Вина весит девять 11:15

Я хорошо сплю. Это, вообще говоря, единственное, что у меня выходит без усилий.

Сны мне не снятся.

* * *

Домой я вернулся в девять.

Дороги не помню. Помню, что автобус был полупустой и что напротив сидела женщина с ребёнком лет четырёх, и ребёнок стоял на сиденье коленями и всю дорогу смотрел назад, в заднее стекло. Мать один раз сказала ему сесть нормально. Он сел и через минуту встал снова.

Дома я не стал раздеваться.

Сел на пол у аквариума и открыл в телефоне галерею.

Тридцать два бланка. Протокол. Спецификация.

Я пролистал их до конца, потом обратно, потом снова до конца. На четвёртом круге поймал себя на том, что читаю уже не текст, а разглядываю края листов: как загнулся угол, как выцвела печать, где на бумаге кольцо от кружки.

Так делают, когда хотят найти в документе ошибку. Опечатку, несовпадение даты, что угодно, из-за чего всё это можно объявить недействительным.

Ошибок не было. Документы были в порядке.

В двенадцать я лёг.

* * *

В час я встал и покормил рыб, хотя день был не кормовой.

Они не поняли. Первая взяла корм на середине падения, вторая ждала у дна, две мелкие подобрали. Порядок не изменился, просто сдвинулся на сутки, и от этого мне стало неприятно так, как не стало от спецификации.

Я стоял с пинцетом и думал: восемь лет через день, тысяча четыреста шестьдесят раз, и сегодня я сбил счёт.

Потом лёг опять.

В два наверху ходили. В половине третьего перестали.

В два сорок пришло сообщение.

Айна. Одна строка: «Ты был там сегодня. Не пиши в ответ».

Я не ответил.

Я лежал и перебирал, откуда она знает. Вариантов было три: она следит за зданием, ей сказал кто-то внутри или ей сказал сам Феликс. Третий был самый спокойный по форме и самый плохой по смыслу, и я почему-то остановился именно на нём.

В три я уснул.

* * *

Конец августа.

Вода стоит высоко. Она поднялась после дождей и подошла к мосткам вплотную, так что доски темнеют снизу и пахнут мокрым деревом. Ещё сантиметр — и польётся сверху.

Мне восемь.

Я стою на берегу, у начала мостков, там, где песок кончается и начинается глина. Глина холодная. Я стою на ней босиком, переминаюсь и смотрю, как между пальцами вылезает серое.

Сестре шесть.

Она на мостках. Ходит по ним от берега к концу и обратно и считает шаги вслух.

— Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре.

Она считает четвёрками, всегда. Досчитывает до четырёх и начинает сначала, и от этого получается, что она идёт под музыку, которой нет. До конца мостков четырнадцать её шагов. Она проверяла.

На ней синий купальник и белая панама с завязками под подбородком. Панаму она не снимает: мама сказала не снимать.

— Смотри, — говорит она.

Я смотрю.

Она доходит до конца, разворачивается ко мне и садится на корточки. Опускает руку в воду по локоть, шарит по дну.

— Тут дна нет.

— Есть.

— Нету. Я достаю и не достаю.

— Ты просто короткая.

Она смеётся.

— Иди сюда, — говорит она. — Тут интересно.

— Не пойду.

— Почему?

— Скользко.

Доски были скользкие, это правда. После дождей они темнеют и покрываются чем-то мягким, и на них не держится ни босая нога, ни сандалия. Я стоял на глине и не пошёл на мостки, и это я помню отдельно от всего остального, потому что потом меня об этом спрашивали и я отвечал одно и то же. У неё смеются в основном глаза, рот почти не двигается — она стесняется передних зубов, которых пока нет.

Потом она встаёт и делает шаг вбок.

Я вижу это очень хорошо. Вижу, как пятка уходит с края доски, как она пытается вернуть равновесие: правая рука идёт вверх и в сторону, панама съезжает на затылок, завязки натягиваются на горле.

Она падает не в воду. Она падает на воду — плашмя, боком, с плоским громким звуком.

И сразу уходит вниз.

* * *

Первые секунды ничего не происходит.

Вода закрывается над ней и делает то, что делает всегда: гасит круги и становится ровной. У берега плавает панама, белая, вверх дном, как маленькая лодка.

Потом она выныривает.

Ей хватает дыхания на один звук. Не на слово — на звук.

Она кричит.

Я слышу этот крик до сих пор, и в нём нет ничего похожего на то, как кричат в кино. Он короткий и очень высокий, и обрывается на середине, потому что вместо воздуха она набирает воду. Она делает это дважды. Второй раз тише.

Между первым и вторым проходит секунды четыре.

Я стою на глине.

Я не двигаюсь.

Здесь надо объяснить, иначе будет непонятно. Я не окаменел, не растерялся, не «не успел». В голове у меня в тот момент была совершенно ясная мысль:

«Она умеет плавать».

Она умела. Мы ходили на озеро всё лето, и она плавала лучше меня — по-собачьи, но быстро и долго. Мама говорила: за неё не бойся, она как поплавок.

И я стоял и ждал, когда она поплывёт.

Я ждал четыре секунды. Потом ещё четыре. Потом стало тихо.

* * *

В тишине я делаю три вещи, и все три помню отдельно.

Первое: смотрю на берег. Слева, метрах в тридцати, лежат наши вещи — её сарафан, мои сандалии, полотенце в полоску. На полотенце сидит оса. Я вижу осу. Я запомнил осу.

Второе: поворачиваю голову направо, к дороге, где через кусты видно крышу автобусной остановки. Там никого. Я смотрю туда секунды две, и в эти две секунды думаю не о сестре.

Я думаю о том, что скажу.

Мне восемь лет, моя сестра под водой, а я стою на глине и подбираю слова.

Третье: делаю шаг вперёд.

Один. Правой ногой, с глины на первую доску. Доска мокрая и холодная.

И останавливаюсь.

Дальше в памяти нет ничего до момента, где я уже в воде.

* * *

Дальше идёт кусок, в котором я вижу больше, чем можно увидеть с берега.

Я вижу её лицо под водой. Глаза открыты. Волосы идут вверх и в стороны, одна прядь лежит поперёк лица, и она её не убирает, потому что рукой держится за другое.

Она держится за моё запястье.

Пальцы маленькие и очень сильные. Они смыкаются на левой руке, чуть выше косточки, и держат так, как держатся, а не так, как хватаются, — она не тянет меня вниз, она просто держит, потому что я единственное, что здесь есть твёрдого.

Я говорю ей: сейчас.

Она не отпускает.

Я говорю: я сейчас, подожди.

* * *

Я проснулся оттого, что сел.

Не медленно, как просыпаются, а рывком, из лёжа в сидя, и понял это уже сидя.

В комнате было темно и очень тихо. Аквариум гудел компрессором. За окном стояла синяя предутренняя ночь, на потолке лежала полоса от фонаря.

Я дышал, как дышат после лестницы.

Первое, что я сделал, — посмотрел на часы. Четыре двенадцать.

Второе — включил свет.

Третье я делать не собирался. Просто левая рука лежала на одеяле ладонью вверх, и я её увидел.

* * *

На запястье, чуть выше косточки, были следы.

Четыре с одной стороны, один с другой. Круглые, с горошину, светлее кожи по краю и темнее в середине.

Так выглядит место, которое сжимали и отпустили минуту назад.

Я смотрел на них секунд двадцать.

Потом взял себя за запястье правой рукой и попробовал совместить. Мои пальцы легли шире и не туда. Расстояние между следами было меньше, чем у меня между пальцами, примерно на треть.

Это была маленькая рука.

Детская. Я знаю размеры рук: восемь лет я читаю по ним людей и определяю возраст по ширине ладони точнее, чем по лицу. Эти следы оставила рука ребёнка лет шести, сомкнутая на моём запястье с той силой, с какой хватается тонущий, а не с той, с какой держатся. Четыре подушечки с одной стороны, большой палец с другой.

Я знал этот захват.

Я просто до этой ночи не знал, что знаю его с той стороны, где держат меня.

Я сфотографировал запястье. Дважды, при верхнем свете и при лампе, потому что при верхнем вышло темно.

Потом сходил в ванную и посмотрел при другом освещении. Следы были. Я подставил руку под холодную воду, потом под горячую, потом вытер полотенцем.

Потом сделал то, что делает любой человек нашей профессии, когда не понимает, что перед ним.

Достал сканер.

Он лежал в ящике с прошлого раза, я даже не убрал его вглубь. Включил, дождался готовности, поднёс к запястью.

Прибор показал то, что показывает на любом здоровом человеке: ровную линию и «материал не обнаружен».

Я перевёл его к правой ключице, к шраму.

Та же линия. То же «не обнаружено».

Это нормально. Личный сканер списанный, порог чувствительности у него выше рабочего вчетверо, он берёт только оформленный кристалл в контейнере или свежее вживление. Остаток внутри человека он не видит и видеть не должен.

Я всё равно постоял с ним у зеркала минуты две, водя по груди, как водят утюгом.

Ничего.

К пяти двадцати следы побледнели.

К шести их не было.

* * *

Я не спал до утра и в шесть тридцать сварил кофе.

Объяснение было спокойное и ровное: я лёг в куртке, рукав тугой, манжета с пуговицей, отлежал руку. Такое бывает у всех, к утру проходит.

Я держал кружку и повторял себе это, и это было правдой.

С правдой была одна проблема.

Куртку я снял в двенадцать, до того, как лечь.

Я открыл снимок. Оба вышли. На том, что при лампе, следы видно отчётливо: четыре и один, и тень от них ложится вправо.

* * *

За восемь лет я перевёз тысячу девятьсот девять кристаллов.

Я знаю, что внутри, лучше любого клиента: клиент носит своё, а я держал в руках всё подряд. Развод. Похороны. Ребёнок, который уехал. Мать, которая не узнаёт. Человек, который не позвонил вовремя, и человек, который позвонил, но сказал не то.

Всё это весит от трёх до пяти.

Девять весит одна-единственная вещь, и я назвал её вслух в первый же вечер, стоя над телом в квартире сорок семь: когда человек считает себя виноватым в чужой смерти и считает так долго, что вина срастается с костью.

Я знал этот вес наизусть.

Я узнавал его раньше, чем прибор договаривал цифру. Другие носители сверялись с экраном; я знал по тому, как груз ложится в контейнер, — глухие тяжелее не по массе, а по тому, как сопротивляются, когда их укладываешь. Восемь лет я списывал это на опыт. Мастер отличает девятку от пятёрки на ощупь, что тут удивительного.

Мне ни разу не пришло в голову спросить, откуда я знаю его так хорошо.

* * *

В восемь пришёл заказ.

Один адрес, категория «утрата», предварительный вес четыре и три. Время — одиннадцать.

Я собрал кейс, проверил экстрактор, положил в отдельный карман запасные перчатки. Всё как всегда, руки делали это сами.

На выходе я остановился в прихожей и посмотрел на левое запястье. Кожа была чистая.

По адресу я приехал за восемь минут до срока. Женщина лет пятидесяти, кристалл на четыре и три, ровно по оценке. Категория «утрата», и я не спросил чего.

Пока я раскладывал бланк, она сказала:

— У вас руки красивые.

Мне это говорили раз пять за восемь лет. Обычно женщины, обычно от нервов.

— Спасибо.

— Нет, я не в том смысле. — Она смотрела на мои пальцы. — Спокойные. Я думала, у вас должны дрожать.

— Почему?

— Ну вы же это каждый день.

— Каждый день и есть причина.

Она подумала над этим и кивнула, и я понял, что она услышала не то, что я сказал, а что-то утешительное.

Люди почти всегда слышат утешительное. Это удобно: можно говорить правду и никого не расстраивать.

Я поднёс сканер, и она замолчала, как замолкают все.

Кристалл вышел чистый. Я закрыл контейнер, расписался, собрал кейс и вышел на лестницу.

Там, на площадке между этажами, у окна, я постоял минуту и посмотрел на свои руки.

Они были спокойные.

Вот это и есть спецификация. Не бумага в белой папке. Вот это.

* * *

Я не помню, как её звали.

Вот с чем я живу двадцать восемь лет и что заметил только сегодня утром, на кухне, с кружкой в руке.

Я помню глину между пальцами. Помню, что до конца мостков четырнадцать её шагов. Помню белую панаму вверх дном и то, как она стеснялась зубов. Помню, что она считала четвёрками.

Имени нет.

Не «забыл» — забытое имя вертится на языке, ты перебираешь буквы, ты знаешь, что оно короткое или длинное. Здесь нет ничего. Ровное место.

Я попробовал зайти сбоку.

Как звали маму — не помню. Как звали отца — не помню. Была ли собака — не знаю. Адрес дома, в котором мы жили до города, улица, номер школы, фамилия учительницы — ничего.

Я помню осу на полотенце в полоску.

Восемь лет назад мне сняли пятьдесят процентов, и я знаю, что именно забрали. Не боль. Боль на месте, она стоит у меня во рту прямо сейчас, как медь.

Забрали всё, к чему можно приделать имя.

А девятнадцатилетняя уборщица в служебном коридоре сказала: одно имя я разобрала, женское, короткое. Я попросил её вспомнить. Она отказалась.

Она была права.

Сейчас оно ничьё. Как только я услышу, оно станет моим.

* * *

Я вылил кофе, не допив, и стоял у окна, пока не рассвело до конца.

И вспомнил вчерашнего ребёнка в автобусе — того, который всю дорогу стоял коленями на сиденье и смотрел назад. Мать дважды сажала его нормально. Он садился и вставал опять, потому что ему было важно видеть то, что уже проехали.

Я тридцать шесть лет еду лицом вперёд.

Спецификация 2-Н, оптимальный диапазон сорок пять — шестьдесят процентов, средний срок эксплуатации девять лет, компенсация не требуется.

Всё это правда, и всё это теперь неважно.

Человек, которого изготовили, не просыпается с чужими пальцами на руке. У изделия нет прошлого, у изделия есть спецификация. Меня собрали пустым и восемь лет пользовались, и я не спорю.

Но сегодня ночью меня держали за запястье.

Значит, я там был.

Я поймал себя на том, что считаю.

Раз, два, три, четыре.

Пауза.

Заново.

* * *

Во мне есть место, куда не дотянулись ни экстрактором, ни бланком, ни подписью в графе.

Оно болит.

Больше у меня ничего нет. Восемь лет я возил чужую боль и ни разу не спросил, зачем её вообще вынимают. Теперь знаю: пока болит — было. Это единственная справка, которую мне никто не подделает.

Глава 10. Должник

Носителя нельзя уволить.

Можно отозвать лицензию — это другое. Лицензия отзывается на срок, с формулировкой, с правом обжалования. Через девяносто дней ты подаёшь на восстановление, проходишь комиссию и возвращаешься.

Уволить нельзя, потому что мы не в штате. Мы держатели лицензии, работающие по договору оказания услуг. У нас нет трудовой книжки, нет отпуска, нет выходного пособия.

Это подавали как свободу. На третий день курса, тем же голосом, каким читали статистику про восемьдесят два процента.

Свобода в том, что за нас никто не отвечает.

Работает это в обе стороны — ровно до того дня, когда за тебя решают ответить.

* * *

Уведомление пришло, когда я спускался по лестнице от женщины с четырьмя и тремя.

Не заказ. Синяя рамка вместо серой: «Явиться в Бюро чистоты, каб. 4, сегодня, 15:00. Явка обязательна».

Кабинет четыре.

Тот самый, который стоял в шапке протокола номер сорок семь.

Я сдал контейнер, съездил домой, переоделся и приехал за двадцать минут до срока.

В приёмной сидела другая секретарь. Постарше, руки лежали спокойно, ногти короткие.

— А прежняя? — спросил я.

— Перевели, — сказала она, не поднимая головы. — В марте.

Плакат с отходящими углами висел на том же месте. За двадцать минут в кабинет никто не вошёл и оттуда никто не вышел.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.