- -
- 100%
- +
— Золотко моё, и я больше жизни хочу в глазки его взглянуть хоть разок. Прощения просить, что не заступилась, старая, что так и оставила на земле холодной за Похвистом дрожащим прятаться. Малые же они, боялись батюшки твоего, но вместе держались. Да и не было у них здесь никого больше, гости ведь. Дед их, Стрибог, в Явь тогда ушёл… Мальчиков немедля до врат сопроводили, в Явь выставили и запретили Догоде про́клятому даже думать в Правь возвращаться. Конечно, не стерпел Стрибог такого с внуками обращения, вместо друга врагом отцу твоему сделался. Даже радовался, когда тебя с сёстрами Скипер-Змей в Навь забрал, не позволил своему войску к Перуну присоединиться. А войско у Стрибога большое, сильное…
— Если я к отцу пойду, если в ноги упаду и просить буду, чтобы дозволил мне снова с Догодой повидаться? Нянюшка, отменит он заклятие своё, путь в Правь для Догоды откроет? Не могу я жить, зная, что так несправедливо с ним поступили! Хочу снова друзей верных обрести, позор с них снять хочу!
— Если раскроет батюшка твой тайну нашу, если узнает, что всё тебе ведомо… Кто знает, может, и в Навь меня отправит за такое. А впрочем, оно и к лучшему. Ради того, чтобы снова тебе с мальчиками встретиться, я и в Навь пойду. Расскажи отцу своему, что нельзя дочерям память править по собственному желанию, чтобы в забвении они жили, только о добром вспоминая. Жизнь — она как мозаика цветная: не только из ярких стекляшек состоит, но и из тёмных.
— Я пойду, Нянюшка, я попробую его уговорить! — Лёля решительно провела ладонью по смятому платью, одёрнула воротник, приводя себя в порядок. — Не откажет мне батюшка, иначе не прощу его никогда! А платочек, Нянюшка, себе оставь, храни в укромном месте, вижу, как дорог он тебе. Жди меня с новостями, я не я буду, коли Догоду в Правь не верну.
***
— Ишь что удумала, девка безмозглая! Да как у тебя только язык повернулся о милости для богоубийц просить! Таким место в Нави, нечего землю Прави ногами грешными попирать!
Ох, как грохотал Сварог, как заходился в гневе! Замирало всё внутри Лёли, но она стояла, смиренно голову опустив и отказываясь хоть шаг из спальни отцовской сделать. Бог верховный, Бог-кузнец Сварог, велик был, как гора, силён, как быков дюжина. Лёля ему едва-едва до груди доходила. А в рубаху белую Сварога, разукрашенную богатой вышивкой, таких, как она, девиц штук пять вошло бы, и ни одной тесно не было бы.
— Вот окаянные ты и няня твоя! Сошлю старую на кухню, нет ей больше веры! Всё выболтали уста её без запора! Что удумали за моей спиной! Предать отца, грешника на землю святую пустить! Мало того что Догода этот тебя, дочь мою младшую, изуродовал, так ещё и семейство его в богоугодную войну против Нави не пошло! Стрибожий род проклятый!
— Но батюшка…
— Молчи, дочь неблагодарная! Не знаешь, сколько слёз пролила, сколько ночей не спала, Догоду своего зовя! Мать извелась, на муки твои глядя. Род свидетель, была бы у меня власть не только над единокровными моими, я бы память об этом душегубце у всех забрал, у каждого, кто милость богов Прави не ценит. У всех, кто смеет поганца этого вспоминать и брата его!
— Не держу я на него зла, и ты прости! — успела выкрикнуть Лёля, пока отец набирал воздуха в могучую грудь. — Что было, то прошло, батюшка!
— Простить? За то, что святую землю Прави осквернил, боль богу другому причинив? Для всех закон един — для ребёнка ли, для старца, для бога, для богини. Все под Родом ходим, под светом звёзд его благословенных и душами богов, ещё не переродившихся. Пойми, дочь моя, Догода не только Правь осквернил, он и себя в скверну облёк. Доходили до меня о нём слухи. Не могу я вашей встречи допустить! На твоих молитвах Явь зиждется, на чистоте твоей! Не тебе водиться с не заслуживающими Рода милости.
— Не прав ты, отец! Род велик и благ, он пощадил бы того, кто по незнанию ошибся! Простил бы каждого, кто обратился к его милости! — Лёля чувствовала, как внутри собирается шарик гнева, и это было новое, незнакомое ей чувство.
Сварог яростно обернулся, но теперь Лёля не боялась. Что отец ей сделает? И её проклянёт? Из Прави выгонит? Она сжала кулаки и уставилась отцу в глаза, светлые и прозрачные, как воды озера.
— Неужели не хотелось бы тебе с другом своим старым повидаться? Со Стрибогом вновь поговорить? Вспомни, отец, ведь почти братьями вы были, по силе никто с вами равняться не мог! Не найти другого такого друга, тебе равного.
Распрямились широкие мускулистые плечи Сварога, будто горы ходуном заходили. Видно было, что задели слова Лёли что-то в душе прославленного Бога-кузнеца, да только отвернулся он, не дав ей себе в лицо заглянуть.
— Эй там, за дверью! Ростислав! Добронег! — наконец звучно крикнул он в установившейся тишине.
В ответ на зов в горницу господина вбежали два прислужника — парни молодые, умершие, когда корабль их ко дну пошёл, но ценой жизни своей другие жизни спасшие.
— Уведите её в светлицу да заприте на замок! Успокоиться мне нужно и с бабкой твоей болтливой потолковать. — Сварог выдохнул и снова шумно втянул воздух. Будто кузнечные меха ходили под его рубахой, обтягивающей крепкие мышцы спины. — А позже я к тебе зайду. Не понимаешь ты ещё, что не всё помнить нужно, в забвении жить покойнее. Помни своего Догоду, покуда можешь, покуда не излечу я тебя снова от хвори твоей безрассудной.
— Не надо, батюшка! — Лёля дёрнулась, пытаясь вырвать локоть из осторожного, но крепкого хвата Добронега. — Не надо! Оставь мне хоть эти воспоминания о рассказе нянюшкином!
— Пошли, Лёля, не зли батюшку, видишь, не в духе он, — шепнул ей на ухо Добронег, потихоньку двигаясь к выходу.
— Коль увидеться нельзя, дозволь я молиться буду о Догоде и Похвисте! Пусть хоть так прощения у них испрошу!
— Негоже время своё на богов недостойных тратить… Скоро всё будет как прежде, дочь моя, дай только сил набраться. — Сварог тяжело дышал, будто бы пытаясь успокоить себя.
Лёля несколько раз обернулась, пока её волоком тащили к двери, но отец ни разу не взглянул в её сторону, словно уже остался в комнате в одиночестве. Он молчал, стоя на широко расставленных ногах, упираясь посохом в пол и думая какую-то свою думу.
— Батюшка, прошу… Не надо, не хочу забывать… Похвист, Догода… Не виноваты они ни в чём…
Но дверь горницы отца захлопнулась, и мольбы Лёли слушать было уже некому.
Глава 3
День прошёл, как Лёля взаперти сидела. Удивительно, но не дозволил ей батюшка даже на молитву выйти, невиданное дело. Осерчал, видно, знатно. И Нянюшку видно не было. Лёля не отходила от окна, сидела на мягкой бархатистой подушечке, положенной на деревянную лавку, и с завистью смотрела на озеро, на качающиеся под ветром высокие камыши, на домашних птиц, разгуливающих по двору. Она с радостью сейчас обменялась бы местом и с уткой толстой, лишь бы воздуха, сдобренного запахом травы и свежести, вдохнуть.
Вот почему так? Хочешь дело правое сделать, а не дают? Матушка вчера в Лёлину светлицу приходила, но сказала лишь, что отца слушать надобно. Коли считает он, что знать про Догоду и Похвиста ей не нужно, так тому и быть. А когда Лёля про свою жизнь в Нави спросила, обняла её Лада крепко, да промолчала.
Выспавшись и отдохнув от переживаний дня вчерашнего, Лёля проснулась уже с меньшей уверенностью, что сможет отыскать обиженного зазря мальчика. Во-первых, не уйти ей из Прави, если Сварог-батюшка на то не благословит. Во-вторых, что сказать Догоде при встрече? Не юнец он больше, каким она накануне его представляла. Сейчас он парень молодой, одних с ней лет. Крепкий, наверное, мускулистый. А быть может, наоборот, тонкий, высокий, стройный. Как такого другом детства назвать, юношу чужого, незнакомого? Вдруг и для него она незнакомка такая же, вдруг дела ему нет до её извинений?
И всё равно не хотела Лёля забывать историю, что няня ей поведала. Знание это будто бы живее её делало, пусть и тёмными, но красками расцвечивало однообразную жизнь. А батюшка собирался забрать у неё всё! Девицей легкомысленной, бед не знающей сделать! И не вразумить его никак! Сварог — упрямец, но и Лёля от отца не отставала.
— Да поди ж ты, Ростислав! Нас сюда Лада Великая прислала Лёльку покормить! Пускай немедля в комнату! — прозвучал за запертой дверью звонкий девичий приказ. — А коль словам моим не веришь, иди сам у матушки и спрашивай! — Мужской голос обиженно пробурчал что-то невразумительное. — Веришь теперь? Вот то-то же!
В замке металлически лязгнул ключ, дверь в комнату чуть приоткрылась, сдерживаемая сильной рукой её охранника, но и этого хватило, чтобы, как угорьки юркие, в проём скользнули Плеяна и Благослава с широкими подносами в руках. В комнату ворвался запах свободы — сушёных трав из коридора, землицы свежей с улицы, чего-то душистого и ароматного с подносов подруг. Лёля сама не заметила, как с надеждой вскочила с лавки. Неужто батюшка сжалился, помиловал её?
— Вот, Лёля, от матушки тебе послание — пирожок вкусный, румяный, с курятиной. — Плеяна оборвала Лёлины надежды на милость отца, торжественно поставив на стол деревянный поднос и сняв с него белую салфетку с вязаным кружевом по краям.
— И молочка крыночка парного! А яблок спелых целая корзинка! — радостно добавила Благослава, а затем обернулась к двери и вздёрнула подбородок: — Ну что встал, лунь любопытный? Запирай светлицу! Ничего не случится, если мы с подружкой посидим, тайны девичьи обсудим. Не для твоих они ушей, брысь, окаянный!
Просунувший белокурую голову в дверной проём Ростислав громко цокнул языком и закатил глаза, однако дверь за собой закрыл и ключ на три оборота провернул. А для верности ещё ручку снаружи подёргал, чтобы убедиться — никуда пленница и товарки её из-под его начала не денутся.
— Девоньки мои, как же рада я приходу вашему! Что с Нянюшкой? Как батюшка? Всё так же зол на меня? — не удержалась от расспросов Лёля, едва только притворилась дверь.
Плеяна и Благослава переглянулись, и взгляды их ничего обнадёживающего не выражали.
— Неведомо нам, — печально вздохнула Плеяна. — Сварог-батюшка из горницы своей не выходит, никого к нему пускать не велено. А что про Нянюшку… Никто прямиком не сказывал, да только слухи ходят, что отец твой и её под замком держит. Жива заместо неё на кухне хозяйничает, матушка Лада и Негомила ей подсобляют. Что же учудили вы такое, Лёлюшка? Не припомню, чтобы в доме нашем наказывали кого так сурово.
— Если скажу, за что батюшка милости меня лишил, так и вы с Благославой в опасности окажетесь, — отказалась отвечать Лёля. — Давайте лучше на стол вам накрыть помогу.
Не желала Лёля, чтобы и подруг её постигла участь Нянюшки, оттого и мялась с объяснениями, постилая накрахмаленную скатерть. С другой стороны, тяжело ей ложь давалась, особенно друзьям близким. Приходилось Лёле сражаться за каждое слово, вот-вот готовое с уст сорваться. Несколько раз она беседу завести пыталась, да всё невпопад. Неловкое, тяжёлое молчание повисло в маленькой комнатке. Только посуда звенела и стучал о тарелку нож, которым Благослава разрезала пышный, чуть подгоревший с одного бока пирог.
— Негомила готовила, — будто извиняясь, произнесла Благослава. — Ты уж не серчай на неё, я этот кусок для себя оставлю.
В гнетущей тишине Благослава первой опустилась на стул и придвинула к себе пирог с тёмно-коричневой запёкшейся корочкой, за подругой последовала и Плеяна. Девушки на краткие секунды склонили головы, чтобы вознести безмолвное благодарение Роду, а затем принялись за еду, не поднимая глаз от своих тарелок. Лёля тоже откусила кусочек. Хорошей ученицей была Негомила, вкус пирога почти как у Нянюшкиного: сочный, мясо куриное во рту тает. От тоски по старушке защипало в носу и глазах. Вот бы обратно на завалинку, косы друг дружке с девочками плести, за звёздами наблюдать, Нянюшкины сказки слушать…
— Скучно без тебя, Лёлька, на кухне сегодня, — тихо промолвила Благослава, и непривычно было видеть её без обычной улыбки. — Без Нянюшки скучно. Не утаи от подруг, коли чем помочь мы вам можем.
— Ничем не поможете вы мне, девочки. Совесть меня мучит и непонимание… — Лёле всё рассказать хотелось, но боялась она гнев Сварога на дорогих людей навлечь, отчего отвечала спутанно, запинаясь на каждой фразе. — Будто собака бродячая в сердце моё вгрызается… Узнала я давеча, что бог один есть, обиженный несправедливо батюшкой моим, и бог этот… мальчик этот… дорог он мне был когда-то. Говорила Нянюшка, росли мы вместе… Озорничали… Детьми счастливыми были, жизнью довольными, пока беда нас не развела. И очень уж мне хочется снова с ним повидаться, узнать, помнит ли он меня, не держит ли зла. А если обижен, так, может, я исправить что смогу, за батюшку своего прощения попросить?.. Ни о чём другом не думаю, подружки, мысли эти совсем меня измотали.
— Говорят, Род через сердце с нами общается, — серьёзно заявила Плеяна, терзая в пальцах отлетевшую от корзинки с яблоками соломинку. — Как знать, вдруг сказать он тебе что-то хочет, оттого и мучит? Надобно тебе…
— Надумала Лёлька себе ерунды, а ты подначиваешь! — перебила её Благослава в негодовании. — Велик Род, нет ему резона с каждой букашкой под звёздами общаться! И что такого Лёля сотворить могла, чтобы Рода прогневать? Если только кости из кладовой тайком таскала, чтобы кошку свою приблудную кормить. Так про то даже Нянюшка знала, а ругать её не думала.
— Я и не говорила, что гневается Род на Лёлю. — Большие серо-голубые глаза Плеяны задумчиво смотрели на Благославу. — Воспитывает он её, как отец мудрый, что для дочери лучшего желает.
— Видела я любовь такую, когда ради лучшего для дочери отец её под дудку свою плясать заставляет. — Лёля резко отодвинула тарелку и сложила руки на груди. — Сварог-батюшка, как куклой, мной играется, якобы для блага моего. А я уже не девка малолетняя! Не нужны мне указки ни батюшки, ни Рода Всемогущего! Своим умом жить хочу!
Подруги смотрели на Лёлю с удивлением и лёгким осуждением во взгляде, должно быть, поражаясь такому святотатству от богини. А Лёле всё стало неважно — хороша она, плоха. Не хочется и дальше птичкой в клетке жить на всём готовеньком. Неправильно это, несправедливо. Всегда она делала то, что другие от неё ждали, а как желания собственные заимела — так не помог ей отец. Память стереть обещался, вот и вся недолга.
— Дело я одно задумала, да непростое оно. — Лёля, решив довериться подругам, бросила быстрый взгляд на дверь и понизила голос: — Только вам двоим расскажу, есть у батюшки моего сила страшная. Подвластны ему воспоминания тех, кто в родстве с ним состоит. Умеет он мысли неугодные забирать, память от них избавляя. И сколько раз он так с памятью моей поступал, я того не знаю. — Лёля посмотрела на приоткрытый ротик Благославы и сведённые к переносице брови Плеяны и закусила губы. — Не могу больше ничего сказать, простите, девочки, да только, если не сбегу из-под отцовской власти, потеряю важное что-то, что вчера только нашла. И Нянюшка пострадает незаслуженно. Я ей слово дала отыскать того, о ком сердце её кручинится, весточку о нём принести. А коли не выполню я слово своё, разве ж то поступок, Берегини достойный?
— Достойный, недостойный, ничего не понимаю, — затрясла головой Благослава. — Одно только вижу — странное что-то с тобой происходит, Лёлька. Будто морок на тебе какой.
— Я и сама понимаю, что нелепой вам кажусь, — не стала отпираться Лёля. — Только не под мороком я, а как раз наоборот, никогда ещё так уверена в правоте своей не была. Чтобы от силы Сварога скрыться, в Явь хочу бежать, да путь туда закрыт.
— Ох же! В Явь? Надумала, вот дурная! — вскрикнула Благослава с возмущением. — Здесь ты у батюшки, у матушки под крылышком, а в Яви тебе что делать? Опасно, Лёлька! Как добрый люд там живёт, так и злой, жестокий! Разум потеряла, коли одна в Явь собралась…
— Не кричи ты, Благослава, а то Ростислав заявится. Сама-то забыла уже, как прекрасна наша Явь родная? И хороших людей, Лёля, гораздо больше, чем плохих. Должна ты Явь увидеть, другая она, на Правь не похожая. Цвета, запахи, ощущения — там всё иное. — Нежной улыбкой озарилось лицо Плеяны. — Скучаю я по дождю, по снегу, но мой век в Яви уже закончился… А что, если не закрыты туда пути? Вдруг это лишь россказни? Кто знает, что там за зачарование на вратах? Возможно, оставил Сварог лазейку, Перун-громовержец ведь меж двумя мирами без препятствий ходит, а ты сестра его родная, — справедливо заметила она.
— Так то Перун, а то я. Нет во мне силы братца, мудрости матушки, власти отца. Не поддадутся мне врата, не признают дочь властителя, — опечалилась Лёля.
— Да хоть бы и не поддались! А то ишь что решила, из дома отеческого бежать! Только думается мне, если замысел свой смертоубийственный осуществить попробуешь, сама Правь тебя остановит, не позволит к вратам приблизиться. — Благослава всё ещё с неодобрением качала головой. — Побродишь-побродишь в попытках безрезультатных, да назад придёшь, пред батюшкой каяться. Может, тогда сердце твоё глупое и успокоится. А то вбила себе в голову — обещание дала, так выполнять надо.
— И то правда, — согласилась Плеяна, пожав плечами. — Что ты теряешь? Не найдёшь врат али не отопрутся они — вернёшься. Глядишь, Сварог твоего бегства и не заметит. Скажи лучше, о ком так Нянюшка кручинится и ради кого ты против отца пойти готова? Что за бог такой?
— Не могу я имя вам его назвать, под запретом оно в Прави. А так он… Он… — Лёля задумалась, как рассказать подругам про того, кого сама не знала. — Как я и сказывала уже, старый друг, с детства мы знакомы… Вместе выросли, считай, нянюшка нас обоих воспитывала да брата его. А сейчас, быть может, не друг он мне боле, чужак…
— Ой ли речь у нас тут о любви детской первой — чистой и наивной? — хитро прищурилась Благослава. — Расскажи, каков он? Красив али широтой души берёт? Высок али низок? Признавайся, не таи тайны сердечные! Раз за парнем бежишь, так останавливать не буду. В Явь — так в Явь!
— Да ну тебя, Блага, не о том ты думаешь! Друг он мне, просто друг, я же сказала! — Лёля сделала вид, будто разозлилась, чтобы скрыть, как задели слова подруги какие-то глубокие струны в душе. Ведь и правда гадала она про себя, представляла, каким Догода с возрастом стать мог. — Раз помочь бежать мне решила, думай лучше, как Ростислава от двери убрать!
— Ой, этот без приказа батюшки с места не сдвинется. — Скривившись, Благослава наморщила курносый носик. — Как кремень стоит на страже, пугало огородное!
— Так ли и пугало? — улыбнулась Плеяна и облокотилась на стол, чтобы подпереть подбородок ладонью. — Статен, высок, волос вьётся… Многие девушки у нас в тереме по нему вздыхают, и лишь ты одна, как ёжик колючий, поддеть его стараешься.
— Да ну, неправда это… Сдался мне этот увалень… — Щёки Благославы полыхали, и, казалось, стул под ней огнём горит, так ёрзала она, место себе найти пытаясь. Но Благослава не была бы собой, если бы быстро не взяла себя в руки и не сменила русло беседы: — Мы тут, вообще-то, Лёлькиных ухажёров обсуждаем, к которым она на край света бежать собирается…
Несмотря на печальные думы, Лёля не сдержала смешок, так хорошо ей было с подругами. Даже мысль крамольная закралась: а не пустить ли эту бочку горящую под откос — помириться с отцом, покориться его воле, о Догоде и Похвисте забыть, жить и дальше в блаженном беспамятстве, с подружками речи о пустяках бессмысленных вести, рассказы Нянюшки слушать?
Только Нянюшка ведь ничего не забудет, нет у неё такой привилегии. Простит она воспитанницу, конечно, простит за то, что не вспомнит Лёля, с какой мольбой старая няня на неё смотрела, как плакала, вспоминая мальчиков своих потерянных. И Роду лишь ведомо, найдёт ли когда-то Лёля ещё раз платок окровавленный. Повторится ли история няни, пропитанная болью? Вмешается ли батюшка и снова память о Догоде и Похвисте украдёт?
Ради Нянюшки, всех Лёлиных братьев и сестёр воспитавшей, должна она хотя бы попытаться Догоду отыскать, привести на поклон к той, кто ждёт его и любит. Ей бы только в Явь выбраться, а там она что-нибудь придумает. Перуна найдёт, брат поможет, одну не оставит, всё-таки семья… И Лёля поняла, как сможет сбежать из горницы, не потревожив Ростислава.
— Приведите братца Лёля под окошко моё, — низко склонившись над столом, заговорщически зашептала она подругам. — Только проследите, чтобы Полёль ничего не прознал, он батюшке доложит…
— А Лёль ради тебя на любую выходку согласится, ради сестрицы любимой, — зажглись пониманием глаза Плеяны, — не боится Сварога брат твой, лишь посмеётся, что супротив бога великого пойти задумала.
— На Лёля только надежда осталась, без него не обойтись. Скажите, девочки, что в беде сестрица его меньшая. Пусть придёт, вызволит меня, а что дальше будет — Род един знает.
***
Подруги ушли, а Лёля металась по комнате в поисках того, что могло ей понадобиться в путешествии в Явь. Сколько она пробудет без помощи? День? Два? Немного ей надобно всего на пару деньков. А там она братца-Перуна отыщет. Наверное… А если не отыщет? Правь мала, а велика ли Явь? Всё-таки людей, богов и духов вмещает. С другой стороны, уж хоть кто-то из них должен знать, как до Перуна достучаться.
А, что сделано, того не вернёшь! Лёля завернула остатки пирога в белую полотняную салфетку и положила в узелок к остальным своим малым пожиткам: зеркальце она с собой взяла, гребень, куколку обережную, яблоко, а больше ничего не придумала. Ну что придумать той, кто дальше леса запретного не заходила? Казалось Лёле, что сердце её сейчас грудь под рубахой разорвёт да наружу выскочит. И бежать в неизвестность страшно было, и в горнице остаться, воли отцовской дожидаться пугало не меньше.
— Эй, подружки дорогие, выходите плясать, хороводы водить! — услышала Лёля с улицы звонкий голос Плеяны. — Уж знатно потрудились мы сегодня, пора бы развеяться!
Лёля осторожно подошла к окну, стараясь, чтобы её не заметили. Вдруг лицо раскрасневшееся все помыслы выдаст?
А во дворе лёгкие и невесомые в своих белых платьях, словно бабочки-капустянки, сбегали с высоких ступеней Плеяна, Благослава и Негомила. Босые, они выбежали на траву у терема, взялись за руки и образовали маленький, но очень быстрый хоровод. Девушки кружились так, что их длинные волосы развевались на ветру, сливаясь в живописный узор красоты и грации. Лёля знала, что не стали бы подруги без неё забавляться, особенно когда Нянюшка любимая взаперти томится. Напускное это веселье, что-то хитрое они задумали.
Недолго кружились три прелестницы. Вот уже со смехом присоединились к их хороводу другие прислужницы Сварожьего терема, да и с соседних домов где по одной, где по две бежали на звуки веселья помощницы других богов. Вырвавшись из рук соседок, Плеяна вбежала в центр кружащихся и завела песнь:
Вьюн над водой, вьюн над водой,
Вьюн над водой расстилается.
Жених молодой, жених молодой,
Жених у ворот дожидается.
Хор девичьих голосов подхватил высокий голос Плеяны, хоровод закружился быстрее, а песня стала громче, мелодичнее, набирала силу, будто быстрая речка, что бежит с горки крутой.
Вынесли ему, вынесли ему,
Вынесли ему сундуки полны добра.
— Это не моё, ой, это не моё,
Это не моё, а деверя мово.
Песню пели десятки голосов, но Лёля чётко слышала только один. Тонкий, чистый. Знал ли хоть кто-то, кроме неё, что в тот момент не радовалась Плеяна, с лица которой не сходила задорная улыбка? Чувствовал ли хоть один бог, хоть один прислужник, что песнью этой Плеяна, за руку вовлекающая в круг всё больше и больше танцующих, любовь свою несбывшуюся оплакивала, оплакивала день заветный, который для неё так и не наступил.
Вывели ему, вывели ему,
Вывели ему ворона коня.
— Это не моё, ой, это не моё,
Это не моё, а деверя мово.
Лёля видела Дажьбога, остановившегося у ворот усадьбы, видела сестру свою Живу, стоящую на пороге под руку с мужем Велияром. Видела даже, как опустила сестра голову Велияру на плечо, очарованная свадебной песней, а её светлые волосы окутали их обоих мягким покрывалом. И тут, к счастью Лёли, различила она звук, который ждала, на который надеялась. Не могли главные музыканты Прави мимо поющих пройти, и две флейты добавили звенящие ноты к песне Плеяны.
Вывели ему, вывели ему,
Вывели ему свет Настасьюшку.
— Это вот моё, ой, это вот моё,
Это вот моё, Родом суженное.
С приходом близнецов и их задорных дудочек песня будто бы преобразилась. Не зря Нянюшка говорила, что флейты братьев волшебные, будто с самим сердцем в унисон звучат. Молоды были братья Лёли, красивы оба, хоть и не похожи. Странно, единоутробные, а один всегда с улыбкой грустной и мечтательными глазами, а второй — жизнерадостный баловник. Лёле часто казалось, что они с Лёлем на самом деле двойняшками были, а Полёль на пару годков старше. До того сильно она саму себя в чертах брата Лёля и в характере его видела.