё заикался, и в ЗАГСе сказал «да» с третьего раза. Регистраторша шёпотом подсказывала.

Я пишу в строке «Причина смерти» то, что написано в справке. Над нами человек двадцать хлопают в такт. Нина Степановна слушает и кивает в такт, мелко.

— Он любил Мендельсона. Говорил, что это единственная музыка, под которую человек идёт вперёд и не оглядывается.

Я не знаю, что на это ответить. Ставлю печать — она ложится на бумагу с обычным, чуть влажным звуком. Протягиваю ей свидетельство.

— Хорошо, что у вас тут так, — говорит Нина Степановна. — Я боялась, что тихо будет.

Она выходит, не пересекаясь ни с кем в коридоре. Валентина Ивановна провожает её до двери и ладонью останавливает идущего навстречу жениха.

* * *

После обеда приходит Диана.

Диане двадцать четыре. У неё длинные ногти разных цветов, и работает она у нас второй год, но по документам разбирается лучше, чем половина отдела. Она говорит «окей» и «давайте я посмотрю». Мне это иногда мешает, но чаще успокаивает.

— Марина Васильевна, — говорит она, — у меня квартальная сводка не сходится. На единицу.

Я беру её распечатку. Всю статистику у нас считает система, но сводку по-прежнему печатают, подписывают и сдают на бумаге. Систему за мои годы меняли три раза, форму ни разу: рождения, браки, разводы, смерти. Внизу итог, а под ним маленькая строка, которую никто не читает: «Всего по списку, в том числе». В скобках мелким шрифтом перечислено, что в этот итог входит.

— Покажите ваш подсчёт.

Диана протягивает листы. Рождений сто сорок три, браков девяносто восемь, разводов шестьдесят один, смертей двести одиннадцать. Складываю. Выходит пятьсот тринадцать. В итоговой строке стоит пятьсот четырнадцать.

— Окей, — говорит Диана. — Я проверила три раза.

— Я проверю четвёртый.

Я иду по реестру. Строка за строкой. Рождения: сходится. Браки: сходится. Разводы: мой собственный, того числа, которое я не люблю вспоминать, на месте. Смерти: двести одиннадцать, у каждой своя подпись и свой номер.

Лишнего человека нет. Лишняя единица есть.

— Это погрешность, — говорит Диана. — В пределах.

— У нас нет погрешности. У нас люди.

Диана смотрит на меня и не говорит «окей». Фраза вышла громче, чем я хотела. Другой фразы у меня на этот случай нет.

Иду к Тамаре Львовне. Она сидит под портретом начальства, который при каждом ремонте меняется на следующий, и пьёт чай из кружки с надписью «Лучшая тётя». Кружку подарила племянница, а надпись начальница считает вопросом, не требующим комментариев.

— Тамара Львовна, лишняя единица в итоге.

— Откуда?

— Не знаю.

— Значит, из «иного».

— У нас нет «иного».

— Марина, — говорит Тамара Львовна, и голос у неё становится мягкий, как перед тем, как она скажет «нет», — «иное» есть везде. Это то, что не влезло в графу. Запишите единицей в «иное» и сдавайте. Баланс есть баланс.

Слово «баланс» у нас не употребляется. Мне оно не нравится.

— А если там никого нет?

— Тогда никто и не пострадает, — говорит Тамара Львовна и возвращается к чаю.

Я иду к себе. Отодвигаю шариковую ручку, достаю чернильную, которой подписываю только то, что остаётся навсегда. Нахожу в форме графу «Иное». Раньше она всегда была пустой, и я думала, что её оставили для красоты, как лишнюю розетку.

Пишу: «1».

Итог сходится. Диана, увидев это, говорит «окей» и уходит красить ногти. Я остаюсь с чернильной ручкой в руке. Впервые за восемнадцать лет я записала то, чего нет в документах.

* * *

В половине шестого Валентина Ивановна садится ко мне с телефоном.

Телефон у неё большой, в чехле с кошкой. Раз в день она наливает из термоса чай в две крышки, надевает очки на цепочке и читает мне вслух отзывы о нас. Не с городского портала, там всё проверяют, а с карт, где мы значимся как «Отдел ЗАГС» с рейтингом 4,1 и где проверять некому. Так заведено. Когда я однажды спросила, почему мне, а не Диане, она ответила: «Вы одна не смеётесь вовремя».

— «Ренат красавчик, фото огонь, муж на всех не моргал, а на одном моргнул, и это самое лучшее. Пять звёзд. Галина».

— Хорошо.

— «Парковки нет. Одна звезда». И всё. Больше ничего не написал.

— У нас нет парковки.

— Вот человек и пишет.

Она листает пальцем, очки не поднимает.

— «Марш был громкий, мы в это время сдавали на смерть». А, это Нина Степановна, с внучкиного телефона, аватарка собака. Тут она передумала. «Предлагаю потише, но не убирать». Три звезды. Почему три?

— Чтобы не обидеть.

— «Нужен второй стул в зале ожидания. Вторая бабушка стоит». Пишет мама, в конце приписка: «Саша диктует, ему девять».

Я смеюсь. Негромко, но Валентина Ивановна кивает: вот.

— «Спасибо за свидетельство. Всё прошло быстро, а лучше бы медленно». Пять звёзд, без имени.

— Это не нам, — говорю я. — Это жизни.

— Вы бы так и написали.

Она листает дальше и перестаёт. Не сильно: так замолкает человек, который нашёл в кармане чужую перчатку.

— Вот новенькое. «Приняли. Спасибо». Без имени, без картинки. И звёзд нет.

— Как нет?

— Так нет. Там же поле обязательное, без звёзд не отправить. — Она поворачивает телефон ко мне. — И число завтрашнее.

Вместо оценки пустое место, а в углу, где дата, завтрашнее число. Больше ничего особенного: шрифт как у всех.

— Сбой, — говорю я.

— Сбой, — соглашается Валентина Ивановна. Гасит экран, допивает чай, крышка возвращается на термос с тихим щелчком. — Но вежливо.

Больше мы об этом не говорим.

* * *

Домой я добираюсь в восемь. Борис Аркадьевич встречает меня с жердочки.

— Мариш, ключи, — говорит он голосом Олега.

— Ключи у меня, — говорю я. — Ты спрашиваешь каждый вечер.

Я готовлю гречку, ем её стоя, мою тарелку. Телевизор не включаю. Через форточку слышно, как кто-то во дворе выбивает ковёр. В марте, по снегу, по привычке.

Одну вещь я заметила и до сих пор не знаю, что с ней делать. В форме, которую я сегодня подписала, нет места для подписи того, о ком идёт речь в «ином». Есть строка для печати, для фамилии принявшего, для даты. Для человека нет.

Я достаю из ящика кухонного стола старую записную книжку и записываю в неё: «Иное: 1». Потом зачёркиваю. Потом переписываю.

Борис Аркадьевич молчит.

Накрываю клетку пледом, как всегда в одиннадцать. Он любит, когда у него забирают свет, и терпеть не может, когда это делают поспешно. Стою рядом, держа край. Из-под ткани слышится возня, потом короткий скрип жердочки.

И голос, которого я не знаю. Старческий, ровный, с чуть

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.