Четвертое отречение 2 (Люди огня)

Глава 3

Мы ехали по пыльной дороге по направлению к Газни. Даудов джип, в котором были и я с Марком, сопровождали еще два джипа и бронетранспортер с «родственниками».

Марию мы так и не нашли. Ни живой, ни мертвой. Впрочем, я сомневался, может ли умереть принявший причастие смерти.

Двое суток мы занимались последствиями землетрясения. Улететь мы все равно не могли, так как вертолеты накрылись в буквальном смысле слова и весьма толстым слоем земли.

Я не брезговал никакой работой, в том числе помощью врачу, единственному на «племя». А так как я не медик, помощь моя в основном заключалась в подсобной работе. Сначала врач смотрел на меня с удивлением, но потом смирился. Зато не смирился Дауд.

– Ты же уважаемый человек! Как ты можешь этим заниматься!

Я обратил внимание на отношение остальных членов племени. Брезгливое удивление. Ничего себе! Я надеялся достичь противоположного результата. Ладно, будем знать. Надеюсь, я еще не окончательно уронил свое достоинство в их глазах.

– Найми слугу, – уговаривал Дауд. – Я тебе хорошего порекомендую. И недорого.

– Подумаю.

Эммануил на нас пока не вышел, хотя вычислить наше местопребывание не составляло труда. Значит не до того.

Связь не работала: ни сотовые телефоны, ни обычные. Можно было постараться связаться с Господом самим, но как сказать ему об исчезновении Марии?

Выход предложил Дауд. Скорее суррогат выхода.

– Я хотел бы посоветоваться со своим пиром, – заявил он.

– Ты, что суфий? – удивился я.

– Да, мурид.

– О, Господи!

– Не всякий мурид – член движения Муридан.

Газни оказался пыльным восточным городишком, хуже Иерусалима. Зелени почти нет, вокруг те же безрадостные рыжие горы, что и возле Кабула. Окраины бедные. Множество развалин. Город несколько раз переходил из рук в руки, и только два дня назад был отвоеван Даудовым племенем (по коему поводу и был пир).

Мы проехали несколько приличных домов. Современных, но с местным колоритом. Белые с многочисленными арками. И оказались в историческом центре, производившим впечатление термитника. Высокий холм. Глинобитные дома с кривыми стенами по склонам и цитадель на вершине.

Даудов пир обретался в мечети недалеко от «термитника». Мечеть была много лучше исторического центра. Голубые расписанные ворота и такие же минареты. Она напоминала шлем, окруженный четырьмя копьями, врытыми в землю остриями вверх.

Пир жил не совсем в мечети, а в помещении при мечети, называемой «ханака». По-нашему монастырь.

Впрочем, Даудова учителя мы увидели гораздо раньше. Точнее сначала мы увидели облако пыли и услышали отдаленный гул.

Дауд приказал шоферу остановить джип и вышел из машины. Все последовали его примеру. К нам приближалась процессия…

Дервиши. Все в темно синих шерстяных плащах, сшитых из кусочков. Лоскутные одеяла. Растянулись по дороге метров на двести. Я прикинул. Не менее четырехсот человек.

– Ху! Ху! Ху! – громко, с каждым шагом.

– Что они имеют в виду? – спросил я у Дауда.

– Творят зикр. Поминание Бога. «Ху» означает «Он», то есть Аллах.

Ах да! У меня это вызывало совершенно другие ассоциации.

– Ха! – выкрикнула процессия и остановилась.

– «Ха» – это последняя буква слова «Аллах», – прокомментировал Дауд.

Перед нами оказался хвост процессии. Здесь четверо дервишей несли открытый паланкин, в котором восседал старец с белой бородой и белыми волосами, напоминавший ветхозаветного пророка. Носилки почтительно опустили на землю.

– Ишк! – сказал старец по-арабски.

«Любовь».

– Барака, я Шахим! – ответил Дауд.

«Будь благословен, о, мой царь!»

И припал к ногам старца.

– Я выехал к тебе навстречу, – пояснил пир.

Интересно, откуда он знал. Учитывая сложности со связью. Но Дауд не удивился.

– Это мой муршид14 Сана'и, Абу-л-Маджд Мадждуд ибн Адам15.

Имя мне ничего не говорило, но, судя по выражению, с которым его произнес Дауд, это был очень крутой пир. На меня в упор смотрели глаза бессмертного.

– Ханака – гнездо для птицы «чистоты»16, это – розовый сад удовольствия и цветник верности, – проговорил пир. – Добро пожаловать!

Мы вошли. Ханака живо напомнила мне римские храмы константиновского стиля с неизменным внутренним двором, окруженным колоннадой. Здесь тоже был внутренний двор и тонкие колонны, поддерживающие арки. Как разрезанные пополам маковки церквей. За арками находились кельи дервишей. Дверей не имелось, только занавески на входе.

Нам выделили по келье. Пока мы с Марком осваивались на новом месте, Дауд пошел беседовать со своим наставником. Потом и нас позвали в общую комнату.

Сана'и и Дауд сидели на полу. Перед ними, на полу же была расстелена скатерть. Один из молодых муридов подавал чай.

Я не знал, как надо правильным образом приветствовать пира человеку, не являющемуся его учеником и сдержанно поклонился. Сана'и пригласил нас к столу.

– Мой учитель сказал, что Мария жива, – проговорил Дауд. – И она где-то здесь. Мы должны найти ее.

Я перевел взгляд на Сана'и.

– Почему вы так думаете?

– Это не тот вопрос, который вы хотели задать.

Я посмотрел ему в глаза, точнее он заставил меня посмотреть.

– Кто такие «люди огня»? – спросил я.

– Вот это тот вопрос. Я мог бы ответить «джинны», но это не было бы тем ответом. Сатана похвалялся, что создан из пламени. Потому и отказался пасть ниц перед Адамом, сотворенным из глины. Потому что это ширк17 – поклоняться кому-нибудь, кроме Бога. Сатана оказался лучшим единобожником, чем сам Бог.

Идите, учитесь у Сатаны служению:

Выбирайте одну киблу18 и не поклоняйтесь ничему иному.

Сатана был первым истинным суфием, первым и лучшим из влюбленных в Аллаха. Аттар19 писал от его лица: «Для меня в тысячу раз дороже быть проклятым Тобою, нежели отвернуться от Тебя и обратиться к чему-либо другому».

– Он ошибался?

Мне было не по себе. Сана'и отвечал не на слова, а на мысли. Образ Люцифера всегда казался мне загадкой. Как могло лучшее из творений божьих оказаться и самым злым?

– Ошибался. Потому что ширк невозможен, многобожие – только иллюзия. Нельзя поклоняться ничему, кроме Аллаха, потому что все Аллах. Сатана не смог увидеть в человеке Бога.

– Значит все равно, чему поклоняться?

Шейх улыбнулся.

– Неверность и вера – обе бредут по Твоему Пути, говоря:

«Он один, у Него нет сотоварища!»

– Значит все равно, кому служить?

– Цель человека в том, чтобы явить Богу его образ, чтобы тот мог лицезреть себя со стороны. А значит, все поступки человека угодны Богу.

– И Эммануил?

– Более чем. Мухаммад – хранитель Божественной милости, Иблис20 – хранитель Божественного гнева. И это лишь один из путей. Его сердце было гнездом симурга любви. И Мансур ал-Халладж писал от его лица: «Мой бунт провозглашает Твою святость!»

Я вышел на свежий воздух, под крупные осенние звезды. Я задыхался. Они оба, Дауд и Сана'и, все прекрасно понимали и, тем не менее, выбрали. Выбрали Господа. Моего Господа.

Ночью я не спал. Зажег свечу в своей келье. Думал. А ближе к утру раздались далекие выстрелы.

Очередь. Еще одна.

Взрывы.

Я вышел на улицу, заглянул к Марку. Он спал.

Решился заглянуть к Дауду. Келья была пуста.

Шум приближался.

Телевизора в келье не было, радио тоже. Пришлось до утра мучиться неизвестностью.

Перед рассветом явился Дауд с группой родственников. Все запыленные, усталые и злые. Молча отправились в общую комнату.

Не прошло и получаса, как в ворота забарабанили. Точнее дали изо всей силы раза три. Я решил, что кувалдой. Выяснилось, что ошибся. Прикладом автомата.

Пир Сана'и подошел к воротам, встал в окружении своих учеников. Один из младших муридов открыл ворота.

Там стояла рота автоматчиков – все в чалмах со свисающими свободными концами, как у Дауда, и серых длинных балахонах. Я понял: Муридан.

– Повелитель правоверных маулана21 Наби почтительно просит у шейха Сана'и позволения обыскать ханаку.

– «Повелитель правоверных»? – с иронией переспросил пир.

Студиозусы замялись.

– Маулана Наби провозглашен халифом позавчера в Кандагаре. Вместо мученика веры муллы Абу Талиба.

Понятно. По всей видимости, Муридан жив, а я уже нет.

– Здесь нет ничего для вас интересного, – сказал Сана'и.

– Мы ищем шпионов Эммануила.

– И никого.

Зачем эти церемонии? Автоматы навскидку и вперед!

И тут я понял. Они боялись Сана'и. Очень боялись.

– Просим нас извинить, уважаемый шейх.

И они ушли. Ни с чем. Не сделав ни одного выстрела.

До полудня мы проторчали в ханаке. Выходить было опасно. Но под лежачий камень вода не течет. Надо было что-то делать.

В полдень дервиши творили намаз. Я переждал, пока Дауд закончит, и позвал его в свою келью. Марк уже был у меня.

Мы решились выйти в город. Главную проблему здесь составляла наша с Марком безбородость. По этому признаку нас отловят сразу.

– Интересно, здесь есть театр? – задумчиво спросил я.

Дауд встал, отодвинул занавеску и позвал:

– Али!

На зов явился простоватый пуштун, который всегда таскался за Даудом. Впрочем, я не особенно обращал на него внимание по причине его бессловесности.

– Узнай, есть ли здесь театр.

Али исчез.

– А вообще может быть?

Я плохо себе представлял, как ислам относится к театральному искусству. Хотя есть же у них традиция книжной миниатюры. В свое время это тоже явилось для меня откровением.

– Может, – ответил Дауд. – Театр в принципе не противоречит шариату. По этому вопросу даже была особая фетва22. Но Муридан закрыл все театры.

– А как же фетва?

– У них свои фетвы. Национальный театр в Кабуле уже несколько лет не работает.

Театр был. Но был скорее мертв, чем жив. Разгромлен, разграблен, брошен. В короткий период междуцарствия ничего не успели восстановить.

Дауд приказал Али поискать в развалинах нужный нам реквизит. Нашлось две бороды (черная и рыжая) и роскошные почему-то тоже рыжие усищи. Последние (и последнюю) на всякий случай перекрасили тушью в более распространенный здесь черный цвет. Усы подрезали.

– Только бы не было дождя, – заметил я.

Все-таки в чадре есть свои преимущества. Не надо прибегать к таким ухищрениям. Но Дауд наотрез отказался переодеваться женщиной и на нас посмотрел с таким презрением, что мы тоже оставили эту идею.

Перед закатом раздался крик муэдзина. Дервиши расстелили молитвенные коврики, разулись и заорали: «Аллах акбар!23» – начался намаз.

После заката дервиши совершили намаз еще раз.

А через некоторое время – еще раз.

На утро был назначен наш выход.

Я проснулся от крика «Аллах акбар!» – после рассвета дервиши тоже творили намаз. Колоритно конечно, но сколько ж можно! Я плюнул и перевернулся на другой бок.

Тогда дервиши начали громкий зикр24.

Я смирился и встал.

После зикра Сана'и вызвал нас в общую комнату. Точнее только меня и Марка.

– Я знаю, что вы собираетесь предпринять, – сказал он. – Это опасно.

Мы промолчали. Как будто мы не знали!

Вошел молодой мурид, благоговейно неся два синих лоскутных одеяла, которые суфии носят вместо плащей.

– Это вас защитит, – сказал Сана'и. – Хирку25 дают не сразу и не всем, но те, кто с Махди заслуживают ее. – Суфий должен дать клятву покорности учителю, но я от вас этого не требую. Вы уже дали клятву вашему Учителю и вряд ли смените его на другого.

Мы облачились в лоскутные одеяла и вышли во двор. Там нас встретил Дауд, тоже в лоскутном одеяле.

Кем это мы заделались? Почетными муридами?

Я надвинул капюшон. Может быть, удастся обойтись без накладной бороды? Посмотрел на свое отражение в бассейне для омовения. Нет, не удастся. Пришлось гримироваться.

У подножия «термитника» находилось несколько мечетей, сохранившиеся еще со времен великих визирей династии Абассидов26. Тонкие росписи минаретов и ворот. Людей и животных изображать было нельзя (точнее не совсем можно) и весь талант народный ушел на изобретение узоров.

После этого великолепия лезть в глинобитный лабиринт не очень хотелось, но полезли. Без цитадели «экскурсия» казалась неполной.

Здесь стояли многочисленные посты движения Муридан. Воинственные вьюноши в длинных балахонах (как только воюют в такой неудобной одежде) и с автоматами. Но к «дервишам» относились с почтением и не любопытствовали.

– Петр, посмотри, – тихо сказал Марк. – Сейчас что-то начнется.

Я не сразу понял, что его насторожило. Огляделся, стараясь делать это не слишком явно.

Один из муридов ближайшего к нам поста говорил по рации. Другой, через пятьдесят метров, тоже.

Через минуту двое студиозусов с автоматами отделились от общей группы и решительно направились к нам. Сердце у меня екнуло. В ханаке я видел, как Марк прятал пистолет под хирку.

– Святые мужи, не могли бы вы проследовать за нами? – звучало очень вежливо, но я не обманывался.

– Чем мы можем помочь воинам Аллаха? – Дауд взял на себя роль переговорщика. И правильно, он лучше знает местные обычаи.

– Сейчас на стадионе имени Ахмед-шаха должно состояться правосудие. Не могли бы уважаемые суфии присутствовать при этом и показать добрый пример народу.

Народ не очень хотел следовать доброму примеру. Его насильно сгоняли к месту казни. И далеко не так вежливо, как нас.

А мы не стали спорить, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. При таких обстоятельствах лучше промолчать.

Стадион имени короля Ахмед-шаха был по европейским меркам небольшим, но вполне стандартным. Поднимающиеся ряды кресел и беговая дорожка по периметру.

В центре в землю были врыты три столба, и стояла деревянная болванка. Я предположил, что плаха.

И не ошибся.

Вывели двух мужиков, донельзя испуганных. Объявили, что они воры. Потащили к плахе. Молодой мурид взял топор и отрубил «вору» кисть руки. Раздался крик. Рану прижгли раскаленным металлом. Запахло паленым мясом.

Схватили второго. И тут я заметил, что он уже без руки. Объявили, что он рецидивист и уже был ранее пойман за воровство.

Он бился и кричал. Ему отрубили ногу по щиколотку.

Я повернулся к Дауду и тихо спросил:

– Это по шариату?

– Нет! Никогда такого не было! Мусульманские законы милосердны.

Я потом рассказал об этом Эммануилу. Он расхохотался.

– «Если кто-нибудь приведен к имаму27 по обвинению в воровстве и против него будут представлены доказательства в совершении им такового, причем стоимость украденного в виде вещей будет равна десяти дирхамам или же украдены просто десять дирхамов чеканной монетой, то пусть ему отрубят руку у сгиба, а если он вновь после этого украдет десять дихрамов28 или что-либо равноценное, то ему следует отрубить левую ногу. Относительно того места, в котором следует отрубить ногу, среди сподвижников Мухаммада существовали разногласия: одни говорили, что нога отрубается в суставе, а другие, что она отрубается в подъеме. Так и ты придерживайся того из этих мнений, какого пожелаешь, ибо я уповаю, что в этом тебе предоставлена свобода действий», – Эммануил цитировал с каким-то даже упоением. – Это Абу Юсуф, – пояснил он. – Ученик основателя ханафитского мазхаба Абу Ханифы. Так что шариат, Пьетрос. Самый, что ни на есть, шариат.

– Основателя чего? – переспросил я.

– Мазхаба, Пьетрос, правовой школы.

Понятно, христианство – религия философская, и разделение идет по вопросу о том, например, обладал ли Христос человеческой природой или только божественной. Ислам – религия правовая, и разделяется по вопросу о том, что, до какого места и в каких случаях следует отрубать. Ну, кроме конечно основного вопроса всех религий – вопроса о власти.

– Одна женщина из племени курайш29 украла одеяло из дома Мухаммада, и люди стали говорить, что он собирается отрубить ей руку. Они ужаснулись этому и стали просить за нее. Мухаммад отказал. «Клянусь тем, в чьих руках находится моя душа, если бы Фатима дочь Мухаммада содеяла нечто такое, что содеяла эта женщина, то Мухаммад безусловно отрубил бы ей руку». Это хадис30, восходящий к Аише. Даже диких аравийских кочевников возмущала подобная жестокость.

– Зачем же им было дано такое откровение?

Эммануил тонко улыбнулся.

– Не я его давал. Ты знаешь.

Да, я знаю, но впервые Эммануил заявил об этом так откровенно. И вовремя. Все равно он мой Господь, даже если сын того лучшего из ангелов, что был сотворен первым и наделен всеми добродетелями, кроме одной – смирения. У меня ее тоже не было.

Но пока я сидел на стадионе, смотрел на кровь, стекающую по плахе, и вдыхал запах жженой плоти. Муриды притащили еще троих осужденных, двух мужчин и женщину в чадре. Привязали к столбам. Прочитали приговор. Шпионы. Я понял, что будут расстреливать.

Один из муридов поднял автомат. Я заметил, что у них не было палача. Исполнением приговоров занимались все по очереди. Да, отправление правосудия – долг каждого мусульманина. Джихад руки31. Точнее топора и автомата.

Раздался залп. Двое мужчин справа и слева от женщины осели сразу, а она подняла голову и выпрямилась, несмотря на дыры от пуль на чадре.

Муриды замерли пораженные. На миг. Потом дали еще залп. И она расхохоталась.

– Джинния! – выкрикнул кто-то из зрителей.

– Джинния! – подхватил стадион.

– Мария, – тихо сказал я.

Но Марк услышал и выхватил пистолет. Ближайший к нам мурид упал, как подкошенный. Из-под хирки Дауда возник короткий автомат (не иначе как израильского производства). Принц положил еще троих членов Муридана. Они просто не успели опомниться.

А потом стадион накрыло тенью.

Я посмотрел вверх. Над нами плыла Дварака.

Раздались крики и снова выстрелы. Стадион был окружен. Наверху, на последних рядах, стояли пуштуны, от муридов в общем-то ничем не отличавшиеся, но держащие их под прицелом. Я понял: племя.

Через пять минут все было кончено.

– Мы выполнили твой приказ, Дауд-хан!

Дауд важно кивнул.

Дварака плыла в сторону Кандагара. И нам туда же.

Но сначала Дауд потащил нас в ханаку благодарить пира за помощь и покровительство.

Сана'и подозрительно посмотрел на Марию.

– Говорят, она джинния?

– Джинны тоже принимали ислам, – вступился принц.

– Она служит Махди так же, как и мы, – поддержал Марк.

– Ну что ж, одна праведная женщина стоит ста грешных мужчин, – сказал пир и пустил.

Торопиться не стали. Решили переночевать в ханаке. После вечернего намаза собрались у меня.

Мария много курила.

– Как тебя угораздило? – спросил я.

– Да, для этих любая одинокая женщина, как бельмо на глазу. К тому же я не мусульманка. Раскусили.

– А как ты сюда добралась?

– Автостопом.

– Что?

– Нормально. Наврала, что я вдова и еду на могилу мужа. Подвозили только так. Жалели. Один даже предложил стать его четвертой женой. По примеру пророка. Это у них такая благотворительность. Давка, я просила тебя найти мне работу. Где работа?