- -
- 100%
- +
Вьюн над водой, вьюн над водой,
Вьюн над водой расстилается.
Гости у ворот, гости у ворот,
Гости у ворот собираются.
Плеяна заканчивала весёлую свадебную песню, Лёля слушала тоску, прорывающуюся сквозь каждую её ноту, и растерянно разглядывала свою семью, своих друзей, свой маленький мир, к которому привыкла. Правильно ли она делает, что бежать из него хочет? И ради кого — парня незнакомого? Но не унималось сердце её, будто рука его чья-то стискивала, дышать нормально не давала, давила на грудь. Неужто и правда Родово воспитание, как Плеяна сказала?
Закончилась песня, зычный мужской голос крикнул про ручеёк, и Лёля поняла, что сейчас продолжатся танцы. Руки тряслись, и чтобы успокоиться, Лёля схватила деревянную расчёску и принялась перед зеркалом причёсывать длинные белые волосы.
«Ух бледная, как кикимора. — Лёля ни разу в жизни кикимор не видела, но знала из рассказов няни, что живут они на дне речном, страшные, косматые, с глазами выпученными на пол-лица, вот как у неё сейчас, наверное. — Что ж ты делаешь, девка неразумная? На себя посмотри: маленькая, худая, ручки как тростинки. И с кем ты бороться собралась такая? Со Сварогом, отцом родным! Его все боги и люди боятся, а ты вызов бросила. А Догода… Не взглянет Догода в твою сторону. Мало ли что друзьями в детстве были. Жизнь ты ему сломала, не заступилась, когда из Прави его с братом выгнали, как котят приблудных. Где теперь живёт он? Коли не найду, перед кем прощения вымаливать буду?»
В окно что-то коротко стукнуло. И ещё. И снова. Лёля обернулась на звук и в последний момент успела заметить камушек, отскочивший от стекла. Она кинулась к окну и увидела внизу своего брата, Лёля, с лучезарной улыбкой подкидывающего очередной маленький камень. Флейта музыканта была на поясе приторочена, кудри белые топорщились беззаботно, в глазах прищуренных лучилось лукавство. Рядом с Лёлем стояла Негомила, нервно оглядывающаяся через плечо. Во дворе всё ещё играла музыка, а значит, Полёль за братом не пошёл, девочки его танцами отвлекли, сделали так, как Лёля просила.
Она ухватилась за защёлку окна. Та поддалась со скрипом, провернулась, но оконные створки заело. Лёля отчаянно дёргала рассохшееся дерево, проклиная свои худосочные руки, не привычные к тяжёлой работе. Ходуном ходил старый ставень, но с места не сдвигался. И что теперь, замысел её оборвётся, потому что сил у неё нет окно в собственной комнате открыть? Не ровён час, Ростислав шум из комнаты услышит, благо сейчас пение и музыка хотя бы немного возню её громкую скрывали.
— Род Великий, да что же такое? — бормотала Лёля, сражаясь с древней створкой. Пальцы сводило от боли, а она всё не могла хорошо зацепиться, потянуть ставень на себя. — Али неправа я и не хочешь ты меня из Прави отпускать?
Лёль отбросил камень и смотрел на неё с недоумением, а несчастная Негомила, казалось, вот-вот разрыдается. Лёля сама чувствовала подступающие слёзы. Скоро хоровод разбежится, отец вернётся да сдержит своё обещание памяти её лишить. И тогда даже эту жалкую неудавшуюся попытку сбежать из дома отцовского, поступить по совести, саму себя сохранить не вспомнит она, если с окном строптивым не справится. А сил с ним сражаться и дальше Лёля найти уже не могла, до того пальцы изранила, будто иголок сотни в подушечки впились.
И неожиданно окно распахнулось. Быстро, одним движением, будто кто-то снаружи подсобил, будто бы Род молениям её внял. Лёля отпрянула, когда в комнату вторгся поток холодного ветра, заставив кожу пойти мурашками. День взаперти просидела, а уже забыла, какова вечерняя прохлада. Ободрила она Лёлю лучше свежей водицы. Раскрыв окно шире, Лёля скинула вниз свой узелок с припасами.
— Ты что, сестрица моя шаловливая, удумала? — Лёль вскинул бровь, поигрывая зажатой в пальцах дудочкой. — Чем так батьке напакостила, что запер он тебя?
— Да ерунда это всё, мелочи, — отмахнулась Лёля с широкой улыбкой. Не хотелось ей обманывать брата, но так для него самого лучше будет. — Роду Всемогущему молилась недостаточно усердно, вот батюшка меня и наказал. Знаешь ведь, что вспыхивает он, как лучина сухая, от любого слова супротив.
— Ну, нам ли не знать? — подмигнул ей Лёль. — Чай, сбежать хочешь, с подружками повеселиться? Вон наперсницы твои самую красивую прислали о помощи просить, а то играть им больно уж хочется, а без тебя радости нет.
— Пожалуйста, Лёль Добрый, уважьте просьбу мою и девочек. — Негомила опустила голову в поклоне, а Лёля удивилась, как у Плеяны хватило хитрости послать к Лёлю кроткую и трепетную Негомилу, отказать которой ни у кого совести не достало бы. — Грусть-тоска снедает без главной затейницы нашей.
— Вернусь я, братец, к ужину, не переживай за меня. — Лёля снова лгала брату и мысленно просила за это прощения. Но слишком независимы были Лёль и Полёль да и жили от Сварога-батюшки отдельно, так что гнев отцовский не сильно страшен им был. Лёля же в случае провала теряла гораздо больше. — Мы только до леса пробежимся, ножки разомнём и сразу же обратно.
— Сразу же, — поддакнула Негомила, не поднимая головы.
— Да мне-то что, — пожал плечами Лёль, — хоть вообще не возвращайся, жизнь твоя. И негоже её взаперти проводить.
Лёле вдруг подумалось, что в словах Лёля и во взгляде его с хитринкой скрывалось что-то большее, чем простое разрешение поиграть с подружками на окраине леса. Интересно, помнят ли братья, что случилось с Лёлей и сёстрами, или над их памятью Сварог тоже поколдовал?
— Ну что, готова? Юбки-то подбирай, сейчас прыгать будешь!
Негомила вскинула голову, а Лёля широко распахнула глаза от слов брата. Что делать? Куда прыгать? Её взгляд пересёкся со взглядом Негомилы, и в глазах подруги она прочла тот же вопрос. А Лёль поднёс дудочку к губам и заиграл. Он играл что-то тихое, мелодичное, не привлекая внимания танцующих, но Лёля слышала каждую ноту. И в душе что-то замирало, как тогда, когда Плеяна пела свадебную песнь. Точно так же влюблённо смеялась флейта, а порой будто плакала. Но даже когда плакала, несчастной не была. Отчего Лёля знала, что не страдала дудочка, хотя играла песню грустную, не смогла бы она на этот вопрос ответить, если бы кто спросил.
Лёля стряхнула гипнотическое наваждение, когда рядом зашевелились ветви раскидистого дуба. Словно серебристая дорожка протянулась к её окну, когда дубовая ветвь, повинуясь звукам флейты, стала гибкой, как лоза. Дуб танцевал под песню флейты, песню смеха и слёз, а его ветви выстраивались в подобие лестницы. Не стала Лёля мешкать, дожидаться, пока остановят её Ростислав или батюшка, не вовремя в комнату вошедшие. Поднялась она на невысокий подоконник да выпрямилась во весь рост. Страх на неё нашёл, но только страх какой-то благостный. Казалось, только этот, самый первый шаг сделать нужно, а дальше всё в руках судьбы таится. Ветер, хоть и холодный, приятно шевелил волосы и будто под руки поддерживал. На удивление мелодично переплетались задорные звуки флейты Полёля вдалеке и нежная мелодия Лёля под её окном, будто братья и на расстоянии не прекращали играть вечным дуэтом.
Запретный лес проходил на горизонте серой лентой, звёзды горели крупными бусинами. Выбор Лёля сделала окончательно. Отныне сама она решать будет, что помнить ей, а что забыть. Ни одно воспоминание о жизни своей вечной, жизни бессмертной отцу не отдаст! И словно крылья выросли у Лёли за спиной, когда она шагнула на дубовую ветвь, ступив матерчатыми туфельками на шершавую кору.
***
Будто снова она в догонялки играла, но на сей раз не с подругами, а с батюшкой и силами его всемогущими. Только до кромки леса запретного проводила её Негомила, в обе щеки расцеловала и слова тёплые от Благославы и Плеяны передала. Сколько смогут, прикрывать они её будут, чтобы Сварог раньше времени погоню не выслал. И скучать станут, как по сестрице своей. Всплакнула Негомила на последних словах, а потом сорвалась и ланью шустрой к домам убежала, где танцы ещё не собирались заканчиваться. Лёля была уверена, это брат Лёль ради неё старается, растягивает время веселья.
Одна-одинёшенька Лёля вступила в запретный лес — тёмный, густой такой, что только частокол деревьев виден. Будто завесы из серебра скрывали, что там, впереди, на тропках нехоженых. Красив был лес, и дышалось в нём легче. Лёле думалось, что радуется ей лес, как знакомую старую встречает, беседы молчаливые ведёт, мысли, бегущие быстрым ручьём, успокаивает. И почему другие боги сюда ходить не рискуют? А то и жалуются, что ещё на подходе их сила неведомая останавливает.
Где-то здесь она в последний раз играла с Догодой. Где-то и куст тот смертоносный с шипами притаился. Хотела бы Лёля его отыскать, вдруг смогла бы частицу памяти своей урвать, но только где искать — она не знала. Да и времени не было. Сварог Великий в любой час мог за ней явиться, а Лёле ещё ничего, похожего на дверь во внешний мир, не встретилось.
Зато встретилась ей та, кого Лёля в лесу найти не ожидала. Из-за толстого ствола осины привычным неспешным шагом, потягивая каждую лапку, вышла её знакомая серая кошка. Лёля осторожно протянула пальцы и коснулась серебристой шёрстки. Чувство мягкости притупило неприятное ощущение в пульсирующих подушечках пальцев, пострадавших в борьбе с оконными створками. Кошка требовательно мяукнула, уставившись на Лёлю голубыми глазами-звёздочками.
— Откуда ты здесь, дружок? — Лёля присела, чтобы удобнее было гладить тёплую, мурлыкающую на весь лес кошку. Кошка и так и этак кружила вокруг Лёли, подставляя для ласки то бочок, то ушко, то подбородочек узкий. — Голодная ты, верно? От пирожка с мясом не откажешься?
Лёля отломала кусочек от взятого из дома пирога и бережно положила на траву, а серая кошка с аппетитом накинулась на угощение. Должно быть, потерялась в лесу, несчастная животинка, вот и оголодала. Что же делать с ней, бедовой? Не бросать же на произвол судьбы. Придётся хотя бы до окраины леса отвести, а там уже на милость Рода передать — али отыщет дорогу домой по запаху, али к хате чьей-нибудь прибьётся.
Лёля печально вздохнула:
— Ну что, потерянная моя, пойдём хозяев твоих искать?
Она ещё раз напоследок погладила за ушком кошку, которая закончила трапезу и вытирала мордочку лапкой.
— А чего меня искать? Вот же я.
Голос, неожиданно прозвучавший посреди безлюдного леса, заставил Лёлю вздрогнуть. Она подняла голову и ахнула. Возвышался перед ней терем богатый, двухэтажный, с резными наличниками и крутой лестницей. Да только не было этого терема на опушке минуту назад. А на лестнице терема стояла женщина красы такой, что дар речи у Лёли напрочь отнялся.
— Так вот к кому кошка моя из лесу бегала, — насмешливо фыркнула незнакомая красавица, рассматривая Лёлю сверху вниз. — Аксинья умная, лиходею не доверится. Ну что, проходи внутрь, коли пришла. Али опасаешься гостьей самой Мокоши стать?
Глава 4
— Неужели речь потеряла? Не думала я, что дочь Сварога цыплёнком трусливым окажется. — Мокошь пренебрежительно фыркнула и дёрнула губой. — Аксинья, царапни её, что ли, разок, пусть в чувство придёт.
— И вовсе я вас не испугалась, — проглотив комок страха, ответила Лёля и поднялась с колен. Вопреки наказу хозяйки, серая кошка царапаться не стала, а плотнее прижалась к ногам Лёли и потёрлась пушистым ушком о её платье. — Удивилась я. Только что в лесу сидела, кошку гладила… А тут… Терем вдруг из ниоткуда! И вы…
Лёля понимала, как глупо звучат её слова, но во все глаза разглядывала дорогой, богато украшенный дом. Не было его на поляне раньше, да и поляны не было! Один лес кругом. И вдруг, как по мановению руки Родовой, всё переменилось. Вместо подлеска густого дорожка, камнем мелким выложенная, и ведёт она к лестнице высокой, добротной, с крепкими перилами. На окошках занавески тонкого плетения, балкон деревянные колонны подпирают, выполненные работой умелой. Не соврала бы Лёля, если сказала, что дом этот лесной её собственному дому по красе не уступает. И как таилось богатство такое в чащобе, как не наткнулась она на него во время прогулок по лесу запретному?
— Нравится? — с гордостью спросила Мокошь, оборачиваясь к терему. — И мне нравится. Не понять то брату моему, как приятно в теле живом жить, вещами красивыми себя окружая. Сколько раз уговаривала его в Правь спуститься, ощутить как благо, когда трава ног босых касается, но упрямится он, не нужна ему плоть. Среди звёзд вольготнее духом свободным носиться.
— Ой, а брат ваш… — Лёля прижала ладонь к щеке, с ужасом вспоминая, чему учил её отец, — никак Род Великий?
— А кто же ещё? — повела тонкой бровью Мокошь. — Он самый и есть.
«Погибла я… — подумала Лёля, обессиленно опуская плечи и утыкаясь взглядом в камни дорожки. — Мокошь — Рода Великого сестра. Жизни и смерти повелительница. И что мне в доме батюшки не сиделось? Одну из трёх величайших богов потревожила».
— Глянь, Аксинья, дрожит, как зайчонок новорождённый, подружка твоя. Ну, чего пригорюнилась-то?
Лёля боялась поднять голову, смотреть на Мокошь казалось ей кощунством, однако голос высшей богини звучал дружелюбно. Рискнув, Лёля бросила быстрый взгляд из-под упавших на лицо волос. Неужто Мокошь улыбается? Она снова уставилась в землю. Да нет, показалось, быть такого не могло.
— Эх, ребёнок, не стой передо мной, голову к долу опустив, непривычно мне. Ты б ещё на колени упала. — Рядом мягко зашуршала ткань, в поле зрения Лёли мелькнуло что-то тёмное, а затем её плеча коснулась осторожная рука. — Никто ещё передо мной головы не склонял. Не та я богиня, что молитвам чужим внемлет. Сама знаешь поговорку: «Мокошь просить о чём-то, как гору двигать».
— Простите, Мокошь Великая, что без спроса я к дому вашему пришла. — Лёля с опаской выпрямилась и залюбовалась совершенным, без единого изъяна лицом возвышающейся над ней Мокоши.
Неспроста Мокошь с горой сравнивали, она казалась высеченной из отполированного мрамора. Сама высокая, талия тонкая, а грудь полная, украшенная рядами жемчугов и самоцветов. Кожа гладкая, скулы острые. А глаза пронзительные, умные. Ещё бы, вековая мудрость в них заключена была.
— Может, это я сама пред тобой открылась, не думала ты о том? Редко у меня гости бывают, и не по моей это воле, — печально усмехнулась Мокошь. — Никто не хочет встречаться с той, кому Родом золотые ножницы судьбы доверены. Авось нить их жизни перережу. — Она криво улыбнулась. — Ты ведь тоже меня боишься?
— Уже не так сильно, — призналась Лёля, всё ещё стесняясь смотреть в мудрые серые глаза напротив. — Злой вы не кажетесь. Даже чем-то на матушку мою похожи.
— Вот тут желаемое за действительное не выдавай. Лада добра и к помощи людям явьским охоча, мне же они интересны лишь как часть Древа Мироздания. Не поверишь, насколько занимательно иногда их судьбы складываются.
Кивком Мокошь указала на отворенную дверь и без лишних слов двинулась к лестнице.
Серая кошка лениво последовала за хозяйкой, но на первой ступени остановилась и села, грациозно обвив себя хвостом. Мокошь же поднималась, обметая лестницу подолом длинного платья, но у самой двери обернулась:
— Чего замерла, суслик потревоженный? Не видишь, Аксинья ждёт, да и мне поговорить с тобой надобно. Ох, брат, до чего же Берегиня у тебя недогадливая, — закатила глаза Мокошь и пожаловалась в пустоту, а затем скрылась, оставив дверной проход зиять интригующей темнотой.
«Ой, да что ж это я, право, Мокошь ждать заставляю. — Лёля подхватила юбку и бегом припустила за ушедшей богиней. — Чудной день какой: из дома отчего вырвалась и вот где оказалась».
Лёлю снедали два чувства — страх и любопытство. Боязно ей было, что доверилась богине незнакомой вместо того, чтобы по замыслу своему действовать. И любопытно: откуда Мокоши про неё ведомо, о чём она поговорить желает? И если откровенно, успокаивало Лёлю присутствие Аксиньи — не стала бы кошка у плохой хозяйки жить. Хотя кто их знает, колдовские они животные.
Она вбежала в дверь и едва успела затормозить, чтобы не врезаться в величавую фигуру Мокоши. Как оказалось, высшая богиня ждала Лёлю за порогом, и бровь её укоризненно поползла вверх от такого поведения гостьи. Лёля открыла было рот, чтобы в очередной раз извиниться, но от удивления и полслова не смогла вымолвить.
Таких чудес она в жизнь не видала! Терем-то с загадкой оказался! Он и снаружи выглядел просторным, а внутри так конца-краю ему не было. И стены, и пол, и даже потолок покрывали нити! Звёзд на небе меньше, чем нитей у Мокоши в доме! Разных цветов, толщины разной, в покое они не находились. Бежали нити живые, петляли, извивались, с другими переплетались да снова расходились, чтобы в конце остановиться на веретене.
Держала веретено в руках юная девушка, с румянцем нежным, точно липов цвет, на детских щёчках. Платье белое с золотой вышивкой, в тёмных русых волосах цветы серебряные вплетены. Быстро бегали неутомимые пальцы, толстые нити ровно ложились на гладкое дерево веретена, будто бесконечный ковёр пред этой умелой девушкой расстилался. А она восседала на мягкой лавочке и даже глазом не повела на незваную посетительницу.
— Это Доля, помощница моя, Родом пожалованная, — взмахом головы указала на девушку Мокошь. — Судьбы человеческие прядёт да на веретено своё сматывает. Коли много смотает, берёт ножницы золотые и нити перерезает, новым судьбам место освобождая.
— Вот так и перерезает? Ни за что ни про что? И что тогда, умирает человек? — ужаснулась Лёля, не отводя глаз от веретена Доли. Хоть и много нитей помощница Мокоши на него намотала, а работала легко, споро, будто весило это веретено всего ничего.
— Это жизнь. — Мокошь безразлично пожала плечами. — Род пожаловал, Род и забрал, когда срок пришёл. Поверь, многие хотели бы на веретене у Доли оказаться. Она судьбу хорошую плетёт, добрую. Но есть и те, кому от рождения Недоля уготована.
Тогда только заметила Лёля в углу на лавке покосившейся сгорбленную старушку в сером тряпье. Тёмен тот угол был, Лёля могла разглядеть лишь космы седых волос, выбивающихся из-под грязного платка, и то, как плечи старушки дрожали. И руки дрожали, крутившие старое щербатое веретено. Блеснул свет звёздный в окошко, на лицо морщинистое упал, и поняла Лёля, что старушка плачет. Тихо, непрерывно плачет. Слезами омывает тонкие блёклые нити, будто бы нехотя идущие к её веретену. Нити цеплялись за острые края покорёженного веретена, пушились, истончались, но не обрывались до конца, продолжая путь в ожидании часа, когда милосердные ножницы Мокоши прервут их существование.
«Род Великий, спаси и сохрани тех, кому Недоля по судьбе выпала, — мысленно взмолилась Лёля, глядя, как проплывает мимо неё ручеёк несчастных нитей, за каждой из которых стояла чья-то жизнь. — Дня не пройдёт теперь, чтобы не просила я тебя хотя бы о мгновении счастья для тех, кому страдать суждено».
И всё же, к радости Лёли, у Недоли было гораздо меньше работы, чем у юной красавицы Доли. К Доле будто река полноводная текла, а у Недоли так, родник среди лесной чащи. Молчала Лёля, не решаясь вопросы задавать в этом необыкновенном доме. И помыслить она не могла до встречи с Мокошью, что мир под Правью так велик.
— А здесь только людские нити? — наконец несмело спросила она, не отрывая взгляда от бесконечного движения вокруг.
— Не только. У и богов, и у духов свои нити имеются. Только чтобы их разглядеть, сноровка нужна. — Наклонилась Мокошь и подхватила из бегущего потока что-то, похожее на тонкую паутинку. — Вот смотри, — показала она тончайшую нить Лёле, — где-то в Яви Полудница живёт, полей обработанных хранительница. Её люди привечают, крынку воды да хлеба ломоть на поле оставляют, чтобы и дальше урожай оберегала, чтобы солнце зерно не сожгло, да дожди не побили. Хотя о чём это я, не знаешь, поди, что солнце и дождь такое?
Лёля замотала головой, с интересом разглядывая полупрозрачную нить, клубящуюся в пальцах Мокоши. Возможно, то воображение Лёлино разыгралось, но будто запах чего-то травяного, терпкого, как полынь, от нити той она почувствовала. Вот же диво какое! Сколько в Яви всего необычного! Не зря говорила Плеяна, что мир там совсем другой.
— Покажу тебе нить Ярило-бога. Каждое утро начинает он путь свой на колеснице небесной и каждый вечер к земле на покой опускается. Радость людям несёт, свет, тепло, но и смерть порой. — Мокошь прищурилась, и на поверхности нитей тут же показалась нить, точно из золота расплавленного свитая. — А вот и он, тот, кого в Яви солнцем кличут.
— Красота-то какая! — не удержалась Лёля и коснулась яркой нити. Пальцы согрелись небывалым теплом. — А цвет удивительный! Как золото, только светлее, горячее будто бы!
— Быть может, смогла бы ты Явь полюбить, коль оказалась бы там, — таинственно и мягко улыбнулась Мокошь, передавая Лёле пылающую нить. — Сдаётся мне, именно ты Яви поможешь, зайчонок трусливый. Непорядки там происходят, не нравится мне то. Пойдём в горнице моей потолкуем, да и поработать мне пора.
Мокошь отбросила с плеча длинные волосы, и, словно повинуясь её непроизнесённому приказу, волшебные нити судеб расступились, открыв узкую дорожку к лесенке на второй этаж. Лёля с трепетом, боясь случайно дёрнуть и разорвать, опустила на пол ярко-золотую тоненькую нить, что ей доверила Мокошь, подобрала подол повыше и медленно пошла следом за новой знакомой. И жутко было в доме Мокоши, особенно когда нити её змеились над головой, струились по потолку так же свободно, как и по полу, а звук безостановочного шуршания стоял в ушах, но и уюта хоромам богини было не занимать.
Пол, от нитей освобождённый, блестел тёмным деревом, из окон серебряный лес виднелся и небо звёздное. Лестница, по которой Лёля поднималась за Мокошью, не скрипела, изгибалась винтом. И отчего-то казалось Лёле, что если надумает батюшка её отыскать, в тереме Мокоши не сыщет. Не каждого Мокошь в обитель свою приглашала, да и, как сестра Родова, по званию выше Сварога была. Видно, не имела верховная богиня намерения Лёлю обратно в дом отчий отправлять и нравоучениями мучить. Интересно, что за разговор Мокошь надумала?
***
— Знаешь, хоть и не молится мне род людской, да за жизнью я их наблюдаю. Более того, я им жизнь и даю. — С этими словами Мокошь несколько раз прокрутила колесо огромного ткацкого станка, стоящего у стены её светлой, красиво убранной комнаты.
Сотни новых нитей вырвались из-под спиц колеса и устремились вниз по лестнице, слившись со своими предшественницами, спешащими к веретёнам Доли и Недоли. Лёля почтительно отошла, чтобы, убереги её Род, не оскорбить кого, на нитку судьбы наступив.
— Я вижу всё, что в Яви происходит, — продолжала Мокошь, неторопливо поворачивая колесо, рождающее новые и новые нити. — Я знаю, как Скипер-Змей с твоей помощью на Явь напал, многих взмахов ножниц мне раздолье ваше стоило… Не смущайся так, говорю как есть. Под заклятьем ты была, потому и не корю.
— До недавнего момента я и сама о том не знала, — стыдливо ответила Лёля и перевела взгляд на подрагивающие огоньки свечей в деревянном подсвечнике. Когда-то таким же пламенем прошлась она по жизням чужим. — Это странно, винить себя в том, чего вспомнить не могу? Винить отца за то, что из нас троих оставил память только Морене?
— Не скажу, что отца твоего не понимаю. Зачем истязать себя мыслями о том, что изменить не дано? Но раз уж прознала ты про старые проступки свои и сестёр, хочу о помощи тебя просить.
— О помощи? Да чем же я вам, Мокоши Великой, помочь смогу? — Лёля удивилась неожиданной просьбе. И ещё больше её удивило осознание того, что ей очень хочется быть полезной этой прекрасной, благородной богине.
— Смертей в Яви стало больше, чем того положено. Боги на Древе Мироздания не просто так рождаются — каждому Родом своя забота определена, даже тёмным богам Нави. Благодаря этому круговорот жизни на Древе происходит. Но нарушилось что-то в равновесии сил высших. Союз между Правью и Навью на честном слове держится, Явь давно уже сама по себе живёт. Присядь. — Мокошь опустилась на резной деревянный стул у ткацкого станка, а Лёле указала на лавку рядом. — Слышала я, путь в мир людей ты ищешь. Зачем?
— Ну… — Лёля села на лавочку, сжала в пальцах ткань белой юбки, выдохнула. Думала глаза опустить, чувства спрятать, но не решилась. Храбрость свою собрала, да прямо перед собой глянула. — Я и сама не понимаю. Сначала хотела я бога одного явьского повидать, хотела батюшке доказать, что и без него прожить могу, а теперь… После того что увидела я в хоромах ваших, жуть как мне не терпится на мир другой хоть глазком одним взглянуть! Узнать, каково это, когда над головой не только звёзды, ощутить, что такое дождь, может быть, Полудницу встретить, ту самую, нить которой паутинке подобна… Я будто не в полную силу жила до того, как Нянюшка тайны о прошлом моём открыла. А как с вами встретилась, так и вовсе мне кажется, что раньше я сон смотрела, а теперь проснуться готова, — закончила Лёля.