- -
- 100%
- +
На выходе он обернулся. Монтесума смотрел ему в спину, перебирая бусы. Соболев понял: этот человек боится не чужаков. Он боится пророчества — белого бога с востока. И не знает, верить или нет.
Раздел 4. Циновка и потолок
Его отвели в комнату — не тюрьму, не покои, а нечто среднее. Глинобитные стены, окно с решёткой, циновки, кувшин с водой, миска с лепёшками и рыбой. У стены — двое стражников.
Соболев сел, стянул берцы. Поел. Запил водой.
Закрыл глаза. В наушнике, почти на грани слышимости, голос Виолы:
— Сев… ты жив?.. Мы ждём… отвечай…
Он коснулся наушника два раза: «Я жив. Всё нормально».
— Не уходи… мы держимся…
Он коснулся ещё раз: «Понял. Ждите». И провалился в тяжёлый сон.
Проснулся от стука. Вошёл Коауак.
— Великий Тлатоани сказал, ты вернёшься. Он даст охрану. Ты можешь идти.
Соболев надел берцы. Встал.
— Идём.
Они вышли. У входа ждали четверо воинов в шлемах-ягуарах. Пирога у причала.
Солнце поднялось высоко. Теночтитлан в дневном свете был оглушающим. Но Соболев смотрел на восток, где стояла белая точка «Star of the West». Там были его люди. Там был долг.
Пирога отчалила. Соболев сидел на носу, молчал, не оглядывался. Он возвращался.
Конец второй главы.
Глава 3. Голос с воды
Раздел 1. Золотой час
Пирога шла медленнее, чем ночью. Вода в каналах стала мутной — утренний приток людей и лодок поднимал со дна ил. Навстречу то и дело попадались другие пироги: с рыбой — серебристой, ещё бьющей хвостом; с тюками хлопка, белыми, как облака; с клетками, полными птиц. Соболев заметил: никто не смотрит на него с удивлением. Чужак в чёрной куртке, сидящий на носу военной пироги рядом со знаменитым Коауаком, вызывал любопытство, но не панику. Значит, о нём уже знали. Весть разнеслась быстрее, чем он успел доплыть до дворца.
Теночтитлан в утреннем свете оказался неузнаваем. Ночью он казался скопищем тайн и теней — огромным спящим зверем, который дышал дымом и кровью. Сейчас же город предстал во всей своей кипучей, почти безумной жизни, как муравейник, который кто-то пнул ногой. Сотни лодок сновали по каналам, женщины в ярких юбках торговали лепёшками с лотков на плотах, дети ныряли в воду прямо с мостов, поднимая тучи брызг, сверкавших на солнце, как россыпи кварца. Солнце, уже поднявшееся на ширину ладони над пирамидой Уицилопочтли, жарило немилосердно.
Коауак сидел на корме, не глядя на Соболева. Он что-то тихо говорил гребцам — те кивали, не переставая работать вёслами, их движения были отточены до автоматизма. Соболев вслушивался, но испанского в речи Коауака больше не было. Только гортанный науатль, резавший слух непривычными звуками — не как человеческая речь.
Пирога вышла в озеро. Здесь стало просторнее, но и опаснее — открытая вода, никаких укрытий, только гладкая поверхность, отражавшая небо, как зеркало, в которое страшно смотреть. Соболев оглянулся на город. Он уже отдалился, но всё ещё был виден: пирамиды, плотины, белые стены дворцов — и дым. Чёрный, густой, жирный, он поднимался откуда-то из центра, закручиваясь в спирали, похожие на пальцы. Не от костров. От жертвенников.
— Алтай, — сказал он в рацию, уже не скрывая микрофон. — Ты меня слышишь?
На этот раз ответ пришёл почти сразу.
— Сев! Слышу. Ты вышел из города. Дрон видит пирогу. До корабля километров пять. Мы тебя засекли.
— Что на корабле?
— Порядок. — Капитан собрал совет. Пассажиры паникуют, но Виола их держит. Боцман выставил охрану на все шлюпочные палубы. Все живы.
— Передай: через час буду на борту. Пусть готовят горячий душ и нормальную еду. Скажи Бамблу, пусть разливает ром. Всем. Бесплатно.
— Понял. — Алтай отключился.
Соболев убрал руку. Коауак смотрел на него. Так смотрят на странный механизм, пытаясь угадать его устройство. Ни страха, ни восхищения — только холодное любопытство хищника, который не торопится нападать, потому что ещё не понял, с кем имеет дело.
— Ты говоришь с духом? — спросил он на ломаном испанском. — С тем, кого не видно?
— С другом, — ответил Соболев. — Он далеко. Но я его слышу. И он слышит меня.
Коауак помолчал. Потом кивнул, как человек, который принял что-то необъяснимое и решил не тратить на него силы. Некоторые вещи лучше не понимать. Некоторые вопросы лучше не задавать.
— Твой дом, который плывёт, — сказал он. — Он большой?
— Очень большой. В нём живут тысячи людей. Как в городе.
— Людей с твоей кожей?
— Разных. Белых, чёрных, жёлтых. Всяких. Со всех земель.
Коауак усмехнулся.
— И они все слушаются тебя?
— Нет. Они слушаются капитана. — Соболев помолчал. — Но, когда надо стрелять — слушаются меня.
Пирога подошла к берегу — к тому самому песчаному пляжу, где Соболев оставил лодку. Надувная резиновая лодка всё ещё была там, закиданная ветками. Он вышел первым, разгрёб ветки, проверил мотор. Тот заурчал, подчиняясь.
Коауак и четверо воинов остались в пироге. Пирога покачивалась на лёгкой волне, воины сидели неподвижно, как изваяния, — только перья на шлемах трепетали от ветра, да копья поблёскивали обсидиановыми наконечниками.
— Ты вернёшься? — спросил Коауак. Вопрос прозвучал не как приказ, не как просьба, а как проверка на слом. Словно он хотел понять, чего стоит слово чужака.
— Да. Скоро. Я дал слово.
— Слово чужака мало стоит.
— Моё слово стоит. Ты проверишь.
Коауак посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул и что-то сказал гребцам. Пирога развернулась и пошла обратно, к городу.
Соболев сел в свою лодку, запустил мотор и двинулся к кораблю.
Раздел 2. Корабль-призрак
«Star of the West» стоял на якоре в трёх километрах от берега. Соболев увидел его сразу — огромный, белый, чужеродный на фоне зелёных джунглей и синего неба. Он был как кит, выброшенный на мель в пресном озере — величественный и обречённый.
Соболев подошёл к штормтрапу. Его уже ждали — Конь спустился на полпути, перегнулся через леер, протянул руку. Ладонь горячая, шершавая, пахла машинным маслом и табаком — запах, который Соболев вдруг осознал, как запах дома.
— Сев, твою мать, — сказал Конь, помогая ему подняться. — Ты как? Живой?
— Жить буду.
— Виола всех на уши поставила. Думали, тебя уже на жертвенник утащили. Грек уже позицию выбирал, откуда стрелять по городу.
— Пока нет. Рано.
Он поднялся на борт. Палуба была пустой — только дежурные у лееров, смотревшие на него с напряжённым любопытством. Соболев прошёл к центральному входу.
Первым его встретил Боцман. Седая борода, красные от бессонницы глаза, руки, сложенные на груди.
— Живой, чёрт, — сказал он. — Хорошо.
— Где капитан?
— В конференц-зале. Собирает совет. Я сказал: ждём тебя. Без тебя не начинали.
— Идём.
Они пошли по коридору. Корабль изменился за те сутки, что Соболева не было. В воздухе висело напряжение, как перед грозой, когда небо становится медным, а тишина — липкой. Люди — пассажиры, стюарды, официанты — смотрели на него с надеждой и страхом. Женщина с третьей палубы — миссис Голдберг, он узнал её по ярко-рыжим волосам, которые она красила, наверное, ещё в прошлом веке, — стояла у двери своей каюты и плакала. Муж обнимал её за плечи и что-то шептал. Она всхлипывала и повторяла: «Я хочу домой, я хочу домой». Её голос был высоким, детским, совсем не соответствующим морщинистому лицу.
Соболев ускорил шаг.
Раздел 3. Совет
Конференц-зал находился на палубе A, рядом с рестораном «Атлантис». За длинным столом сидели: капитан Флейшман, старпом Рейнольдс, Виола, Алтай, Химик, Кукла, Грек, братья Фроловы, Фантомас и трое пассажиров.
Сэр Хьюберт — британский пенсионер, тот самый, с роллс-ройсом в трюме. Вместо твидового пиджака на нём была льняная рубашка с коротким рукавом, но галстук-бабочка остался — чёрный, шёлковый, единственная вещь, связывавшая его с прежней жизнью. Лицо красное, вытянутое, с глубокими морщинами вокруг глаз, ставшими глубже за одну ночь. Он сидел прямо, как на приёме у королевы, и только пальцы, нервно барабанившие по столу, выдавали его состояние.
Дон Эрнесто — мексиканский кардиохирург. Высокий, седой, с цепким взглядом человека, привыкшего принимать решения за доли секунды. Он сидел, положив руки на стол, и не отрывал глаз от Соболева.
Лена — немецкая студентка. Лет двадцати двух, русые волосы собраны в хвост, на лице — смесь страха и азарта. Она пришла в чём спала — в джинсах и футболке с надписью «Technische Universität Berlin». Пальцы перепачканы чем-то синим — чернилами; она что-то рисовала на салфетке. На салфетке была пирамида.
Флейшман встал, когда Соболев вошёл. Виола пододвинула ему стакан воды. Он выпил, поморщился — вода была тёплой и пахла хлоркой.
Соболев рассказал всё. Без эмоций, без прикрас. Тропа, пирога, каналы, город, пирамиды, запах крови, дворец, жрецы, Монтесума, Коауак, патрон. И то, что завтра — или через несколько дней — он вернётся во дворец уже не один. Когда он закончил, в зале повисла тишина. Слышно было, как гудит вентиляция и как тикают настенные часы, которые никто не заводил уже сутки.
Первым заговорил сэр Хьюберт. Он поправил бабочку.
— Молодой человек, — сказал он. — Вы хотите сказать, что мы попали в прошлое? В эпоху ацтеков? И что их император — тот самый Монтесума, которого убили испанцы?
— Тот самый, — ответил Соболев. — Но испанцы ещё не пришли. У нас есть годы. Может быть, десять. Может быть, пятнадцать.
— И вы предлагаете заключить с ними союз?
— Я предлагаю не дать им перерезать нас всех, как только они поймут, что мы не боги.
Дон Эрнесто подал голос. Спокойно, как на консилиуме.
— Сеньор Соболев, я историк по образованию. Кардиология — это моя вторая профессия. Монтесума — фигура сложная. Он не просто император. Он — верховный жрец, военачальник и главный судья. Если вы произвели на него впечатление, это уже много. Но если вы вернётесь к нему с пустыми руками — он сочтёт вас лжецом. А лжецам у них вырезают сердца.
— Я вернусь с оружием. И с теми, кто умеет его показывать.
— Оружием, которое кончится через один бой, — резко сказал Флейшман. Он поднялся, обошёл стол, остановился напротив Соболева. — Соболев, я не военный. Я капитан. Моя задача — спасти людей. А вы предлагаете воевать с империей, у которой миллион подданных?
— Я предлагаю не воевать. Я предлагаю показать силу, чтобы нас не тронули.
— А если тронут? Четыре тысячи патронов против ста тысяч копий?
— Тогда мы умрём, — спокойно сказал Соболев. — Но умрём мы в любом случае, если ничего не делать. Ацтеки рано или поздно придут на корабль — из любопытства, из жадности, из страха. И тогда наши автоматы не помогут, потому что их будет слишком много. Единственный шанс — стать им нужными. Не врагами, не богами — союзниками.
Лена подняла руку.
— Извините, — сказала она с сильным акцентом. — Я, может быть, не понимаю чего-то. Но если мы в прошлом, то мы можем изменить историю. Мы можем предотвратить геноцид. Разве это не стоит риска?
— Девочка, — сказал сэр Хьюберт, — вы смотрели слишком много фильмов. Изменение истории — это не просто «спасти индейцев». Это значит, что ваши родители, возможно, не встретятся. Что вы не родитесь.
— А разве это важно, если мы уже здесь и не можем вернуться? — спросила Лена.
Дон Эрнесто улыбнулся — впервые за весь разговор, тепло, по-отечески.
— Умная девочка, — сказал он. — В неё я верю больше, чем в нас, стариков.
Флейшман поднялся. Обвёл взглядом стол.
— Голосуем. Кто за то, чтобы Соболев возглавил делегацию к Монтесуме и начал переговоры о военном союзе?
Поднялись руки. Соболев не поднимал
Рейнольдс воздержался. Флейшман проголосовал последним.
— Я против, — сказал он. — Но решение совета меня обязывает. Соболев, вы получите карт-бланш. Но помните: на корабле три тысячи гражданских. Они не стреляли, не убивали и не готовы умирать за ваши идеи.
— Они уже умирают, капитан, — сказал Соболев. — Каждый день без лекарств, без связи, без надежды на возвращение. Единственный способ выжить — построить здесь мир, где у нас есть место.
Он вышел из-за стола. На пороге обернулся:
— Завтра утром я ухожу на берег. Со мной — Виола, Кукла, Грек, Миха. Тиша остаётся за старшего. Оружие — четыре автомата, один пулемёт, пистолеты всем. Патронов — три тысячи. Покажем ацтекам, что мы умеем. А там — как боги положат.
Он вышел. За ним — тишина. Только сэр Хьюберт тихо сказал: «Богов нет, молодой человек. Есть только мы и наши ошибки».
Раздел 4. Обычные люди
Утром Соболев вышел на палубу. Народ гулял. В бассейне плескались дети — они ещё не понимали, что случилось. У бара Бамбл разливал «Маргариту» — запасы текилы были ещё приличные, но он экономил их, разбавляя соком. В шезлонгах загорали женщины в бикини, их кожа уже успела стать бронзовой под чужим солнцем. Если не знать, что корабль застрял в прошлом, можно было подумать, что это обычный круизный день, что за горизонтом Майами, а не джунгли, из которых идёт дым.
Но пассажиры изменились. Соболев видел это по глазам. По тому, как они сбивались в группы, шептались, оглядывались на горизонт, за которым — ничего. По тому, как некоторые — особенно пожилые — сидели в одиночестве, уставившись в одну точку, и не замечали, как остывает кофе в их чашках.
Виола подошла сзади. Встала рядом, оперлась на леер
— Тяжело им, — сказала она. Я была у миссис Голдберг сегодня утром. Знаешь, что она сказала?
— Что?
— «Я только что купила внуку велосипед. Он ждёт его к субботе». — Виола помолчала. — Она не плакала. Сидела с абсолютно сухими глазами и перебирала пуговицы в коробке. Пятьдесят семь лет коллекционировала пуговицы. Знаешь, зачем?
Соболев покачал головой.
— Чтобы пришить на пальто, когда поедет в гости к дочери. Дочь живёт в Бостоне. Она копила на билет два года.
— Откуда ты знаешь?
— Она рассказала. За сорок минут рассказала мне всю свою жизнь. И пуговицы. Господи, эти пуговицы. Она их сортировала по цвету, по размеру, по материалу. У неё была коробка из-под сигар, доверху набитая пуговицами. И она сказала: «Теперь уже не пригодится».
Соболев молчал. Смотрел на воду. Вода была чёрной, только у борта — белая пена.
— А другие, — продолжала Виола. — Семья из Техаса. Отец — баптистский пастор. Он каждое утро собирает пассажиров на молитву на корме. Там уже человек двести собирается. Молятся о спасении. Он говорит, что Господь послал им испытание. А жена его плачет в каюте по ночам, потому что их младшая дочь — астматик, а ингаляторы кончатся через неделю.
— У нас есть запасы.
— Есть. А через месяц? Через два? Что мы будем делать, когда антибиотики кончатся? Лечить их травами? Дон Эрнесто сказал, что местные знахари умеют останавливать кровь, но не знают, что такое инфекция.
Соболев не ответил.
Они постояли ещё несколько минут в тишине. Потом Виола повернулась к нему. Её глаза были красными, но она не плакала. Виола никогда не плакала при нём.
— Сев. Ты ведь понимаешь, что мы не вернёмся? Не на Землю. Не домой.
— Понимаю.
— И что многие умрут?
— И это понимаю.
— Тогда зачем ты это делаешь?
Соболев посмотрел на джунгли. Там, за полосой зелени, поднимался дым.
— Затем, — сказал он, — чтобы некоторые — не все, но некоторые — могли пришить пуговицы к пальто. И чтобы дети в бассейне не спрашивали, почему вода красная.
Виола долго смотрела на него. Потом кивнула и ушла. Её шаги были тихими, почти неслышными. Соболев остался один.
Раздел 5. Железо и люди
Оружейная находилась на палубе G, в техническом отсеке, который на планах значился как «помещение для уборочного инвентаря». Соболев открыл дверь кодом, который знал только он, Фантомас и Боцман. За дверью была стальная клетка — решётка, сваренная из арматуры, замок на два оборота. Внутри — стеллажи.
Соболев включил свет. Двенадцать автоматов Калашникова — разных модификаций. Все в смазке, с полными магазинами. Он провёл рукой по стволам, проверяя, не появилась ли ржавчина — влажность здесь была бешеная, конденсат скапливался на металле за ночь. Чисто.
Четыре снайперских винтовки. Три пулемёта ПКП «Печенег» — на сошках, рядом коробки с лентами. Тяжёлые, неудобные для джунглей, но если придётся оборонять корабль — лучшего оружия не придумать. Один «Корд» — крупнокалиберный, 12,7 мм.
Гранаты. Больше сотни. В основном дымовые и светошумовые. И два РПГ-26 — ручных противотанковых гранатомёта.
Патроны. Сорок одна тысяча двести. Этого хватит на одну большую операцию. Не на войну. Не на выживание.
— Маловато, — сказал он вслух.
— Чего маловато? — спросил Фантомас, появившийся в дверях неслышно, как тень.
— Всего. Патронов, времени, надежды.
— Сев, у нас есть завод? Нет. Есть лаборатория? Химик что-то мутит с порохом, но это пока сырые опыты. У нас есть одно преимущество: они не знают, что мы умеем. И мы не должны показывать всё сразу.
— Я знаю.
— Тогда зачем грустишь? — Фантомас подошёл ближе. — Ты сделал то, что должен был. Ты вернулся живым. Остальное — потом.
— Я не грущу. Я думаю. Как научить пятьдесят человек стрелять так, чтобы они попали во врага, а не в себя. Как объяснить Монтесуме, что его боги молчат, а наши пушки говорят.
— Объяснишь, — сказал Фантомас. — Ты умеешь. Ты всегда умел.
Он ушёл. Соболев постоял, глядя на стеллажи с оружием. Потом выключил свет, закрыл оружейную и вышел. В коридоре было темно, только аварийная подсветка горела синим.
Раздел 6. Среди своих
Вечером Соболев собрал свою команду в столовой для персонала. Комната была тесной, пахло жареной рыбой и дешёвым кофе, который Химик варил из последних запасов. Столы сдвинуты, все сидели вплотную, локти соприкасались. Братья Фроловы заняли полдивана, Кукла сидел на подоконнике и вертел в руках нового вязаного пингвина. Грек приткнулся у стены, снайперская винтовка в чехле стояла рядом. Боцман наливал себе коньяк в пластиковый стаканчик — ровно в полночь, по привычке, хотя часы уже давно показывали без пяти двенадцать.
Виола открыла банку пива — запрещённого, но Соболев сделал вид, что не заметил, — отхлебнула и сказала:
— Так. Сев, ты ходил туда. Ты видел их. Скажи нам прямо: мы можем им доверять?
Соболев сел, положил руки на колени. Все смотрели на него. Даже Кукла отложил пингвина.
— Никому нельзя доверять, — ответил он. — Но их можно понять. Ацтеки живут в мире, где боги требуют крови. Где война — это не только способ захватить земли, но и способ добыть сердца для жертвоприношений. Они не злые. Они другие.
— Другие — это как? — спросил Тиша Фролов. — Они людей жрут?
— Жрецы вырезают сердца на пирамидах. Тела сбрасывают вниз. Я не знаю, что с ними делают потом — возможно, съедают. — Соболев помолчал. — Но это не их главная цель. Их главная цель — удержать мир на плечах. Они верят, что если перестанут приносить жертвы, солнце не взойдёт. Это не жестокость. Это отчаяние.
— Бред, — сказал Миха.
— Для нас — бред. Для них — реальность. Мы не можем переубедить их за месяц. Но мы можем показать им другую силу.
— Силу железа, — сказал Грек. Это был не вопрос.
— Да. И силу знания. Монтесума не дурак. Его империя трещит по швам. Тлашкаланцы на востоке не платят дань. Чичимеки на севере грабят караваны. Ему нужен союзник. Но он не знает, можно ли нам верить.
— Так докажи, — сказала Виола.
— Докажу.
Разговор перешёл на детали. Кто поедет с Соболевым в следующий раз. Сколько оружия взять. Что делать с пассажирами, если начнётся паника. Как организовать охрану корабля на время отсутствия Соболева. Говорили тихо, но жёстко. Спорили, но без крика. В какой-то момент Миха стукнул кулаком по столу — чашки подпрыгнули — и сказал:
— Я за Соболева. Хоть в пекло. Хоть к этим… с перьями. Он нас не бросал. И мы не бросим.
Решили так: с собой — Виола, Грек, Кукла и Миха. Тиша остаётся на корабле — вместе с Боцманом они будут держать оборону. Оружие: четыре автомата (два показывать, два в запас), один «Печенег» для демонстрации мощи, пистолеты у всех. Патроны — три тысячи. Демонстрация: стрельба по мишеням на берегу, вдали от города. Без жертв. Срок — через два дня. За это время Химик должен сделать анализ воды и почвы — узнать, есть ли там что-то, что нас убьёт быстрее, чем копья.
— Вопросы? — спросил Соболев.
Вопросов не было. Только Грек поднял голову.
— Сев, — сказал он. — А если они решат, что мы — боги? Что тогда?
— Тогда, — ответил Соболев, — мы им скажем, что боги не пьют растворимый кофе и не ходят в туалет. И что мы такие же люди, как они. Просто с лучшим оружием.
— А если не поверят? — спросил Кукла.
— Поверят. — Люди всегда верят в то, что им выгодно.
Он поднялся, взял свой стакан с водой. Все встали.
— За тех, кто не вернётся.
Все подняли стаканы. Выпили молча. Даже Виола, которая обычно не пила. Даже Кукла, который всегда вязал. Даже Грек, который никогда не чокался.
Раздел 7. Ночь перед
Соболев не спал. Он лежал на своей узкой койке, смотрел в потолок и слушал, как корабль дышит. Где-то гудели вентиляторы, где-то капала вода из крана — кап-кап-кап, как метроном. Где-то над головой, на верхней палубе, играла музыка.
Он думал о Наде. О том утре, когда уходил в последнюю командировку. Она стояла в дверях, держала на руках Артёма — ему тогда было четыре. Не плакала. Сказала только: «Вернись». Он не вернулся. Не потому, что погиб — потому что после Африки не мог смотреть на мирное небо. Ему нужно было, чтобы небо пахло порохом, иначе он не понимал, жив ли он ещё. Он позвонил ей через год, когда контракт кончился. Она сказала: «Не надо. Мы уже не ждём». И положила трубку.
Он не винил её. Он винил себя. И продолжал винить.
Мысль об Артёме, который сейчас, наверное, где-то в Твери, живёт своей жизнью, не зная, что отец провалился в прошлое, резала острее ножа. Он представил, что скажет ему, если когда-нибудь вернётся. «Понимаешь, сын, я попал во времена ацтеков. Подружился с императором. Научил индейцев стрелять из автоматов». Артём бы не поверил. Или поверил бы — в двадцать три года верят во что угодно. Даже в то, что отцы не бросают детей.
Он закрыл глаза. Перед глазами стоял Теночтитлан — пирамиды, каналы, дым. И лицо Монтесумы — усталое, с глубокими глазами. «Ты не бог», — сказал тогда Коауак. «Я говорил», — ответил он. Но Монтесума смотрел иначе. В его взгляде была надежда. Страшная, жадная надежда человека, который слишком долго ждал чуда. И теперь боялся, что чудо обернётся катастрофой.
Соболев перевернулся на бок. В дверь постучали. Тихо, условно — два коротких, один длинный.
— Войдите.
Это был Химик. Лицо бледное, под глазами залегли тени — он не спал двое суток.
— Сев, я тут посчитал.
— Что?
— Содержание металлов в воде из озера. Выше нормы, но не смертельно. А вот воздух… — Химик запнулся, потёр переносицу. — Воздух странный. Кислорода двадцать три процента — это много. Мы привыкнем, но первое время будет кружиться голова. И ещё: я нашел в пробах воздуха частицы пыльцы. Её здесь тысячи видов. Некоторые — аллергенные. У пассажиров могут начаться приступы астмы.
— У нас есть лекарства?
— Запас ингаляторов на три месяца.
— Справимся.
Химик сел на край койки. Планшет положил на колени. Помолчал. Потом сказал:
— Сев, — голос его дрогнул — впервые за всё время, — ты уверен, что мы делаем правильно? Союз с ацтеками — это не просто обмен технологиями. Это влезание в чужую культуру. Мы можем их сломать.
— Они уже сломаны, — сказал Соболев. — Их сломают испанцы через пятнадцать лет. Я предпочту сломать их сам, но сохранить живыми.
— А если они нас сломают? — спросил Химик. — Если Монтесума решит, что мы — угроза?
— Не решит.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. — Соболев помолчал. — Потому что я видел его лицо. Он боится. Не нас — того, что будет после нас. Мы для него — единственный шанс. А отчаявшиеся люди не убивают свои шансы.
Химик помолчал. Потом встал. На пороге обернулся.
— Береги себя, Сев.
— Постараюсь.
Химик вышел. Соболев остался один. Встал, подошёл к маленькому иллюминатору. В иллюминаторе — чёрная вода, серебряная дорожка от луны. Луна была той же. Он проверил: та же орбита, тот же свет, те же кратеры. Хотя бы это не изменилось.
Он долго стоял, глядя на луну. Потом лёг и провалился в сон — без сновидений, тяжёлый.
Раздел 8. Утро второго дня
Проснулся от того, что кто-то колотил в дверь. Соболев открыл — на пороге стоял запыхавшийся Алтай.
— Сев, на берегу движение. Толпа. Сотни, может, тысячи.
— Ацтеки?