История в Палермо

Раздался звонок, и Михаил, извинившись, хотел покинуть компанию, но был остановлен женщинами и включил видеосвязь, где детский голос радостно возвестил:

— Папочка, я нарисовала тебя и маму!

Мужчина улыбнулся, ласково посмотрел на ребёнка и проговорил:

— Привет, родная. А ну-ка покажи, я посмотрю.

Девочка развернула рисунок, и мужчина в изумлении поднял брови вверх. С рисунка на него смотрел Бараша с круглыми, как крендели, рогами.

— Дочь, это чего это я?! — изумлённо произнёс он, гладя себя по голове, словно проверяя, нет ли чего лишнего. — А чего я у тебя с рогами-то? — с глубоким подтекстом спросил мужчина и расхохотался.

Татьяна, видя радостного папу, тоже весело рассмеялась.

— Ладно, я у мамы уточню потом, что это я за бараш такой.

— Скажи спасибо, что не Олеша, — произнесла его жена Вероника, она уже расположилась рядом с дочкой на диване, чтобы удобно было вести беседу.

Мужчина представил себя с ветвистыми, как у оленя, рогами и расхохотался пуще прежнего. Погрозил пальцем и произнёс:

— Смотри мне, вот приеду — с пристрастием допрошу.

Его раскрасневшееся лицо излучало безграничное блаженство, и Луиза для себя подметила, что вот это и есть простое, семейное счастье, которое не каждому дано испытать. И какое, наверное, это наслаждение — быть бескорыстно любимым таким маленьким существом, как собственный ребёнок, и близким по духу человеком. Она тоже была так близка к этому, но теперь, видать, уже не скоро появится тот, которому она сможет доверять.

— Что это у вас там, вечеринка? — прервал её раздумья тревожный вопрос Вероники. А тревожиться было из-за чего — её муж, начав пить, не мог сразу остановиться, и это было их серьёзной бедой.

— А, да. К сестре подруга приехала из Парижа, вот празднуем.

— Здравствуйте! — в голос произнесли женщины.

— Очень приятно познакомиться. Я Вероника, — произнесла женщина и переключилась на мужа. — Скоро ты домой-то приедешь?

— Да, тут немного осталось, одну комнату доделать — и всё, — ответил он и, завершая разговор, сказал: — Ладно, завтра поговорим. Целую, любимая.

А следом послал воздушный поцелуй и дочке, а потом им всем вместе взятым и отключил связь. Будет неловко выслушивать при посторонних предупреждения от жены о том, чтобы он сильно не увлекался спиртным. Знает он свою проблему и сам, поэтому очень постарается не упасть в грязь лицом. Да и сестра вовремя остановить сможет от лишних граммов — уж ей как никому удаётся взять его в оборот.

В процессе разговора Луиза выяснила, что мужчина зарабатывает на жизнь ремонтом квартир. Сестре, конечно, сделал хорошую скидку — почти в полцены. Мог бы и бесплатно, но шабашки — его единственный доход, а семья требует расходов, и немалых: двух любимых принцессу и королеву попробуй одень да обуй по их запросам да обеспечь всем нужным.

И уже под вечер, когда за окном тихо шумел дождь, он обмолвился о своём прошлом. Сказал, что ему однажды просто повезло. По малолетке попал в тюрьму, и там, среди холодных стен и железных дверей, неожиданно обрёл то, чего был лишён на воле — профессию и грамоту. Научился читать, писать, держать резец, штукатурить стены. А потом над ним шефство взял папа его сокамерника, пожилой мастер, который разглядел в мальчишке что-то большее, чем просто уголовника. Он научил его всему, что знал сам: видеть красоту в чертежах, чувствовать древесину, не бояться сложной работы и относиться к любому делу как к искусству. Именно он вложил в парня то, чего не могли дать тюремные учебники и стены — уважение к труду и веру в себя.

— А сейчас, если что-то непонятно, гугл помогает, — усмехнулся он. — Всё уже придумано до нас, надо только не лениться искать. Но то, чему научил меня мой наставник, — этого в интернете не найдёшь.

Луиза смотрела на него и думала: этот человек прошёл через тюрьму и нищету, но сохранил уважение к труду и любовь к семье. И в его словах чувствовалась такая лёгкость, будто он давно сжился со своим прошлым и научился нести его без тяжести.

— Знаешь, — сказала она, помолчав, — ты напоминаешь мне одну статую. Нет, не ту, что стоит в музее. Ту, которую я видела в мастерской у одного скульптора. Она была ещё сырой, необожжённой, но в ней уже чувствовалась жизнь. Ты — такой же. Сырой, но настоящий.

Мужчина смущённо улыбнулся и перевёл разговор, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Луиза подумала: может, именно такие люди — потрепанные и сломанные жизнью, но не сломленные и не сдавшиеся — и есть самые живые. И ей стало спокойно сидеть на этой кухне, слушая осенний дождь и голос человека, который научился выживать вопреки всему.

И все же услышанным она была шокирована, но расспрашивать об этом Михаила считала бестактным. Поэтому на следующий день поинтересовалась всей его историей у его двоюродной сестры.

На дворе был двухтысячный год. Мальчику на тот момент было десять лет. На предприятии, в котором трудилась мама Михаила, до сих пор не платили заработную плату — от слова совсем. Рабочие жаловались в местную администрацию, но там отвечали, что такое творится по всей стране и они ничего не могут поделать. Ведь в Конституции Р.Ф. ничего нет.

Тогда часть сотрудников по уговору съездили в область к губернатору. Там пообещали разобраться, но результаты были нулевые. Почти вся техника — трактор, автокран и самосвал — очень быстро перекочевали на ферму к брату назначенного на это предприятие директора. И сотрудники перешли на ручной труд. Что потяжелее, грузили на бортовую машину мужики, что полегче — женщины. А грузить было что: город избавлялся от скверов со старыми деревьями. Ликвидация одного дерева стоила в то время шестьдесят тысяч, а заработная плата сотрудников не превышала одной тысячи рублей, да и ту сумму не спешили выдавать, ссылаясь на то, что заказчики не перечислили деньги за работу, что было, конечно, полной ложью.

Людей от голодной смерти спасали огороды. А вот в школу пацана собрать было не на что — тетради, книги и вещи стоили немалых денег, а бюджет семьи совсем этого не позволял. Отец семейства к этому времени уже плотно сидел на героине, отчего все сосуды на ногах и руках были забиты до того, что он еле ходил на распухших конечностях. Порывался несколько раз бросить, но всё тщетно. По дому тоже не мог ничего делать. Единственное, на что хватало сил, — это следить за грядкой мака, которая была за домом, скрытая от лишних глаз, да полить грядки с другой растительностью. От когда-то умелого человека с золотыми руками не осталось ничего.

Забота о семье легла на плечи женщины. Но много ли себе позволишь, не получая зарплаты? Как-то дали протухшую навагу в счёт зарплаты ценой аж в двадцать два рубля за килограмм, хотя на том же рынке свежая такая рыба была лишь по восемнадцать. Но люди были рады и этому. Невольно вспоминался броненосец «Потёмкин», где из-за тухлого мяса вспыхнуло восстание и офицерский состав был выброшен в море. Но на серьёзный протест были готовы единицы, которых успокоили и одёрнули сами же работяги, наученные опытом прежних лет. Объяснили, что и такую рыбу есть можно: надо только голову отрубить и выбросить, а тушку порезать на кусочки и замочить в воде с пищевой содой — и желательно часа на четыре, не меньше, — а потом промыть хорошенько водой, и в принципе можно готовить и употреблять в пищу.

Радость от того, что им перепала дорогостоящая работа, быстро развеялась, и надежда заработать неплохие деньги рассыпалась в прах. А ведь директор пылко уверяла, что их предприятие встанет с колен и они заживут как нормальные люди. Но если кто и зажил нормально — нет, очень богато, — так это сама она, ну и, разумеется, бухгалтер, которой тоже перепало от большого пирога приличным куском, отчего она возомнила себя пупом земли и вела себя надменно и высокомерно. Смотрела на людей как на мусор и пренебрежительно фыркала, когда те пытались хоть что-то узнать про зарплату. Позволяла даже на пару с директором раскритиковать недорогую одежду на дизайнере и поинтересоваться в присутствии посторонних: не стрёмно ли ей так ходить?

На что услышала очень глубокомысленный ответ:

— Пусть моя блузка и недорогая, зато я ночами сплю спокойно.

На что уже директор, назначенная на этот пост местной властью, пренебрежительно заявила:

— А чего тут бояться?! Мне это быдло любой документ подпишут.

И, конечно, как само собой разумеющееся, директору было мало того, что она поимела с этого договора по выполнению такой работы. Она ещё всячески пыталась, используя разные предлоги, не засчитывать работягам их смены, лишив этим самым начисления выплаты за них. Предлоги были вообще из ряда вон выходящие, типа таких: «Я проезжала мимо на машине и не видела, чтобы вы работали». На протест и вопрос: «А кто же тогда выполнил работу, если они не работали?» — махала рукой и заявляла, что она сказала всё, а они могут быть свободны. Смена могла быть не засчитана даже за то, что человек не в удачный момент отлучился по нужде и не удосужился почтить столь высокую особу своим присутствием, когда она на минуточку заскочила на объект.

Потом было письмо в Москву, и колесо правосудия, как казалось, заработало. Люди замерли в ожидании того, что им выдадут хоть часть задолженности и вообще повысят зарплату. Как оказалось, сама директор выбрала свою зарплату из муниципального предприятия на два года вперёд — это, не считая других хищений. Но привлечь её к полной ответственности не позволил закон, ибо у неё оказалась инвалидность, что повлекло за собой смягчающие обстоятельства и, соответственно, действия.

Предприятие присоединили к другому, и их новый директор обрадовал, что у него имеется столовая, в которой они будут питаться. Но к концу месяца работяги поняли, что их опять обманули, ибо, беря себе обеды в столовой, они, как оказалось, проели всю свою зарплату и ещё остались должны предприятию. Зароптали и попросили сделать обеды дешевле, на что получили ответ, что цены в этой столовой и так самые дешёвые по всему городу, в других столовых всё намного дороже. Тогда они подняли вопрос о повышении зарплаты, на что получили ответ, что повышение зарплаты не планируется вообще. И если они хотят получать какие-то деньги, то еду нужно приносить из дома, а не питаться в столовой.

А с экрана телевизора Гарант Конституции на весь мир радостно вещал, что Россия вышла из кризиса, прослеживается тенденция роста доходов населения, и ВВП на душу населения в стране растёт из года в год. А люди, заглянув в свои кошельки, обнаруживали зияющие дыры, которые в связи с беспрерывным ростом инфляции становились всё больше и больше, и как черная дыра в космосе затягивали в себя весь доход семьи.

От скудного питания у мамы Михаила стали шататься и выпадать зубы. Понятно, без посещения специалиста было сложно определить, отчего это, но коллектив помогал кто чем мог. Одна из коллег принесла кору дуба для питья и полоскания ротовой полости. Другая притащила хвою, чтобы заваривать и тоже полоскать. К врачу идти не было никакого смысла — тот назначит лечение и выпишет рецепт. И как ни крути, препараты надо выкупать. А на что?

И, понятно, что сын, не посещавший школу, выпал из социума и проводил время, бродя по улице. В один из таких дней судьба свела его с таким же горемыкой, как он сам, но на четыре года постарше. Вдвоём они додумались до того, до чего один поодиночке додуматься не мог.

Поначалу занялись мелким воровством в магазинах, но их быстро вычислили и перестали пускать в торговую сеть, и приятели решили действовать по-другому. Более старший, Денис, вооружился ножом, а Мишка просто взял в руки палку. Жертв находили себе по возрасту — то есть таких же подростков, как они сами. Денис заходил спереди с ножом, а Корюшев подходил сзади и упирал в спину палку, воображая, что у него в руках пистолет.

— Дернешься — пристрелим, — убедительно произносил впереди стоящий, и это безотказно действовало. Жертвы верили, что на данный момент им в спину действительно дышит дуло пистолета.

Гангстеры забирали всё, что могли: деньги, шапку, перчатки. Куртки — надо отдать должное — и обувь не снимали. Нет, конечно, если у жертвы были деньги, то брали их, но если деньги отсутствовали, брали вещами, чтобы потом продать. При ограблении запрещали смотреть вверх и на лицо, заставляли смотреть вниз. Это делалось для того, чтобы жертва не смогла их запомнить — точнее его, Дениса. Взяв своё и обыскав как следует карманы, приказывали закрыть глаза и громко считать до тридцати, снова пообещав пустить пулю, если ослушаются. Пока потерпевший, зажмурившись, считал, злоумышленники, стараясь топать посильнее, чтобы сбить того с толку, покидали место преступления. В связи с чем все потерпевшие, которые решили всё-таки подать заявление в тогда ещё милицию, говорили, что банда состоит как минимум из трёх или четырёх человек, мало того, у одного из них точно есть огнестрельное оружие.

Милиция стала ездить по району и проверять подозрительные компании пятнадцати - семнадцати лет. На бедовую парочку, где Мишка, будучи шкетом, дышал своему приятелю в пояс, никто не обращал внимания. Ибо он совсем не походил на подростка этого возраста. Был один эпизод, когда патрульная машина сначала проехала мимо, а потом вдруг притормозила и остановилась. Денис наклонился к приятелю и сказал:

— Рассмейся погромче.

Дважды повторять не пришлось, и парнишка закатился таким хохотом, который разнёсся по вечернему городу и долетел до самой реки, где эхо вторило ему и уносило ещё дальше. А вот его напарник, не боясь быть услышанным, кинул подальше от обочины нож. Сотрудники милиции проверили ребят и, не найдя ничего подозрительного, прочитали нотации, чтобы те не шарахались допоздна, а незамедлительно шагали по домам. Ребята их уверили, что как раз домой и идут. Стражи закона уехали, а вот приятели ещё долго ползали по весенней влажной траве, ища нож.

Вечерним туманом по городу поползли слухи, что какие-то подростки пятнадцати-семнадцати лет, очевидно пересмотрев фильмы в жанре боевик, где-то раздобыли оружие и промышляют грабежом.

В один из таких ненастных дней, когда шёл небольшой дождь, он словно пытался остановить приятелей от рокового шага и предотвратить неизбежное. Но друзья пренебрегли непогодой и вышли на свой промысел снова. Ограбили в тот день двоих ребят. У одного отобрали пятьдесят рублей, с другого, за неимением у того денег, сняли шапку, которую тут же продали за семьдесят мимо проходящему гражданину. И всё бы ничего, но одной из их жертв стало плохо — у него от пережитого потрясения остановилось сердце. Хорошо, что до дома он успел дойти, прежде чем упасть без чувств. И надо отдать должное машине скорой помощи, которые в то время приезжали очень быстро и их не приходилось ждать по три, а то и по четыре часа. Всё это время, пока ехала скорая, мама мальчика очень умело делала ему искусственное дыхание. Парня удалось спасти. Его мозг почти не пострадал — ему повезло, что рядом с ним оказались грамотные люди, действия которых подарили ему вторую жизнь.

Офицер поднимался по лестнице, не рассчитывая ни на что. Опять будет невнятное описание, стенания и страдания — и ничего толкового, что могло бы помочь в деле. Он знал это по опыту: потерпевшие редко запоминают лица. Страх стирает детали, оставляет только размытое пятно — «высокий», «в тёмном», «с ножом». И попробуй потом собери из этого портрет.

Он толкнул дверь палаты и вошёл, уже готовый к очередному пустому разговору. Но то, что он увидел, заставило его замереть на пороге.

Мальчик сидел на кровати, подложив под спину подушку. Перед ним лежал лист бумаги. И он рисовал. Не набрасывал, не черкал — рисовал. Уверенно, точно, словно видел перед собой не чистый лист, а живого человека. Карандаш двигался быстро, но без суеты. Вот появилась линия лба. Вот обозначились брови. Вот проступили глаза — и в них уже угадывалось что-то знакомое, живое, страшное.

Офицер медленно подошёл ближе. Он не хотел мешать. Он просто смотрел — и не верил своим глазам. На листе бумаги возникал не фоторобот. Возникал человек. С осанкой. С манерой. С тем особым выражением, которое невозможно выдумать, — его можно только запомнить.

— Пять лет художественной школы, — тихо сказала мать, сидевшая у окна. — Он у меня с семи лет рисует.

Офицер кивнул. Медленно, почти торжественно, он взял со стола первый лист — портрет крупным планом. Потом второй — в полный рост, с одеждой, с обувью, с тем самым наклоном головы. Он держал их в руках и чувствовал, как в груди поднимается что-то, чего он давно не испытывал, — надежда.

— Спасибо, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты даже не представляешь, что ты сейчас сделал.

Он вышел из палаты и почти бегом направился к машине. Через двадцать минут ориентировки с этими рисунками уже летели по всем патрульным машинам города.

Ребят задержали в считаные часы от момента рассылки ориентировки на одного из них, и, к радости сотрудников сыска, Денис не успел скинуть нож. Их рассадили по разным комнатам и начали вести допрос. А те не особо-то и отпирались, и охотно давали показания, гордые тем, что на протяжении четырёх лет держали в страхе весь город. Ведь до них доходили тревожные слухи о самих себе, и это их изрядно веселило, особенно наличие пистолета у одного из них.

После суда их дороги разошлись. Денису на момент вынесения приговора было уже восемнадцать лет с небольшим хвостиком, и он попал на зону для взрослых на восемь лет. А вот четырнадцатилетний Михаил загремел в малолетку на четыре года. Было там много разного контингента — от простых воришек до сексуальных извращенцев, и его статья «вооружённое ограбление» делала его в этом месте на ступень выше, чем другие. Он замечал на себе восторженно-уважительные взгляды даже ребят постарше, у которых на это не хватило духу. Поэтому части этой массы он мог позволить себе диктовать свои условия.

Так под защиту Мишки был взят парнишка из обеспеченной семьи. Его звали Сергей, и он попал сюда по глупости — на спор залез в чужой погреб за солениями. Детская шалость. Но погреба в городе действительно кто-то обносил — регулярно, методично, с завидным постоянством. А оперативники, которым нужно было закрыть план и получить премию, списали большую часть краж на него. Мальчишка загремел на два года.

Сергей был слабым. Не телом — духом. Он не умел драться, не умел давать отпор, не умел держать удар. И сокамерники это почувствовали сразу. Сначала — мелкие придирки. Потом — насмешки. Потом — угрозы. А однажды, на прогулке, Мишка услышал, как двое из соседней камеры обсуждали, что «этого мажора надо опустить». Они говорили об этом спокойно, буднично, как говорят о том, что нужно вынести мусор.

Мишка дождался, когда они останутся одни. Подошёл. Встал рядом — не вплотную, но так, чтобы чувствовалось присутствие. И сказал тихо, почти ласково:

— Слышь. Если вы не оставите его в покое — я заточку в горло одному из вас засуну. Прямо на прогулке. Никто даже не успеет понять, что произошло.

Он не повышал голоса. Не угрожал. Просто сказал — как факт. И этого хватило. Сергея больше не трогали.

Но Мишка в тот момент по большей части думал не о нём. Он думал о себе. Ему нужны были посылки. Обувь. Разрешённые вещи, которые передают с воли. У семьи Сергея водились деньги. Он регулярно получал посылки, от которых ему мало что доставалось, но жаловаться он боялся. Но теперь ситуация кардинально поменялась. Мишка пригласил его в свою компанию на прогулке и подставил своё сильное плечо. Сокамерники Мишки тоже приняли сторону Сергея — и обидчики притихли.

Мишка не был добрым. Он был расчётливым. И это делало его опасным. Даже тогда — четырнадцатилетним пацаном в малолетке. Даже тогда он уже знал: доброта — это валюта. И её всегда можно обменять.

Сергей обрадовался покровителю и был рад услужить. Сын завхоза детского сада не знал проблем ни с посылками, ни с вещами, а так как у него нога была вровень с ногой его спасителя, то свои ботинки он сразу отдал своему новому другу и обул его кирзовые сапоги, которые были очень велики и неудобны. Снабжение спецодежды в тюрьме так себе — не каждому по размеру можно найти, что обувь, что робу. Домой он тут же написал, что его ботинки вышли из строя, ибо оказались некачественными, и попросил маму прислать ему другие. И уже через неделю ходил в новых.

Через полгода один сокамерник из камеры Михаила освободился по УДО за примерное поведение и оказался на свободе, а на его место, к большой радости ребят, переселили Сергея. Это не обошлось без влияния его мамы, которая неоднократно просила руководство тюрьмы перевести её сына именно к этим ребятам.

Это часть той истории, которая случилась в его заключённой в колючую проволоку жизни. Главным же аспектом оставалось не то, что он смог кого-то защитить, хотя это подчёркивает его твёрдый и целеустремлённый характер, а то, что там он начал получать образование. За три месяца он прошагал четыре класса. Мама очень радовалась, когда стала получать письма, написанные не кем-то, а именно им. И пусть каллиграфия была в полном унынии, но это был почерк её сына. Там же он стал осваивать рабочие профессии и получил два диплома: плотника и каменщика-штукатура-маляра.

От отца неоднократно приходили письма, где он строго-настрого запрещал сыну даже пробовать наркотики.

«Ты только посмотри на меня, до чего я дошёл, поддавшись соблазну. Это не жизнь, это хуже, чем смерть», — писал он, выплёскивая на бумагу свою беду.

После выхода на свободу он по настоянию своего сокамерника пришёл к его отцу, который зарабатывал тем, что занимался ремонтом квартир. Работа была не официальной, но парня это устраивало. Лучше побольше заработать самому, чем отдавать какую-то часть в виде налога государству, которое лишило его маму достойной зарплаты, а его — нормального детства.

Наставника звал не иначе как по отчеству — Борисыч, выказывая тем самым своё уважение. Его учитель стал для него эталоном того, каким должен быть настоящий мужик, у которого имеется семья. Он частенько бывал у них в гостях и видел все метаморфозы, которые происходили с этим суровым и строгим мужчиной вне работы. Как он расплывался в улыбке и млел от счастья, когда его младшенькая, подпрыгнув и повиснув на шее, целовала его в щёку. Как он немного робко уступает жене в споре в каком-то бытовом конфликте, сглаживая все углы. Он стал примером для подражания для парня, который, не помня отца нормальным, совсем не имел понятия о тонких гранях семейной жизни.

И однажды он даже выразил мысль, что если бы Борисыч был его отцом, то он вряд ли бы сел в тюрьму. Брови мужчины поползли вверх.

— Да-а?! — удивлённо произнёс он. — А по моему оболтусу этого не скажешь, - уже вторую ходку мотает. Тяжело вздохнул и мотнул головой, прогоняя только ему известные мысли.

И парень осекся и сделал один неутешительный вывод: от сумы и от тюрьмы не зарекаться, особенно в такое время. Когда руководство — что муниципальных, что частных предприятий — по большому счёту ищет разные лазейки, лишь бы не платить работягам за выполненную ими работу. Самая ходовая и эффективная отмазка — это пренебрежительно бросить в толпу негодующих: «У нас в Конституции этого нет».

И если сейчас вы подумали, что на более серьёзных и крупных предприятиях ситуация лучше, то вы очень разочаруетесь, узнав, что разница между ними не так уж и велика. Так, например, на одном из металлургических предприятий входящего в крупный холдинг компаний в двух тысяча восемнадцатом году сотрудница, занятая тяжёлым и вредным трудом, где вредность составляла тридцать два процента, к удивлению для себя вдруг обнаружила, что её оклад ниже минимального уровня, установленного Федеральным Законом Р.Ф. Это грубое нарушение того, что в Трудовом Кодексе Р.Ф. чётко прописано. Минимальный размер оплаты труда — это оплата за труд неквалифицированного сотрудника, занятого на работе полный рабочий день. И туда не входят ни стимулирующие (то есть премия), ни социальные, ни доплаты за превышение норм труда, ни районные коэффициенты. Одним словом — это заработная плата того, кто находится на стажировке и ещё не допущен к самостоятельной работе. То есть голый оклад - тариф квалифицированного сотрудника.

Ошеломлённая своим открытием, она записалась на приём к председателю Профсоюза горно-металлургических компаний, по совместительству являющейся ещё и депутатом Законодательного Собрания от правящей партии по области. И в ответ услышала знакомую до боли отговорку:

— У нас нет этого в Конституции.

— Как нет?! Статья о заработной плате была утверждена в двух тысяча втором году. Другие статьи, прописывающие наши права, ещё раньше — начиная с тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

Женщина стала перечислять статьи по памяти, ибо не один день всё это изучала. Припёртая фактами к стенке, председатель сначала растерялась и, чуть наклонившись вперёд, вдруг зашептала:

— Да... они уже привыкли брать без меры. Они не дадут поднять зарплату. Никто не даст. Они уже привыкли...