- -
- 100%
- +
Он не обернулся. Зачем? Всё, что нужно, он уже увидел.
Позади, на липовой аллее, она всё так же ровно бежала и спорила с кем-то о свете.
* * *
Дома Константин снял часы и положил их на край раковины, циферблатом вверх.
Обычная на вид стальная модель на чёрном каучуковом ремешке. Без камней, без золота, без надписи, которую можно прочитать с другого конца комнаты. В парке ему никто не дал бы за них и десятой доли настоящей цены — и его это устраивало. Часы сделал небольшой независимый мастер, который выпускал несколько сотен экземпляров в год. Те, кто разбирается, узнавали их с одного взгляда. Остальные не узнавали вообще. Константину нравилось именно это: вещь, которая не кричит, а ждёт, пока её поймут.
Отчётность центра искусства уже лежала в почте. Константин открыл её на кухне, пока варился кофе, и прочитал так, как другие читают детектив: с конца. Аренды нет — здание в собственности, это хорошо. Зарплаты маленькие, это плохо для людей и хорошо для смет. Кафе обещали открыть ещё весной и до сих пор не открыли. В приложении к отчёту — программа сезона: открытие в четверг, лекции, групповая выставка «Тихий шум», декабрьский благотворительный вечер, весенние проекты «в разработке».
Под названием выставки мелким шрифтом стояло: «Куратор — Мия…» — и фамилия, которую он пролистал, не задержавшись. Кураторы его не интересовали. Его интересовало, почему кафе, которому полагалось кормить посетителей с весны, в октябре всё ещё стоит в лесах.
Он написал Льву: «Кафе. Узнай, кто подрядчик и почему год тянут».
Подумал и добавил: «И что за весенние проекты. Не люблю слово „в разработке“. Обычно им прикрывают слово „денег нет“».
Кофе убежал. Константин выключил плиту, вытер плиту, налил то, что осталось, и выпил стоя, глядя в окно, где за крышами угадывался тот самый парк. На секунду он снова увидел серый костюм, хвост, ровный шаг. А потом — два белых огня в ушах. Жаль, подумал он. Хорошо бегала.
* * *
Мия его не заметила.
Точнее, заметила то, что замечает любой бегун: кто-то обогнал её слева, слишком близко и слишком быстро, как обгоняют на трассе водители, которым нужно доказать что-то не тебе, а себе. Она отметила это краем глаза и тут же забыла, потому что Гоша на другом конце провода в третий раз пытался убедить её, что холодный свет «современнее».
— Гоша, современнее — это не аргумент. Это прилагательное.
— Мия, ну правда, сейчас все так вешают.
— Все так вешают, потому что все покупают одни и те же лампы. У нас на дальней стене графика. Бумага. Ей нужно около пятидесяти люкс, а не прожектор. Свет для бумаги копится, как загар: за одну выставку ничего не видно, а через несколько лет на листе выгорает прямоугольник. Художник нас, может, и простит. Владелец — нет.
— Пятьдесят — это же темно.
— Это не темно. Это бумаге столько можно. Глаз через пару минут привыкнет. Для холстов на торцевой ставь сто пятьдесят — двести, там масло, ему можно больше. И тёплый, около трёх тысяч кельвинов.
Гоша вздохнул так, будто она отняла у него не свет, а молодость, и пообещал переставить к обеду.
Мия добежала до чугунной ограды, развернулась и пошла домой шагом, остывая. Дом стоял у самого парка: старый, тяжёлый, с высокими окнами. Она жила здесь третий год и до сих пор не могла привыкнуть, что из спальни видно пруд. Родители говорили, что это «удобно». Мия считала, что это слишком хорошо, чтобы быть только её заслугой, и старалась об этом не думать.
Под душем она по привычке коснулась мочки уха — проверить закрутку. Серьги были на месте. Они всегда были на месте.
Через сорок минут она выходила из дома в рабочем: чёрные широкие брюки, белая рубашка с закатанными рукавами, плоские ботинки, в которых можно восемь часов стоять на стремянке и ещё столько же — на открытии. Волосы — тот же хвост. Серьги — те же серьги. Кофе — на ходу, в термокружке с отбитым краем, которую она не меняла из суеверия: с этой кружкой у неё не сорвалась ни одна выставка.
На лестнице телефон пискнул. Отец.
«Как выставка? Если нужно что-то решить — скажи, я позвоню».
Мия остановилась на ступеньке. Отец умел «позвонить» так, что вопросы, которые она решала неделями, решались до обеда. Именно поэтому она давно перестала ему говорить, какие вопросы решает.
«Всё хорошо, — написала она. — Сама».
Подумала и добавила сердечко, чтобы «сама» не прозвучало как ультиматум.
* * *
Галерея занимала два этажа старого здания, где когда-то была типография, а теперь располагался центр искусства: галерея, лекторий, кафе на первом этаже и вечные строители, которые доделывали это кафе к открытию культурной программы в четверг. В зале на втором этаже пахло свежей краской, пылью и деревом. До превью оставалось восемь дней, и выставка под рабочим названием «Тихий шум» пока больше напоминала склад: работы стояли вдоль стен в мягкой упаковке, как пациенты в коридоре.
Семь художников. Сорок две работы. Одна стена, которая никак не хотела складываться.
— Выше, — сказала Мия, не поднимая головы от плана. — Нет. Ниже. Ещё. Стоп.
Монтажник Юра опустил раму и посмотрел на неё с надеждой.
— Мия, может, на глаз?
— На глаз у всех разный рост. Центр работы — около ста сорока пяти от пола. Это не я придумала, так часто вешают в музеях: чтобы человек среднего роста смотрел в середину, а не в раму.
— А если человек высокий?
— Высокий человек немного наклонит голову. Ему полезно.
Юра хмыкнул и потянулся за уровнем.
У окна, на складном столе, среди банок с саморезами и рулонов малярного скотча, сидела Эрика с распечатками этикеток. Эрика консультировала культурную программу центра: лекции, тексты, работу с лекторами. На выставку её никто не звал, она пришла сама, потому что, как она выразилась, «нельзя отдавать тексты на произвол художников».
— Послушай, — сказала она, не поднимая головы. — «Работа исследует пограничные состояния телесности в контексте постцифровой уязвимости». Это про что?
— Про женщину, которая заснула в метро, — сказала Мия. — Там на холсте женщина спит в вагоне.
— Тогда давай так и напишем.
— Художник обидится.
— Художник обидится, а зритель поймёт. — Эрика взяла карандаш и аккуратно вычеркнула строчку. Писала она мелко, ровно, как человек, привыкший, что его текст будут читать внимательно. — Этикетка не для того, чтобы показать, какой умный куратор. Она для того, чтобы человек в куртке, который зашёл погреться, задержался у работы ещё на минуту.
— Ты сейчас процитировала меня.
— Я знаю. Ты это говорила в прошлом году. Просто сама перестала так писать.
Мия засмеялась. С Эрикой было легко спорить: та никогда не повышала голос и никогда не уступала, если была права. Мия знала её около года — по проектам, по случайным кофе между монтажами, по одному долгому вечеру, когда они вдвоём спасали лекцию с застрявшим в аэропорту лектором. И за этот год Мия поймала себя на том, что почти ничего не знает о её жизни до этого центра. Эрика умела разговаривать так, что ты рассказывала о себе всё, а уходила, не узнав о ней ничего.
В зал заглянул фотограф центра — снять «рабочий процесс» для соцсетей. Эрика, не прерывая правки, пересела так, чтобы оказаться спиной к объективу.
— Ты не фотогенична? — спросил Юра со стремянки.
— Я неинтересна, — сказала Эрика. — Снимайте Мию. Она красиво командует.
Через полчаса она собрала этикетки и ушла вниз, к принтеру, пообещав вернуть «женщину в метро» на человеческий язык.
Мия любила этот этап больше самого открытия. Открытие — это вежливые лица, бокалы, фотограф и один и тот же вопрос: «А что хотел сказать художник?» А монтаж — это когда работы впервые оказываются рядом и начинают разговаривать друг с другом. Иногда спорить. Иногда перебивать. Хорошая развеска — не украшение стен. Это порядок, в котором зритель услышит разговор, а не крик. Мия однажды попыталась объяснить это отцу, и отец ответил: «То есть ты, в сущности, рассаживаешь гостей». Обиднее всего было то, что он был прав.
— Мия, — позвали снизу. — Вас Вадим Петрович ищет.
Директор центра стоял на лестнице, держался за перила одной рукой, а другой прижимал к груди папку. Вадим Петрович всегда что-то прижимал к груди: папку, планшет, чужое пальто. Казалось, если однажды у него ничего не окажется в руках, он растеряется и упадёт.
— Как стена?
— Стена думает, что она главная, — сказала Мия. — Я ей объясняю, что нет.
— Хорошо. То есть плохо. То есть… — Он поднялся на две ступеньки и понизил голос, хотя в зале, кроме них, был только Юра на стремянке. — Мия, во вторник на превью будет человек.
— На превью всегда бывают люди. В этом, собственно, и смысл.
— Особенный человек. Потенциальный партнёр. Инвестор. Константин… — Директор замялся. — Фамилию не скажу, вы её всё равно не знаете, вы же не читаете деловую прессу.
— Не читаю.
— Вот. Он смотрит, вкладываться ли в центр. Не в выставку — в центр целиком. Кафе, лекторий, весенние проекты. — Вадим Петрович посмотрел на неё значительно, и Мия поняла, что под «весенними проектами» он имеет в виду и её собственную выставку, ту, о которой она пока говорила только с ним и с черновиком концепции в ноутбуке. — Если он уйдёт довольным, у нас будет весна. Если нет…
— Будет весна без нас.
— Будет очень скромная весна.
Мия отхлебнула остывший кофе из кружки с отбитым краем.
— И что я должна сделать? Повесить работы ровнее, чем обычно?
— Провести его по залу лично. Рассказать. Вы рассказываете лучше всех. Только имейте в виду: говорят, он решает быстро. За секунду.
— За секунду, — повторила Мия.
— Так говорят. Сам я видел его один раз, на фуршете, полминуты.
— И что он решил про вас за эти полминуты?
— Что я ем тарталетку, — честно сказал директор. — Больше ничего не успел.
— Значит, у меня тоже будет полминуты. — Мия поставила кружку на ступеньку. — Могу надеть мешок из-под картошки. Сразу поймёт, что выставка бюджетная.
— Мия.
— Шучу. Надену чёрное. Как всегда.
— Почему вы, кураторы, всегда в чёрном? — с тоской спросил Вадим Петрович. — Я двадцать лет хожу на открытия и до сих пор не понимаю. Как на похоронах.
— Потому что на открытии главное — работы. Человек в красном платье рядом с картиной спорит с картиной. Человек в чёрном просто стоит рядом и не мешает. Это не траур, это рабочая форма. Как у официантов.
— Официанты хотя бы улыбаются.
— Я тоже буду улыбаться. Если будет повод.
Директор вздохнул и переложил папку под другую руку.
Мия посмотрела на стену, которая думала, что она главная. На работы, стоящие в упаковке вдоль плинтуса. На Юру, который снова поднимал раму, сверяясь с уровнем, потому что ему было не всё равно, где окажется середина чужой картины. Восемь дней работы, а кому-то хватит одной секунды.
— Юра, — сказала она. — Снимай «Конечную». Перевешиваем ко входу.
— Женщину в метро? — Юра посмотрел на неё сверху. — Мы же её в конец хотели. Чтобы, ну… конечная.
— Передумала. Пусть встречает.
— Зачем? — спросил директор.
— Я третий день мучаюсь со входом. Там сейчас самая громкая работа, и после неё все остальные шепчут. А эта учит смотреть медленно. Сначала видишь просто спящую женщину. Потом замечаешь, что вагон пустой. Потом — что за окном не тоннель, а утро. — Мия подняла со ступеньки кружку с отбитым краем. — С неё и надо начинать. Всем.
— И ему?
— И ему. Он ничем не лучше человека в куртке, который зашёл погреться.
— А если он всё равно решит за секунду?
— Тогда, Вадим Петрович, ему придётся объяснить мне, что он увидел. При свидетелях.
Глава 3. Дело не в платье
Первое свидание начинается задолго до первой реплики.
Бейджи лежали в коробке из-под конфет, ровными рядами, как пирожные в витрине, и тот, что с краю, Маша положила лицом вниз.
Четверг, без двадцати шесть. До открытия культурной программы оставалось час двадцать. Внизу, в кафе центра, строители выносили последние стремянки через служебный вход, а в фойе уже настраивал микрофон звукорежиссёр — тот самый, вечно простуженный, который говорил «раз-раз» таким голосом, каким сообщают о смерти близкого.
Маша раздавала бейджи. Елене Фоминой — администратор площадки. Даниилу Кротову — техническая группа. Ольге Сизовой — регистрация. Себе она прикрепила свой ещё дома, перед зеркалом в прихожей, и полчаса не могла решить, на какую сторону. Справа — так обычно советуют на деловых приёмах: протягиваешь правую руку, и взгляд собеседника сам скользит к имени. Слева — ближе к сердцу. Она выбрала правую сторону и почувствовала себя почти честной.
Для открытия Маша надела чёрный брючный костюм, который давно жил у неё в шкафу под названием «на случай, если позовут в приличное место». Дресс-код на вечере стоял «коктейль», но для персонала это значило другое: выглядеть так, чтобы гости понимали, к кому обратиться, и при этом не путали тебя с гостьей. Каблук — невысокий, потому что за вечер координатор проходит больше, чем курьер. Волосы — убраны, потому что распущенные волосы на работе цепляются за всё, от микрофонной стойки до чужих пуговиц.
Сумка висела у неё на плече. Оставить её в подсобке Маша не смогла: в подсобке не было замка, зато были строители.
— Соколова.
Агата стояла у лестницы — в чёрном платье-футляре, с теми же серебряными палочками в ушах и с телефоном, на экране которого светилась таблица рассадки. Говорила она негромко, но так, что вокруг сразу становилось тише.
— Подойди.
Маша подошла. Агата посмотрела на бейдж. Читала она его дольше, чем требовалось для пяти букв.
— Мне нужно объяснение или ты сама его снимешь?
— Это… — Маша вдруг поняла, что за четыре дня так и не придумала, что это. — Это для одного гостя.
— Гости приходят и уходят, — сказала Агата. — А на бейдже у сотрудника имя, по которому его ищет охрана, если что-то случится. По которому ему звонит подрядчик и пишет бухгалтерия. На работе — как в паспорте.
Она открыла свою папку, достала оттуда бейдж в держателе и протянула Маше. «Мария Соколова, координатор гостей».
— Ты его напечатала заранее? — растерялась Маша.
— Я всегда печатаю второй комплект. Люди теряют бейджи. Иногда — себя. — Агата забрала «Марту» и, не глядя, убрала в папку. — Поговорим потом. Сейчас у тебя сорок гостей на регистрации и кафе, которое открывается сегодня впервые. Иди.
Маша пошла. Лицо горело, как после получаса у раскалённой плиты. Самое неприятное было в том, что Агата не сказала ничего обидного. Совсем ничего.
* * *
Гости начали съезжаться в семь. Центр искусства в этот вечер выглядел так, словно его только что распаковали: свежая краска, новые лампы в фойе, запах дерева от лестницы, по которой всего неделю назад ходили в грязных сапогах. Директор центра, Вадим Петрович, встречал гостей у входа и прижимал к груди программку, как первенца.
Маша работала. Улыбалась, сверяла фамилии, отправляла фотографа к спонсорам, а дальнюю родственницу одного из меценатов, которая пыталась пройти без приглашения, — к Ольге, у которой был талант отказывать так, что люди уходили довольными. Это была её стихия. Она знала, кто из гостей не выносит фотовспышку, кому нельзя ставить бокал справа, потому что он левша и обязательно его опрокинет, и в какой момент нужно подхватить пожилую даму под локоть, чтобы та не поняла, что её подхватили.
В семь двадцать её поймала Эрика.
Эрика консультировала программу центра. Маша знала её по паре прошлых мероприятий и каждый раз ловила себя на одном и том же чувстве: рядом с Эрикой хотелось выпрямить спину. Эрика никогда не выглядела нарядной. Сегодня на ней было простое тёмно-синее платье, никаких украшений, кроме тонких часов на кожаном ремешке. Но держалась она так, будто давно знала всех присутствующих и успела простить им всё.
— Лекция в девять в силе? — спросила Эрика. — Лектор доехал?
— Доехал. Сидит в гримёрке и пьёт чай с лимоном. Сказал, что без лимона не читает.
— У всех свои ритуалы, — сказала Эрика.
И в этот момент из фойе донеслось:
— Марта!
Голос был негромкий, но поставленный, такой, каким в старых театрах говорили со второго ряда партера, не напрягаясь. Савелий Андреевич шёл к ней через фойе, опираясь на трость больше для красоты, и улыбался, как человек, нашедший в ящике давно потерянную запонку.
— Я же обещал, что найду. Видите — нашёл.
На бейдж он не посмотрел. Маша сразу поняла почему: Савелий Андреевич был без очков и смотрел на людей, как смотрят на картины — немного издалека, чтобы видеть целое.
— Добрый вечер, Савелий Андреевич. Рада вас видеть.
Краем глаза она видела Агату. Агата стояла в пяти шагах, у стола регистрации, и не поворачивала головы. Это было хуже, чем если бы повернула.
Эрика тоже не повернула головы. Она просто посмотрела на бейдж — «Мария Соколова», — потом на Машино лицо, и ничего не сказала. Ни вопроса, ни улыбки, ни поднятой брови. Только чуть отступила, чтобы не мешать разговору, и Маша почему-то почувствовала к ней огромную благодарность.
— Пойдёмте, я покажу вам, где будет лекция, — сказала Маша Савелию Андреевичу и повела его к лестнице, подальше от регистрации, от Агаты и от собственного бейджа.
На лестнице он шёл медленно, и Маша приготовилась поддерживать разговор. Неделями она собирала фразы для таких минут — про последнюю биеннале, про то, что «в этом сезоне все говорят о керамике», про вино, о котором она читала и которого никогда не пила. Она открыла рот, чтобы сказать что-нибудь про керамику.
— А вам самой здесь нравится? — спросил Савелий Андреевич раньше. — Не как сотруднику. Как человеку.
Керамика осталась невысказанной. Маша подумала секунду и честно ответила:
— Мне нравится лестница. Её неделю назад никто не любил, она была вся в цементе. А сегодня по ней идут люди в хороших туфлях и даже не знают, что ей пришлось пережить.
Савелий Андреевич остановился и посмотрел на ступени с уважением.
— Вот это и есть светский разговор, Марта, — сказал он. — Не про биеннале. Про то, что человек на самом деле заметил.
На площадке второго этажа он подвёл её к пожилой даме в сером жемчуге и сказал, слегка наклонив голову к даме: «Лидия Аркадьевна, позвольте вам представить: Марта, человек, который спас вчера — нет, в субботу — юбилей Ильи Марковича». Маша отметила про себя: всё как принято — младшую представляют старшей, а не наоборот. Савелий Андреевич знал, как это делается, и делал это так, что правило становилось незаметным.
Дама протянула руку, улыбнулась и сказала, что слышала про яхту. Вот так, подумала Маша, история про торт уже живёт без неё — и в этой истории её зовут Марта.
* * *
— А теперь, — сказал Савелий Андреевич, — я вас похищу на пять минут. У меня внизу компания, которой срочно нужен живой человек.
— Савелий Андреевич, я на работе…
— Вот и прекрасно. Значит, будете работать с нами.
Отказать человеку, который час назад назвал тебя по имени через всё фойе, оказалось невозможно. Маша спустилась за ним в кафе, где сегодня впервые открыли стойку, где пахло свежемолотым кофе и деревом от новых столов.
Компания стояла у окна. Лидия Аркадьевна, успевшая спуститься раньше на лифте. Плотный господин с бородкой и бокалом красного, который он держал за ножку так бережно, будто нёс в нём собственную репутацию. И мужчина в тёмном пиджаке без галстука, со стаканом воды. Он стоял чуть в стороне от остальных — не из гордости, а с видом человека, который пришёл на чужой праздник по обязанности и честно ждёт, когда можно будет уйти.
— Геннадий Львович, — представил Савелий Андреевич господина с бородкой. — Знает о вине больше, чем само вино. Всеволод — человек, благодаря которому это кафе вообще может кого-то кормить: его компания ставила здесь кухню. А это Марта. Если в этом городе что-то пойдёт не так, звоните ей.
Всеволод кивнул. Взгляд его скользнул по её лицу, по бейджу на лацкане, по сумке — и вернулся к лицу. Маше показалось, что на бейдже он задержался на полсекунды дольше, чем на сумке. Она решила, что показалось.
— Марта, — с удовольствием повторил Геннадий Львович и приподнял бокал к свету. — Вы же наверняка разбираетесь. Скажите нам, что у нас здесь.
У Маши было ровно три секунды. В голове послушно раскрылась страница светского журнала, который она конспектировала две недели назад в метро: «Бургундия», «терруар», «благородные танины». Она улыбнулась той улыбкой, которую репетировала дома, и произнесла уверенно, почти нараспев:
— Бургундия. Каберне. У него такой характерный терруар.
Наступила пауза. Короткая, вежливая — такая, в которой за соседним столиком звякает ложечка.
— Милая, — ласково сказал Геннадий Львович, и в этом «милая» было столько удовольствия, что Маша почувствовала его кожей. — Красная Бургундия — это почти всегда пино нуар. А каберне совиньон — главный герой Бордо, это другой конец Франции. А у нас в бокале, кстати, вообще испанское.
Лидия Аркадьевна деликатно занялась своим жемчугом. Савелий Андреевич смотрел с интересом, как зритель, который не знает, комедия это или драма. Всеволод отпил воды.
Маша почувствовала, как горят уши. Можно было сделать вид, что пошутила. Можно было сказать что-нибудь про испанское, но про испанское в журнале ничего не было. Она вспомнила лестницу. Про то, что человек на самом деле заметил.
— Видите, — сказала она, — я честно готовилась. Но, похоже, журнал был про Бордо, а я думала, что про Бургундию. — Она повернулась к Геннадию Львовичу. — А вы как научились отличать? Не по журналу же.
Это был не приём. Ей правда было интересно, как человек отличает одно красное от другого, если оба красные.
Геннадий Львович растерялся. Похоже, вопрос о том, как он научился, а не о том, что он знает, ему не задавали давно. Он отставил бокал, разгладил бородку и вдруг рассказал — без всякой важности — про студенческую практику во Франции, про виноградник под Боном, где он полтора месяца собирал виноград за еду и койку, про хозяина, который бил его по рукам, если он срывал гроздь вместе с листьями. Про то, что пино нуар — капризный сорт, он любит холод и тонкую кожицу, а каберне — толстокожий, ему всё нипочём.
— Как люди, — сказала Лидия Аркадьевна.
— Как люди, — согласился Геннадий Львович и впервые за вечер засмеялся по-настоящему.
Маша слушала и запоминала — не для разговора, а потому что было интересно. Пино нуар — тонкокожий. Каберне — толстокожий.
И в этот момент молодой официант с подносом, обходя Нину Аркадьевну, задел локтем бокал Геннадия Львовича. Несколько капель испанского красного упали на белоснежную манжету.
— Ну что ж вы!.. — Геннадий Львович развернулся всем корпусом, и вся теплота воспоминаний о Боне слетела с него, как плащ. — Смотреть надо, куда идёшь! Ты знаешь, сколько стоит эта рубашка?
Мальчик-официант стоял с подносом и молча краснел. Ему было лет девятнадцать, это был его второй вечер, Маша знала его по имени — Тёма.
— Геннадий Львович, — сказала она прежде, чем успела подумать. — Это моя вина, я не предупредила ребят, что у окна будет тесно. Тёма, принеси, пожалуйста, содовую и чистую салфетку. Промокнуть, не тереть — может, хоть немного поможет до химчистки. — Она снова повернулась к гостю. — А химчистку оплатит агентство. Только не говорите мне цену рубашки, я и так сегодня уже опозорилась с каберне.
Геннадий Львович оглядел её, манжету, Тёму, который уже бежал за содовой. Пыхтение в нём ещё боролось с воспоминаниями о винограднике. Виноградник победил.
— Ладно, — проворчал он. — Химчистку не надо. Это всего лишь рубашка.
Савелий Андреевич тихо, одними губами, сказал Маше: «Браво».
Агата появилась у неё за плечом через минуту. Не громко, не сердито, просто встала рядом и сказала голосом, которым сообщают расписание поездов:
— Мария, на регистрации нужна твоя подпись по спискам. Простите, господа, похищаю.
Маша извинилась перед компанией и пошла за ней. Уже у лестницы Агата сказала, не поворачивая головы:
— Химчистку пообещала правильно. Остальное — завтра.
* * *
Всеволод допил воду и поставил стакан на подоконник.
На этот вечер он не собирался. Директор центра позвонил три раза и сказал, что «невежливо не прийти, когда кафе открывается на вашей кухне», и Всеволод, которому было проще прийти, чем объяснять, почему не хочется, пришёл. Минут сорок он отвечал на вопросы Геннадия Львовича о том, сколько стоит «вот такой холодильник» и нельзя ли со скидкой для своих. Ещё полчаса смотрел в окно.
А потом Савелий привёл эту девушку.
Он сразу узнал сумку. Медово-песочная, тиснёная кожа, узнаваемый силуэт. Всеволод не особенно любил дорогие вещи, но разбирался в них, как разбирался во всём, что стоит денег: его компания поставляла оборудование в рестораны, где такие сумки висели на каждом втором стуле, и он давно научился их различать — так же, как различал на слух исправный компрессор и умирающий. Сумка стоила примерно как хорошая профессиональная кофемашина. Не на зарплату координатора.