Четвертое отречение 2 (Люди огня)
- -
- 100%
- +
А в середине января была двойная свадьба Эммануила (с двумя невестами). Низкие столы поставили буквой «П» в финиковой роще королевского дворца и накрыли человек на пятьсот. Во главе стола на золотом ковре сидел Эммануил, облаченный в белый балахон (недавно я узнал, что он называется «галабея») и клетчатый головной платок. Вылитый араб! Даже кожа казалась темнее. Меня всегда поражала его способность перевоплощаться.
Недавно он пустил в народ свою родословную, возведенную к Али. Я смотрел на него, и думал, что это не так уж абсурдно.
По правую руку от Эммануила сидела Аиша, а по левую – Фатима. Я даже не очень удивился, что она согласилась на этот брак. Помнил Мисиму. После воскрешения отношение к Господу видимо резко меняется (по крайней мере, если оно оставляло желать лучшего).
Гости тоже сидели на коврах, расстеленных прямо на земле. Неудобств это не причиняло, несмотря на январь. Температура на солнце достигала градусов двадцати пяти, как минимум.
Я оказался рядом с королем Фейсалом. Это был толстый араб, назойливый, болтливый и чрезмерно эмоциональный. Он то и дело хватал меня за руки и все норовил обнять. Впрочем, в остальном это был неплохой мужик. Накануне он водил меня по старому городу, переодевшись из мундира в эту самую галабею и верно представляя себя Харуном аль-Рашидом, вышедшим в народ. Галабея никого не обманывала. Наше появление вызывало бурный восторг местного населения.
Старый город представлял собой лабиринт узких улочек, куда никогда не проникает солнце и не проехать автомобилю. Вонь и грязь. Помои кое-где выливают в окна, как в средневековом Париже. Потом мы вынырнули на «сук», то есть базар, и оглохли от грохота молотков и крика торговцев. Кроме лавок здесь располагались многочисленные мастерские ремесленников. Я вдоволь насмотрелся на персидские ковры, разноцветные платки, золотые и серебряные украшения и тонкую работу местных мастеров по металлу.
– На свадьбе визиря аль-Маамуна на новобрачных высыпали тысячу жемчужин, среди гостей разбрасывали мускусные шарики, в каждом из которых была записка с названием подарка: земля, раб, прекрасный конь, – распространялся король, уплетая традиционного барашка. Ели здесь руками, заворачивая мясо в арабские лепешки, что несколько выбивало из колеи. Столового прибора не подали.
Вина не было. Вода, соки, сладкий зеленый чай.
Этим странности не исчерпывались: мужчины и женщины отмечали свадьбу по отдельности. Сегодня был «мужской день». Как в бане!
И только Эммануил немало не смущался ни сидением на земле, ни отсутствием вилки и ножа, ни «банными» традициями.
К вечеру стало весьма прохладно, но торжества еще не кончились. Зажгли иллюминацию. Многочисленные лампочки и фонарики над столами и между деревьями. Здесь вообще света не жалеют. Вечерний Багдад напоминает новогоднюю елку. Есть в этом что-то родное и милое сердцу русского человека. Не то, что в Париже, где по большей части вечерних улиц идешь, как по туннелям. Внизу – свет, а чуть повыше – тьма.
Небо темнело. Быстро, как во всех южных городах. Вдруг иллюминация погасла. Начался фейерверк. По крайней мере, минут сорок небо над пальмами цвело огнями так, что не нужно было дополнительного освещения.
Гости начали расходиться.
– Даиман! – говорили на прощанье (Пусть всегда будет так).
– Пусть расставание не будет долгим! – говорил всем Эммануил, как близким друзьям. Был максимально любезен. Многих провожал до выхода, но никому не жал руки.
А потом стало холодно. Температура резко упала почти до нуля. Бывшее место пира напоминало заброшенный бивуак отступившей армии.
К полуночи мы вернулись во дворец.
В конце января мы были в Румском Султанате. Впрочем, султан обладал властью скорее номинальной, а местный парламент особым религиозным фанатизмом не отличался. Население же процентов на девяносто состояло из сторонников партии Аиши. Так что наличие этой последней в составе семьи Эммануила быстро решило дело в нашу пользу, и большой войны не случилось. Так – показное сопротивление для проформы и в надежде что-нибудь выторговать. Это вызвало противоположную реакцию. Эммануил обозлился. Не выторговали ничего.
Дварака зависла над Коньей. Приземляться не стали. Значит, Эммануил не собирался здесь надолго задерживаться.
В городе мне с готовностью показали «текке Мевляны38». «Текке» – это тюркское название ханаки, а Мевляна – мистик и поэт Маулана Джалалуддин Руми. Я нес к нему письмо от его учителя Сана'и.
Был вечер. Прошел дождь, и солнце под темными тучами было ярким и белым, как ядерный взрыв.
Мечеть текке обладала тремя куполами: двумя, напоминавшими шляпки грибов и одним шатровым, бирюзового цвета. Справа от нее возвышался единственный минарет.
Передо мной открыли ворота и пропустили во двор. Здесь был сад с бассейном и фонтаном, а по периметру – кельи дервишей. Впрочем, сад предполагал в основном цветы, и по зиме состоял из пустых клумб.
Мевлана спустился во двор. Руми можно было бы дать лет сорок, если бы я не знал, что ему более семисот. Пожалуй, красив. Правильные черты лица. Чернобород и черноглаз.
Но не в этом дело.
Краса – не очертание сосуда,
А то, что наливают нам оттуда…39
Это была внутренняя красота. Отсвет горней отчизны. Печать солнца. Ее не портила даже нелепая одежда ордена Мевлевийя: красный войлочный колпак, похожий на усеченную морковку, длинная белая рубаха (до щиколоток) и поверх нее – черная хирка. Даже в этом поэт казался изысканным.
– Я прочитаю. Подождете?
– С удовольствием.
Я прождал до захода солнца.
Наконец Руми спустился в сад. Что-то неуловимо изменилось в его облике. Походка другая что ли? Манеры? Трудно понять, когда видишь человека второй раз в жизни. Я взглянул ему в глаза. Решимость. Мрачная решимость. Что он надумал? Не позвонить ли Господу, пока не поздно?
Я подавил этот порыв. Ерунда! Показалось.
Звонить не стал.
А зря.
– Сейчас будет намаз, а потом сама40, – сказал Руми, и в его тоне прозвучало приглашение.
Я оценил. Странным показалось только время. Я слышал, что торжественные сама бывают в полдень по пятницам, после соборной молитвы.
– Я могу остаться?
Он кивнул.
– Сегодня ночь бракосочетания с Богом.
Ответил он на мой незаданный вопрос.
Намазов было два. После захода солнца и с наступлением ночи. Как и положено, как и в Афганистане. Я уже не вздрагивал от крика «Аллах акбар!». Я ждал сама, мистического танца дервишей, точнее радения. Мне просто было любопытно.
В бассейне отразились звезды. Стало холодно. Градусов пять выше нуля. Дервиши, человек десять, все в колпаках и хирках, собрались во дворе. И началось действо.
Руми встал в центре, и дервиши трижды прошли мимо него. Было слышно, как они обмениваются приветствиями, но, по-моему, Мевляна говорил каждому что-то еще, очень тихо.
А потом начался танец. Они сбросили черные хирки, и остались в белом: длинные белые рубахи под пояс и поверх них – белые куртки с длинными рукавами. Раскинули руки (правая открытой ладонью вверх, чтобы получить благословение Бога, левая – ладонью вниз, чтобы передать благословение земле) и закружились на одной ноге. Картина в высшей степени странная, они казались неживыми: белые фарфоровые статуэтки в юбках полусолнце. И еще эти их колпаки: усеченный головной убор средневековой дамы. Я сказал бы, что они напоминали фей, танцующих фуэте, если бы они не были здоровыми бородатыми мужиками.
Звон молоточков золотобоев на рынке и шум водяных мельниц когда-то заставлял Руми пускаться в пляс прямо посреди улицы, невзирая на удивленные взгляды прохожих: «Что это тут выделывает уважаемый преподаватель Медресе?» Ему было все рано. Его взгляд был обращен внутрь, как глаз Кухулина41. Он – тоже герой, воин и жертва мистической любви. Что ему до общественного мнения? Это экстаз.
Они пели славословие пророку. Низко, глубоко, протяжно. Потом вступила флейта. Эта музыка затягивала, несмотря на нелепость происходящего.
Темп вращения увеличивался. Я вспомнил Чайтанью. Все мистические техники похожи. Возможно, это объясняется единством человеческой психологии и ничем больше. Чтобы достичь одинакового результата (экстатического состояния) следует производить одинаковые действия. Но в чем тогда их сила, этих сумасшедших мистиков: Франциска, Терезы Авильской, Чайтаньи, Рамакришны, Руми? Одни из них приняли моего Господа, другие боролись. Но во всех была внутренняя сила: тот, кто боролся – боролся до конца, а тот, кто принимал – принимал не из корысти, а по причине каких-то своих философских заморочек, и принимал всем сердцем.
Я посмотрел на Руми, неподвижно стоящего в центре танца, единственного в черном среди белых одежд учеников, автора поэтического переложения уже набившей мне оскомину притчи о слоне в темноте.
Вдруг он сбросил хирку, раскинул руки и присоединился к танцу. Протяжные гимны сменили короткие песни на персидском, греческом, тюркском.
Разрушил дом и выскользнул из стен,
Чтоб получить Вселенную взамен,
В моей груди, внутри меня, живет
Вся глубина и весь небесный свод42.
Стало теплее. Сначала я снял шарф, потом пальто.
Я увлекся. Хотелось слушать еще и еще.
В стихах появились эротические образы. Это меня не удивило. Характерно для мистики, тем более мусульманской. Когда я читаю у Хайяма:
Запутан мой, извилист путь, как волосы твои,
я понимаю, что волосы возлюбленной – символ завесы, скрывающей от человека Бога, а извилистый путь – путь к нему.
Но здесь Хайям не в большом почете. Руми считается гораздо круче. И с эротикой обычно куда откровеннее. Что там католическим святым с их видениями, в которых они сосут молоко из груди Мадонны! А, как вам Аллах, являющийся в виде прекрасного безбородого юноши?
Дервиши кружились с бешеной скоростью. Я уже не видел людей. Сплошной вихрь белых одежд.
Эта земля не прах, она – сосуд, полный крови, крови влюбленных…43
Вдруг один из дервишей упал, как подкошенный. Его вынесли за пределы круга, положили на землю и, как ни в чем не бывало, продолжили танец. Потом я узнал, что это был сын Руми – Султан Велед.
Убейте меня, о, мои верные друзья,
Ибо в том, чтобы быть убитым, – моя жизнь…44
Упал еще один дервиш. Его имя я тоже узнал впоследствии: Хусамуддин, любимый ученик.
Танец возобновился. Стало совсем жарко. Я вытер пот тыльной стороной кисти, плюнул на приличия и стянул свитер. Над минаретом взошел тонкий серп луны.
Сделай гору из черепов, сделай океан из нашей крови…45
И тогда упал Руми.
Танец сразу прекратился. Дервиши пали на колени и стали читать суры Корана.
Хвала Аллаху, господу миров милостивому46, милосердному, царю в день суда!
Тебе мы поклоняемся и Тебя просим помочь! Веди нас по дороге прямой…
Послышался отдаленный гул. Над нами, очень низко, закрывая звезды и лунный серп, летела Дварака.
Очень быстро!
Падала!
Я не увидел, чем кончилось падение. Летающий остров скрылся из виду.
Дервиши поднялись на ноги. Кроме тех, кто упал во время танца. Они так и лежали на земле. Наконец, дервиши вспомнили о своих товарищах. Склонились над ними, опустились рядом, кто-то пошел к кельям (я решил, что за помощью).
Я подошел к остальным.
– Что с ними случилось?
– Они мертвы.
Когда я вышел из текке, меня обжег холод январской ночи.
Похороны Руми вместе с его учеником и сыном состоялись на следующий день при большом стечении народа.
В тот день, когда умру, вы не заламывайте руки.
Не плачьте, не твердите о разлуке!
То не разлуки, а свиданья день.
Светило закатилось, но взойдет.
Зерно упало в землю – прорастет!47 -
пели дервиши.
К полудню я был на Двараке и рассказывал Эммануилу о том, что случилось в текке.
– Не тебе со мной тягаться, Мевляна Руми, – усмехался Господь. – Не многого ты добился своей смертью. Твоя жертва бесплодна.
Дварака была цела, правда приземлилась на плато в окрестностях Коньи.
– Мы поднимемся после похорон, – сказал он. – Нечего нам здесь больше делать.
Глава 6
Перед нами было три пути: На северо-запад, в Ромейскую республику, на юг – в Иерусалим и на юго-юго-восток – в Аравийское королевство. Последний был самым сомнительным. В Аравийском королевстве у власти была так называемая Саудийская династия, поддерживаемая сектой единобожников (Мувахиддун).
Я плохо понимал, откуда взялась в исламе, где и так главный постулат единобожие, а худший грех – ширк (многобожие), такая секта. Однако же взялась. И напоминала по идеологии уже известный нам Муридан. Впрочем, разбогатев и откормившись на нефти, местные традиционалисты несколько подобрели, но все равно, по крайней мере, на словах, Эммануила признавать не желали.
А еще было пророчество, что Даджжал не сможет проникнуть в Мекку, не пустят его горы. Я бы посоветовал Господу не проверять, если бы решился давать ему советы.
Эммануил выбрал Мекку.
На пути туда лежал Дамасский эмират. Очередная конституционная монархия. В эмират с запада вклинивалось Графство Эдесское – одна из провинций Княжества Антиохийского. Но последнее Эммануил решил оставить на потом. Рыцари иоанниты, заправлявшие в Антиохии, были на присяге в Риме, но Эммануил сомневался в их искренности, очень уж они не любили сдавать крепости без боя. А если начнется война с Княжеством Антиохийским, обязательно вмешается Ромейская республика, поскольку оба государства входят в Средиземноморский Христианский Союз. Хотя, может быть, и не вмешается (самоубийц не так много). Но Константинополь – все равно отдельное развлечение.
– Он от нас никуда не денется, – сказал Эммануил.
И мы отправились на юг, в Дамаск.
В Дамаске жил мистик и философ Ибн-ал-Араби, Величайший шейх, столь почитаемый Сана'и. Я подумал, не стоит ли обогнуть Дамаск? Вдруг шейху вздумается умереть?
– Я сам с ним встречусь, – сказал Эммануил.
В начале февраля Дварака зависла над минаретами Дамаска. Внизу блистала излучинами река Аль-Барада (Холодная), дающая жизнь оазису Гута, в котором расположен Дамаск. Бело-золотой город в кольце из зелени. А дальше – оранжевые горы. Все же пустыня. А там внизу, в городе: изящные верхушки пальм, плоские вершины кедров, кипарисовые аллеи. Кое-где белые коробки современных зданий, а непосредственно под нами – Мечеть Омейядов (она же Большая Мечеть Дамаска). Когда-то на ее месте стояла церковь Иоанна Крестителя, а еще раньше – храм Юпитера Дамасского, а до него – храм арамейского бога Хаддада. В центре мечети – большой внутренний двор, называемый Майданом, окруженный колоннадами с арками, там же – вход в Мечеть. Три минарета по периметру. Два четырехугольных и один восьмигранный.
В 1400 году Тамерлан, захватив Дамаск, согнал сюда тридцать тысяч жителей и сжег вместе с мечетью. Она была вновь отстроена в пятнадцатом веке.
А после подавления мятежа в Исфахане по приказу Хромого Тимура было убито семьдесят тысяч жителей и построена пирамида из отрубленных голов.
Я подумал, что мой Господь лучше многих земных завоевателей. Да, конечно, его путь не бескровен. Невозможно завоевать полмира, не запачкав рук. Но он, по крайней мере, не склонен к регулярным массовым убийствам. И не строит башен из черепов.
Было раннее утро. Солнце еще не взошло. Только светлело небо. Эммануил вызвал нас к себе: всех апостолов, что были на Двараке. Он был одет в шафранные одежды, как индийский аскет, правда, смотрелся гораздо лучше.
С чего бы это?
– Есть такое мусульманское пророчество: Иса должен в Судный День спуститься на один из минаретов Мечети Омейядов, опираясь на крылья двух ангелов, – Господь улыбнулся. – Ангелов обеспечить не могу, Судный День пока подождет, но в Дамаск мы спустимся. Пойдемте!
Мы вышли на крышу Дома собраний. Подошли к балюстраде. Эммануил поднял руку.
Часть ограды исчезла. Метра два. И возник свет. Золотой светящийся цилиндр толщиной в руку засиял у наших ног и начал разворачиваться, как ковер. Перед нами лежала дорога, сияя миллионами золотых искр.
Встало солнце. Послышался призыв муэдзина. Мы спускались прямо к нему, на минарет Иисуса Христа.
Мусульманские пророчества отличаются редкой доскональностью. По описаниям Даджжала можно фоторобот составлять. Лицом красен, кучеряв и крив на один глаз. А на лбу написаны буквы «каф», «фа» и «ра», то есть «кафир», неверный. Господь любил это цитировать. Он не был ни краснолиц, ни кудряв, ни крив, а на лбу у него ровным счетом ничего не было написано. Махди (у тех, кто считал, что Иса и Махди разные люди) тоже был описан весьма подробно и должен был во всем походить на пророка Мухаммада. Не узнают они ни Даджжала, ни Махди!
Эммануил вступил на балкон минарета, Иоанн и Матвей спрыгнули вниз и помогли ему спуститься: вот и два ангела. Мы с Марком спустились следом. Шествие замыкал Филипп.
Муэдзин попятился, прижался к стене минарета и обалдело смотрел на нас.
Эммануил улыбнулся, и с его волос посыпались жемчужины, точнее капли воды, превращающиеся в жемчуг уже в полете. Его волосы не были мокрыми.
– Не бойтесь! Мир вам! Я тот, чье возвращение было предсказано. Это мои хавар (апостолы). Мы можем спуститься вниз и принять участие в молитве вместе с правоверными?
Муэдзин кивнул. Он знал пророчества.
Внутри мечеть напоминала старинные римские храмы, уже надоевший константиновский стиль. Правда, и арабы руку приложили. Планировка другая: широкий зал вместо вытянутого прямоугольника.
Ряды колонн с позолоченными коринфскими капителями, доставшиеся в наследство от христианской церкви. И в стороне – часовня с захоронением головы Иоанна Крестителя. Мозаики по стенам явно созданные византийскими мастерами. Правда, тематика местная: река Аль-Барада, деревни Гуты, Мекка и Дамаск. Огромные зеленые дубравы, голубые сверкающие реки, белые башни и дворцы. Мерцание мрамора, золота и смальты.
Я первый раз был внутри мечети. Шли босиком, без обуви. Перед входом даже совершили ритуальное омовение. Я не знал, как правильно его делать, но во всем подражал Эммануилу, и все прошло без эксцессов. Господь вел себя так, словно всю жизнь был мусульманином.
Жемчуг сыпался с его волос. На нас смотрели так ошарашено, что даже не подбирали. Намаз, называемый здесь салятом, явно задерживался. Уж совсем не по правилам! Не бывает такого.
Наконец к нам подошел мулла и, заикаясь, попросил Эммануила руководить молитвой. Господь отказался.
– Имамат уже объявлен48.
Пока все шло, как по писанному (в пророчествах). Правда, в некоторых версиях этой молитвой должен был руководить Махди, а Иса стоять за его спиной, признавая превосходство ислама.
– Постою для пользы дела, – шепнул Эммануил. – Но первый и последний раз.
Наконец прогремело «Аллах Акбар!» Мы тщательно повторяли все за Эммануилом: все поклоны, молитвы и воздевания рук.
После салята вышли из мечети и пошли по городу. Видимо слух о нас уже разнесся (или по радио объявили). Нас встречала толпа. Движение перекрыли.
Жемчужины срывались с его волос, падали и подпрыгивали на асфальте. Здесь народ был менее религиозен и жемчуг подбирал (а может за тем и явились).
Мы шли по современному проспекту, правда, не такому широкому, как в Европе. Народ тоже был весьма европеизирован. Я не увидел ни одной женщины в чадре. Зато все в платках. Мужчины часто в европейских костюмах. Но восторга толпы это не уменьшало. Верно, европейское влияние глубже костюма не проникало.
Было пыльно и жарко.
Мы направлялись в тихую часть города. Появились кедры и кипарисы. Тень, тишина. Современные дома сменили ровные стены без всяких украшений, только вход. Здесь, в одном из старинных домов и жил Величайший шейх Ибн-ал-Араби.
Мы остановились у стены, сложенной из желтого камня, кое-где с вкраплениями черного. Смотрелось красиво. Почти как орнамент.
Нас пустили во внутренний двор, напоминающий сцены из «Тысячи и одной ночи». Мозаичные панно с каллиграфическими надписями на арабском, фонтан в центре, тенистые деревья. Величайший шейх беден не был. Автор нескольких сотен произведений, и, по крайней мере, одно из них «Геммы премудростей» в исламском мире знал каждый сколько-нибудь образованный человек. Слава на некотором уровне вполне конвертируется в твердую валюту (ну, по крайней мере, в динары).
Эммаунил прошел в дом один. Мы остались ждать.
Здесь же толпилось несколько муридов Величайшего шейха. Мы завели разговор, который с их стороны сводился в основном к восхвалению учителя. Кого он излечил, кого утешил, кому помог разбогатеть. Последнее было неожиданно для христианского слуха. Чтобы святой потакал богатству?
Принесли чай и сладости. Слишком сладкие. Близился полдень. Гостей не забыли. Подали еду. Слишком жирную.
Из муридов к этому времени остался один. Его звали Идрис Султан и был он из Египта. Суфий конечно.
– А вы знаете, что рыцари храма не имеют никакого отношения к Храму Соломона?
– Как это?
– Все их церкви построены в подражание не Храму Соломона, а Куполу Скалы49.
– Они другого не видели. Храм Соломона давно уже был разрушен.
– Более того, суфийского учителя Ма'руфа Кархи называли «сыном Давида», как библейского Соломона, потому что он был учеником суфийского учителя Дауда-ат-Гаи. Именно к суфиям и восходит традиция тамплиеров.
– Хм…
– Благодаря суфийскому влиянию возник Францисканский орден. Франциск начинал свои проповеди с приветствия «Да будет мир божий с вами!» – это явно арабское приветствие.
– Ага! «Pax vobiscum» – тоже арабское приветствие.
– Что вы сказали?
– «Мир вам» по латыни.
– Вот! Вот видите! И здесь арабское влияние.
– Более того, чтобы выбрать верное направление Франциск заставил своего ученика брата Массео вращаться вокруг своей оси. Явное влияние Ордена Мевлеви!
– Угу! Еще детская игра есть такая. Очень распространена в Европе. Тоже влияние дервишей?
– Да! Вот видите.
Это было забавно, но начинало надоедать. Я знаю, что Россия – родина слонов. Суфизм, похоже, тоже претендовал на всеобщее отцовство. В следующий момент он заявит, что рыцари круглого стола находились под влиянием суфизма, а Артур и Аттар – одно и то же лицо. Да, конечно. Алгебра, алмихия, Альдебаран, Альтаир. Артикль «аль» с головой выдает происхождение. Но остальное!
– Одного из суфийских учителей Зу-н-Нуна Мисри называли Королем или Владыкой Рыбы. Помните короля-рыболова из «Смерти Артура50», у которого хранился Грааль?
Поругаться мы не успели, потому что на пороге наконец появился Эммануил, который обнимал за плечи араба со взглядом бессмертного. Оба казались усталыми, более того измотанными. Я понял, что араб и есть Величайший шейх. Господь победил, но ему дорого обошлась эта победа.
Глава 7
Эр-Рияд мы завоевали без проблем. Нынешние короли были куда менее фанатичны, чем их предки, князья Дерайи51, бросившиеся завоевывать мир под знаменем нового (и единственно верного) учения единобожников или салафитов (чистых). Последний термин напомнил мне о катарах, но эти были куда агрессивнее и в свое время дошли до Ефрата. Но там не задержались. Официальный ислам объявил их еретиками, и на этот счет была отдельная фетва.
К исламу Мувахиддун относились примерно также как пуританские секты к католицизму. Признавали только Коран и раннюю сунну. Учения богословов и мазхабы отрицали, хотя на деле находились под влиянием самого буквалистского, ханбалитского мазхаба. Понятно. Если в Библии сказано, что небо – твердь, значит твердь, и нечего здесь думать. И звездочки к нему прибиты, а поверх хрустального купола – вечные воды (потому и голубое), а внизу – плоская земля.
Салафиты сходили с ума несколько по-своему, поскольку буквально толковали не Библию, а Коран. И если в Коране сказано, что Бог сидит на престоле – значит, есть престол и есть, чем сидеть. Я по ассоциации вспомнил фреску Микеланджело в Сикстинской капелле, на которой Бог-отец повернут к публике как раз тем местом, которым следует сидеть на престоле.
Но это детали. Я понял, с кем мы имеем дело.
А еще с отцом-основателем движения случился один конфуз – а именно, он умер. Конечно, последователи утверждали, что его отравили враги. Но все равно как-то несолидно для святого умереть во цвете лет. Традиционные мусульмане его святости не признавали. И на этот счет тоже существовала фетва: «О том, можно ли считать Мухаммада абд-аль-Ваххаба52 вали53?» Ответ был однозначным: нельзя.
Слава Богу, нынешние короли Аравии заботились более о ценах на нефть, чем о религиозных истинах. А потомков основателя секты Абд-аль-Ваххаба можно было не принимать в расчет, поскольку они давно утратили власть, даже духовную. Короли стали и имамами, и
улемами54, и кади55.
Эммануил обещал за нефть все-таки что-то заплатить, и даже вложить деньги в разработку новых месторождений – и это решило дело.